Последний раз

Если у Саши и была возможность как-то повлиять на всю ситуацию в целом, он не решился воспользоваться ни одним из своих шансов. Ни оправданий, ни извинений, ни эмоций. Он просто всё стерпел. Где-то в груди что-то страшно колотилось, конечно, сердце облилось кровью, и не один раз, но Поручику о том знать было не обязательно. Леонтьеву казалось, что тот всё понимает и чувствует за него. Его боль, его стыд, его страх. Они же всё-таки любят друг друга. По крайней мере он был в этом уверен.

***

Снег тихо и так печально хрустит под ногами, будто говорит о чём-то пожёванным своим несуществующим голосом. Ботинки оставляют на нём такие рваные и спешные следы, Леонтьев сильно спешит, он промёрз до костей, и ему очень сильно хочется поскорее вернуться домой и быть согретым. Он предвкушает, как станет готовить что-то вкусное на ужин для своего самого любимого и дорогого человека, как тот его обнимет со спины, пока он будет стоять у плиты. Нельзя медлить ни минуты, он очень хочет быть согретым и залюбленным донельзя, потому почти бежит, задыхается, на льду порой поскальзывается и чуть ли не падает, но не тормозит, ибо руки с тяжёлыми пакетами совсем замёрзли, их хочется подставить для тёплых поцелуев поскорее. На лице расцветает радостная, но немного усталая улыбка, день у Леонтьева не задался в общем, но всякая проблема казалась ему не такой уж и страшной. Он привык к тому, как протекает его жизнь на работе, он привык из последних сил выполнять все свои важные функции, потому что он человек такой, собранный, немного тревожный и очень ответственный. Его не пугает всё, что происходит с ним вне дома. Ведь когда он вернётся, точно найдёт поддержку и тепло в самых родных объятиях, они сейчас очень нужны, в любимых руках всё снова станет хорошо, даже ещё лучше. Ожидание и предвкушение такого радостного момента не даёт негативу и шанса остаться. Леонтьеву помогает избавиться от него просто одна только мысль о том, как дома ему снова станет хорошо. На душе уже ничего не скребёт, он изо всех сил несётся по заснеженной улице, плевать даже на снег и ветер, погода не важна, к тому же, чем быстрее он будет бежать, тем скорее холод закончится. Глазки его блестят такой нежностью, искрятся любовно, хотя губы и дрожат из-за мороза, пробирающегося под слои одежды. Он торопится, очень торопится, не смотря на то, что стекла в очках усыпаны снежинками, которые тают и превращаются в мешающие капли. Он и с закрытыми глазами найдёт дорогу домой, она изучена очень хорошо, каждый метр пути, как родной, ему кажется, что вся его жизнь всегда состояла в том, чтобы ходить именно этим маршрутом. В пакетах иногда что-то громко звякает и шуршит, особенно когда Саша поскальзывается и едва удерживается на ногах. Он принесёт сейчас всё это домой и обязательно сварганит самый-самый лучший ужин, самый вкусный, самый сытный, со всей своей любовью. Он стремится быть лучшим мужем, хоть никогда и не сможет стать таковым по документам. Ему важна совсем не печать в паспорте, которой никогда не будет. ему хочется быть лучшим супругом для своего мужчины в деле, чтобы Сашу за это сильно-сильно любили, целовали и любовно хвалили каждый раз, осыпая комплиментами его стряпню. Так хорошо ему спешить, суетиться, торопиться, чтобы поскорее оказаться в своём личном раю, он привык называть это именно так, хотя для остальных махонькая квартирка в хрущёвке со старым ремонтом, пожелтевшими обоями, деревянными полами и рамами окон покажется премерзким пристанищем. А Саша сердечно любит эту квартиру, любит массивную железную дверь, любит старую газовую плиту, пыльный диванчик, железные пружины в кровати, жёлтый свет лампочек и запах нафталина, исходящий из древнего шкафа прабабушки. Всё это является для него личным раем, и лучшее придумать сложно. Потому что это место пропитано воспоминаниями о лучших событиях в его жизни. Плохого он не помнит вовсе. Как не решится порыться в воспоминаниях, освежает только самые радостные, когда ему было лучше всех, когда он чувствовал себя самым живым и счастливым. Снег скрипит всё сильнее, когда он приближается к нужному подъезду, сновится ещё легче, можно сбавить ход и отдышаться, чтобы не выглядеть как какой-то беглец. Пакеты с продуктами становятся всё тяжелее, ручки под достаточно большим весом давят и натирают ладони немного, от чего они краснеют и кожу слегка покалывает от встречного морозного ветра. Саша ставит пакеты на землю, одной рукой сильнее стягивает края копюшона своей болотного цвета парки, чтобы ветер поменьше дул ему в шею, а второй рукой ищет заветную связку ключей в кармане. Из носа течёт из-за легкой простуды, которую он заработал недавно, но это не удивительно при таком морозе. Его слегка лихорадит время от времени, но это не страшно. Ничего уже не страшно. Вот сейчас всё станет очень хорошо, стоит ему только открыть дверь подъезда и добраться до нужного этажа. Дома он возьмёт свой любимый тонкий колючий плед и прямо с ним на плечах возьмётся за готовку. А сзади обязательно подкрадётся Щиголев, обнимет за талию, прижмётся вплотную, согреет, улыбнётся, поцелует в щёчку и приторно нежным голоском спросит о том, как прошёл день. Эти мысли заставляют Сашу улыбаться ещё шире, вытирая сопли краешком рукава, как ребёнок. Вот вот он будет дома и всё будет хорошо. Обязательно будет.

