Об учёных, судьбах и случайностях

Шэнь Цинцю был склонен к отклонениям ци, это не было тайной и даже было известно другим сектам; однако, это отклонение ци отличались от других сильной лихорадкой в течении трех дней, которая не желала уходить ни с редкими травами, ни с лечением, ни с попытками успокоить бушующую беспокойную ци, как бы ни старался один из лучших врачей современности. Му Цинфан говорит своему лидеру секты быть готовым к неизбежному, но Юэ Цинъюань не готов принять подобного, оставаясь у чужой постели день и ночь, боясь и желая держать чужую руку в своей, как много лет назад (ему бы не позволили, он знает это). Пока, в один момент, все не прекратилось. Шэнь Цинцю проснулся, однако, он не вставал и даже не реагировал, казалось бы, в течении пары минут он даже не дышал, пока тяжело не закашлялся и не хватал ртом воздух, держась рукой за грудь, дыша громко и выглядя сбитым с толку. Если бы Юэ Цинъюань не знал, то решил бы, что на какие-то мгновение его шиди мог забыть, что ему нужно дышать и удивлялся этому. Но вместо этого, он выбежал за Му Цинфаном. Как ни странно, тело Шэнь Цинцю было в пределах нормы, его ци успокоилась, даже, казалось бы, пришло в равновесие, сравнимое с водной гладью, но разум… к их сожалению, первое, что ответил им Шэнь Цинцю, глядя на них острыми анализирующими зелёными глазами, было: — Кто вы?

***

Их шизунь… изменился. Сложно сказать, в лучшую или худшую сторону; в каких-то моментах мужчина остался неизменными, как, например, чтение свитков и книг (пускай и в каком-то пугающие количестве, когда стопки превосходят человеческий рост), а в каких-то едва ли узнаваем, как, например, равнодушие во взгляде, вместо затаенной злости. Их шизунь всё ещё холоден, всё ещё возвышенный бессмертный, на которого они могут лишь изредка смотреть издалека, и, возможно, всё ещё всегда недоволен ими в чём-то, но… теперь шизунь говорит об этом. Шизунь говорит в чём их ошибки, шизунь заставляет их искать свои ошибки, шизунь заставляет объяснять причины того, почему они поступили так, а не иначе, шизунь заставляет их высказывать ему весь их мыслительный процесс, а потом разбивает его в пух и прах непрактичностью и нелогичностью, но без яда и остроты, которые были раньше. Шизунь также даёт им наказания, но теперь и проверяет, что они исправились. И, как ни странно, взгляд их шизуня стал только тяжелее и мрачнее, чем раньше, что не может не пугать. По этой причине, например, издевательства над другими (Ло Бинхэ; это всегда был только Ло Бинхэ) были запрещены.

***

Ло Бинхэ чувствует руку шизуня на своей голове и едва сдерживает слёзы; он ждёт наказания, которого не следует, он думает, что получил счастье за свои несчастья, и он боится, что после этого последует ещё больше несчастий, что вся его удача израсходована на столетие вперёд. Шизунь спрашивает его знакомым голосом, но теперь более смиренным, более мягким, более подходящим для утешения: почему ты плачешь, дитя? Ло Бинхэ глотает слёзы, он давится рыданиями, держа в мозолистых от работы по дому руках новое руководство по совершенствованию, не поднимая глаз, не смея и боясь; он благодарит, он может только благодарить. Шизунь повторяет свой вопрос — теперь шизунь спрашивает, спрашивает и спрашивает, никогда не оставляя недосказанностей, когда дела касаются его и других учеников. Шизунь называет их беспечными детьми, и говорит, что за ними нужно хорошо присматривать. Ло Бинхэ отвечает ему; он боится: боли, правды или того, что всё хорошее просто исчезнет — а может, всего сразу. — Иногда, — произносит шизунь более тихим голосом, Ло Бинхэ по-прежнему смотрит на свои колени, всё ещё держится за руководство в своих руках, стараясь равномерно дышать, остро ощущая мягкую подушку для колен и чувствуя запах бамбукового домика шизуня в вперемешку с неестественным запахом соли (Ло Бинхэ вырос рядом с рекой, но он знает, как пахнет океан), — плохие вещи случаются, потому что случаются. Иногда люди, которые не были довольны жизнью, не были рады тому, что им уготовано, не были одарены добром хоть от кого-то или чего-то на своём пути, могут отобрать или украсть счастье у чужого. Они могут задаваться вопросом: «как они могут быть счастливы, если я не могу?» И такие люди совершают зло, — голос его шизуня неопределённо, но знакомо ломается в сторону гнева, это тот голос, к которому Ло Бинхэ привык; это то, каким он слышал шизуня всегда, и его тело замирает, испуганно глядя на свои ноги, в ожидании и преддверии удара, который он не получает. Вместо этого рука на его голове становится ласковее и нежнее, медленнее и осторожнее. — Иногда добро тоже случается, когда ты этого не ждёшь. Без причины. Без чего-либо. В месте и моменте, от которых ты этого никогда не ожидаешь. От людей, которые могли причинить тебе боль, — сердце Ло Бинхэ замирает, когда рука уходит от его волос. — И этому мастеру нет оправдания в том, что было, — Ло Бинхэ вскидывает голову, готовый опровергнуть эти слова, но спотыкается об тяжёлый взгляд зелёных глаз, которые не может назвать иначе, чем мёртвыми. — Ученик Ло имеет полное право ненавидеть этого мастера; это то, что ты чувствуешь, и не нужно менять это только потому что этот мастер стал вести себя по-другому. Здесь не было испытания или скрытого мотива. Это случайность, с которой ученик Ло должен научиться жить. Ло Бинхэ продолжает плакать, не в состоянии осознать урок, который он получает.

***

В редкие ночи, тёмные и зимние, холодные и ветряные, Шэнь Цинцю садится перед небольшим прудом на Цин Цзин; крошечный и едва ли содержит что-то большее, чем декоративных, обычных, но незнакомых ему, рыб. Шэнь Цинцю смотрит в своё отражение, едва одетый, чувствуя холод, который кажется ему родным, и игнорируя то, что это могло бы навредить его здоровью. В отражении воды — и только воды — он видит другое лицо с золотыми глазами, и думает, действительно ли ему стоит прожить жизнь учёного, как он когда-то мечтал? Мертвец в живом теле чуть усмехается, выдыхая морозный пар изо рта: — А о чём мечтал ты, Шэнь Цинцю?.. — спрашивает Бедствие, когда рябь меняется на его нынешнее лицо; конечно, он не получает ответов. Хэ Сюань никогда не хотел быть тем, кто крадёт чужую судьбу.