Уходя ко дну

Была у них одна забава, ну как у них, у Дазая. И забава такая же поехавшая и безумная, как и ее изобретатель. Ну прям таки подстать ему. А заключалась она в том, чтобы лишний раз подставлять под удар напарника, а точнее Чую. Дазай вообще только с ним такое и проворачивал. В первые разы ещё можно было списать на небольшую случайность, к примеру: случайно коснулся его, именно в тот момент, когда враг выстрелил, случайно подтолкнул в сторону вражеского ножа, возможно случайность, а возможно мелочное вымещение обиды за подножку или очередной синяк со сломанной рукой. В любом случае это было далеко не на каждой миссии, да и особой регулярности не имело. Между первым и вторым такими случаями прошло что-то около одного сезона. Потом срок сократился до месяца, потом три месяца, Дазай словно разведывал, пытался распробовать новую игру. У Чуи было плохое предчувствие, но он решил, что все это резкий приступ паранойи. Каждый раз он просто тряс Дазая за ворот, крыл всеми ругательствами, которые только знал, придурок же только улыбался и дразнил. Потом срок сократился с месяцев до пары недель. Как-то они попали под перекрестный огонь, когда Чуя с помощью гравитации убил большинство стрелков и ряды пуль поредели, Дазай снова использовал обнуляющее касание на нем. Это стало его любимым способом, впрочем, он был самым доступным. Чуя не успел ничего сделать и получил несколько пуль, повезло, что они оказались сквозными, но жуткой боли, пронзившей тело, это не отменяло и уж тем более не уменьшало. Он оттолкнул руку Дазая, движения давались с трудом, тот, увидев растекающиеся пятна крови на плече напарника и ещё нескольких местах, легко разжал пальцы, рука опустилась, словно тряпичная, а единственный открытый глаз засиял нездоровым блеском. В тот раз Чуя просто отделался бинтами и парой швов, а Дазаю прочли лекцию. Спустя неделю снова пули, снова неожиданное обнуление дара, снова раны и кровь. На этот раз их оказалось больше и свинец из него Мори-сану ещё приходилось доставать пинцетом под сдавленное шипение. Чуя, поняв фишку, старался держаться как можно дальше от Дазая настолько, насколько позволяла ситуация. Но ран становилось лишь больше. Накахара не учёл того, что миссии разрабатывал Дазай, а что демоническому вундеркинду стоило просчитать очередной шаг так, чтобы слегка открыть напарника для врага? Да все равно что сложить два и два. Голос в микрофоне отдавал приказ — Накахара его исполнял. Нельзя было угадать, когда именно приказ был рассчитан с учетом игры, а когда нет. Но раны никогда не угрожали жизни по-настоящему. Чуя мог бы вступить в игру, хотел бы он так себе сказать. Однажды он правда попробовал: краем глаза увидел, как противник целился в Дазая. Он знал, что тот точно заметил и успеет извернуться так, чтобы важные органы не задели. Слишком уж живучий гад, так просто никогда не попадётся. Но когда прозвучал выстрел тело само двинулось в ненужную сторону, секунда и Чуя уже заслонил напарника собой. Гравитация обнулена. У Накахары рябит перед глазами. Он начинает падать, но его подхватывают за талию, новая вспышка боли, случайно ли, но Дазай накрыл ладонью именно то место, куда попала пуля. Судя по ощущениям она так и осталась в теле, глубоко впившись, царапая изнутри при каждом движении. Она была все ещё горячей. Все вокруг плыло, а в ушах лишь продолжительный писк. Чужие пальцы давят прямо на рану, кровь бежит сильнее. Накахара вскрикивает от новой волны боли, лишь на мгновение взгляд выходит сфокусировать. Дазай жадно смотрел на его бок и собственные пальцы с бинтами, успевшими пропитаться чужой кровью. Его взгляд — бездна. Кровавая, темная, жадная, тянущая свои руки прямо к Чуе. Пожирающая вместе со своим владельцем и его. Пальцы снова впиваются в кровавое пятно и Накахара отключается. Первое, что он видит перед собой очнувшись — это