***

Губы невыносимо скучают по поцелуям. В памяти резко и контрастно всплывают те воспоминания, в которых его губы, дрожащие сейчас от холода, были согреты теплом чужого дыхания. Когда Щиголев робко и осторожно зацеловывал его уста, да так, что они становились припухшими и совсем красными, будто Саша пользовался пигментированной матовой помадой. Это было даже немного смешно для его в целом мужественного лица, губки после такого были похожи на детские или женские, но, чёрт возьми, как же это было приятно и здорово. Леонтьев помнит эту нежность, ту самую, которая была ему всегда нужна, хотелось её получать от любимого человека, которого он с огромной гордостью называет своим мужем, но никак не другом, парнем или сожителем. Они с Шурой мужья, по крайней мере у Саши в голове. Саша очень хочет, чтобы любимый снова поцеловал его с той же заботой и трепетом. Чтобы насытил его всего целиком уютом и нежностью своей дурманящей. Чтобы прямо сейчас он выбежал из подъезда, моментально протрезвел, подошёл сзади, тяжело дыша, положил руки на плечи, стряхнул с них снег, согрел, успокоил. Мог бы молчать, не извиняться, Саше это совсем не надо. Только бы ещё раз поцеловал прямо в губы. Они же сейчас совсем холодные, потрескавшиеся, обветрились на морозе и преобрели ледяной синий оттенок. Как в детстве, когда слишком долго купаешься в речке и не замечаешь, как замерзаешь, а мама с ужасом сообщает о том, что губы синие, и заботливо укутывает в полотенце. Вот бы Шура сейчас принёс какой-нибудь плед... Слёзы всё быстрее и с новой силой бегут по щекам, небольшой след от пощёчины саднит только сильнее, когда на него попадает солёная жидкость, становится только холоднее, когда по лицу нещадно бьёт морозный ветер. Саша чувствует себя брошенным, будто невинный щенок, который чем-то не смог угодить хозяину. Он вроде ничего такого не сделал, но чем-то заслужил всё-таки подобный эпизод, за что-то нужно ему посидеть в снегу, продрогнуть до костей, помучиться. Не верится, что это просто так. Саша пытается искать в себе что-то такое, чем он мог бы заслужить это наказание, чем мог провиниться, чем рассердил, чем он сам убил то любовное к нему отношение старшего. Признать тот факт, что Щиголев виновен, Саша не сможет никогда. Руки невыносимо скучают по прикосновениям. Перед глазами рисуются воспоминания о том счастье, какое Леонтьев испытывал в те недолгие минутки соприкосновения их рук. Шура крепко сжимал его ладони, гладил их, всегда с разными целями, но неизбежно одинаково это ощущалось. Он мог успокаивать этим, мог поддержать, мог даже сказать что-то без слов, одним лишь движением. Саше так боязко и одиноко, хочется, чтобы руки, дрожащие и заледеневшие, снова окащались в чужих, пусть бы даже он сжимал их до боли. На задворках сознания вдруг промелькнула мысль от одного из его "я". Мысль страшная, пугающая, которая заставила глаза жмуриться, тело целиком трястись, а болезненные полустоны вырываться из грудной клетки один за другим страшной, тоскливой чередой. Мысль, от которой слёзы проливаются с новой силой, затапливают полностью щёки, заставляют намокнуть рукава любимого свитера, падают на ослабевшие острые коленки и впитываются в тонкую ткань. "Придётся вернуться. Рано или поздно придётся вернуться обратно. Ты не можешь сидеть здесь вечно!" — Не хочу! Нет, я не хочу, — руками Саша закрывает лицо, он не хочет видеть свой двор, усыпанный нежным снежком, он не хочет видеть света фонарей, не хочет знать, где он, ведь когда он знает, он так же понимает, как ему вернуться. Он хочет потеряться в этом мире и просто не найти дороги назад, забыть о её существовании, — Не хочу... — голос его надорванный, беспомощный, ослабевший от сильного крика. Раньше он не кричал никогда, даже если удары кулаков очень сильно приходились по самым разным частям тела. Да, плакал, да, дрожал всем телом, боялся до невозможности, скулил, но не кричал. Чтобы соседи не знали о том, что происходит. Чтобы не знал никто, чтобы не пришли Сашу спасать, чтобы у Шуры не было проблем. Шурочка ведь хороший сам по себе. Самый лучший, самый любимый, самый самый. Он не заслуживает наказания, ни в коем случае, нет, Саша никогда не даст его в обиду. Он скорее сам себя на верную смерть отдаст, чем позволит этому миру обидеть его мужа. В это мгновение, когда по телу неприятно бьёт ветер, когда снег усыпает всего Сашу целиком, когда обидно, страшно и больно, хочется Щиголева возненавидить всем сердцем, но от чего-то не получается даже просто разозлиться. Саша только любит, любит сильнее, чем раньше, но не того пьяного Шуру с безумными, пьяными, остервенелыми и мутными глазами, от которого он убежал. Он любит другого Шуру, хорошего и доброго, осторожного и обходительного, тёплого и светлого. Того Шуру, в которого однажды довелось бесповоротно влюбиться, того, что лелеял его так долго. Тот Шура отнюдь не мог поступить с Сашей таким вот образом. А значит, что в квартире и не Шура вовсе. Там кто-то другой, но этот кто-то совсем скоро пропадёт, он исчезнет, а настоящий обязательно вернётся на своё законное место, как бывало и раньше. Саша вернётся обратно совсем скоро. Да, он скоро откроет двери и увидит там любимого, бросится в его объятия, расскажет о том, как этот неизвестный лже-Шура обижал его, и тот обязательно пожалеет, погладит по голове, чмокнет в лоб и пообещает, что этого больше не будет. Леонтьеву уже хочется скорее подняться, только вот что-то ноги не сдвигаются с места. Устал он от этого всего. Но ничего. Он посидит ещё немного, а потом пойдёт домой, как только сил наберётся. Вот, ещё минутка... Дворик безлюдный, однако не совсем пустой. С работы возвращается соседка, уже пожилая женщина, укутанная в плотное зимнее пальто, с тёплой меховой шапкой на голове, с авоськой в руке. Идёт себе беспечно домой, но стоит ей увидеть знакомого юношу на ступеньках, целиком посиневшего, дрожащего, в снегу, как взор её сменяется. Она ведь его знает. Весёлый и вежливый мальчик, как она его называла в обществе других таких же пожилых женщин. Всегда поможет, чем сможет, отзывчивый, весёлый, заботливый. И непонятно ей совсем, что же такого могло случиться, чтобы солнечный парень промерзал у подъезда без верхней одежды. — Сашка, ты что-ли? — голос её едва не дрогнул, шок пробрал всё тело, и волосы под шапкой непроизвольно зашевелились от ужаса. Такого не увидишь и в страшных снах. Словно мертвец сидит он на бетонных ступеньках, а щёки и глаза так рдеют, будто и не от мороза. Не знает ведь женщина о том, как он плакал, да и не понятно это в тусклом свете вечерних фонарей. — Здравствуйте, Наталья Николаевна, — Сашка вскакивает с места, как животное, которому на хвост неосторожно наступили, кусает губы, лицо вытереть незаметно пытается, улыбается натянуто, истерически так, только бы она не подумала неладное, только бы не разнервничалась. Бедная-бедная старая женщина, будет ведь пить лекартва от давления ещё интенсивнее, и всё это из-за Сашки непутёвого, нужно ведь было ему здесь усесться. Винит во всём себя, в каждой мысли, в каждом слове, каждой клеткой совственного тела себя проклинает и ненавидит, ни разу не проклинает Щиголева при этом. — Что с тобою? Может случилось что? — понятно ведь, как день, что случилось, но кто же ей о том поведает. Она делает шаг к юноше, но он инстинктивно шагает назад, иначе догадается ведь обо всём, точно догадается, ох уж эти проницательные пристарелые дамы, куда ни ткнутся, везде окажутся правы. — Нет, всё нормально, — Саша активно машет головой, топчется на месте, ибо стоит ему замереть, как всё тело содрагается в страшных приступах, хворых приступах, болезных и тяжких. Ещё минуту назад казалось, что встать со ступенек будет невозможно, но в момент, когда появилась эта женщина, силы будто переполнили его. Хотелось бежать. Бежать от неё, как можно быстрее, скрыться где-то. Пусть уж лучше посчитает его странным, чем увидит в нём жертву домашнего насилия. Этой славы Сашке не нужно. Он и сам себя жертвой не считает, ни в коем случае. Всё это просто недоразумение. Очередное. И оно разрешится, очень скоро, и всё станет хорошо, вот увидит ещё Наталья Николаевна, как Сашка снова станет счастливым и беззаботным. А пока он смутно и смазанно с нею прощается и отходит в сторону спешными шагами. Она ему в след смотрит только, видно понимает, что бесполезно это, идти за ним, изловчится ведь и убежит, молодняк. Потому она вздыхает глубоко, так тяжко, хмуро косится на фигуру парня, но открывает двери подъезда и изчезает за ней. Сейчас у Саши нет никаких сил объясняться и оправдываться, он хочет упасть в сугроб и умереть прямо в нём.

***

Когда Поручик его обнимает снова, он чувствует себя хорошо. Опять так же хорошо, как и до этого. Ему тепло и уютно, когда пальцы бережно сжимают его бока и прижимают поближе. Ему снова не страшно, когда он смотрит в трезвые карие глаза Щиголева, он находит в них извинения и искреннее желание искупить вину. Саша улыбается, хоть и очень несчастно, но зато искренне. Он его прощает. Конечно прощает. Хоть и понимает, что это повторится снова когда-нибудь. Может быть завтра, может быть через месяц, но неизбежно придётся снова это пережить, как и раньше. Щиголев клянётся каждый раз, что это последний. И Леонтьев очень хочет ему верить, однако опыт показывает, что это будет повторяться снова. Но сейчас он его прощает, обнадёживая себя мыслью о том, что это и правда последний раз. Так ему будет спокойнее жить дальше, без ожидания нового удара. Так проще. Жить и верить в лучшее, хотя лучшего у него в судьбе не предусмотренно. Шуру он всё равно любит, за все те синяки и ссадины, которые тот оставил на его теле, зажившие или свежие. Он его всё-равно любит. И искренне верит, что тот любит ответно.