противно-белый потолок госпиталя. Мониторы пищат, игла капельницы с кровью больно впивается в руку. Накахара закрывает глаза с медленным выдохом, стараясь никак не тревожить рану. В темноте перед глазами снова предстает та бездна, она так и тянет к нему свои руки. С выписки проходит неделя. Снова миссия для двойного черного. На этот раз Накахара отделался сломанной рукой. Дазай приходит навестить его. Он просто молча заходит и садится около больничной койки. Они не сказали друг другу ни слова. Дазай внимательно изучал гипс, о чем-то глубоко задумавшись. Бездна сверкнула недовольством, а Чуя готов поклясться, что никогда в жизни ему ещё так сильно не хотелось блевать. Всем следующим травмам обязательно сопутствовала кровь. Дазай приходил и молча сидел рядом. Со стороны кто-то вздыхал, что вроде и ненавидят, а в такие моменты не отлипают друг от друга. Так вот Чуя, слыша подобное, только нервно смеялся, протягивая руку к ещё не успевшим зажить шрамам. С каждым таким бездна становилась все ближе, ее руки уже дотягивались до его шеи, перекрывая воздух. Чем ближе — тем больше он ощущал холод, тем бледнее становился сам. Каждый раз, как только Накахара слышал шаги за дверью, как только ручка со скрипом поворачивалась, а на пороге снова появлялся Дазай, Чую пробивал озноб, будто разом, что его тело, что палату покидало любое тепло, стыдно признавать, но ему правда становилось страшно под жадно впивающимся в бинты на его теле взглядом. С каждым разом все более жадный. С каждым разом все более темный. Желавший все больше и больше. Он хотел поглотить Накахару. Опустить на самое дно бездны, где есть только кровь и ее тошнотворный запах. Где везде его удерживали тени-руки и со всех сторон сверкал этот взгляд. Накахару трясло. Дазай растягивал рот в предвкушающей улыбке. В следующий раз рана была самая глубокая из всех, что были до этого, а к ней приложились и более мелкие. Теперь они правда казались мелкими. Совсем как какой-нибудь синяк или ушиб. Рваная на боку, не слишком глубокая на животе от выпада ножа: она не успела зажить должным образом с прошлого раза и открылась, пуля в бедре, тоже не новая, но продолжала неприятно ныть, хоть и вошла совсем не глубоко. Мори-сан только вздыхал. Накахара уже слишком устал, чтобы просить сменить ему напарника или хотя бы не впускать его — он просто найдёт другой способ зайти, уже проверено. Все чего он хотел — это просто заснуть, желательно как можно быстрее, заснуть и не видеть ничего. Ни бездны. Ни крови. Ничего. Бог ли или что-то другое сжалилось над Чуей, но он правда заснул, Дазай не приходил к нему днем. Шорох, скрип открывающейся двери, стук туфель. Чуе не надо открывать глаза, чтобы понять, кто пришёл. Да и если открыть ничего не увидишь, кроме сплошной темени, может быть, только луна слегка озаряет палату. Накахара не хочет знать, не хочет открывать глаза. Вместо этого он продолжает притворяться спящим зная, что это бесполезно. Будто бы Дазай ещё не понял, что он проснулся, как только послышались отдалённые шаги. Чуя прислушивается, без зрения все остальные органы чувств обостряются. Ему холодно. Тихое шуршание ткани, Дазай стягивает с него одеяло. Чужая рука залезает под рубашку, коже слегка щекотно. Нащупывает бинты, оглаживает место раны, затем задирает рубашку до груди. Чуя чувствует, как он скользит по бинтам кончиками пальцев, словно в поисках чего-то. Он теряется во времени, полностью концентрируясь на касаниях, каждое из которых отдаётся обжигающим льдом. В этот раз внутри что-то буквально кричит и мечется, пытаясь изнутри сломать ребра, вырваться наружу, лишь бы сбежать отсюда подальше. Дазай удовлетворённо вздыхает, а бинты ослабевают, их нетерпеливо разматывают, то случайно запутавшись пальцами, то потянув не туда. Раны свежие. Трение бинтов, их подергивание — абсолютно все отдаётся тупой болью. А Чуя только и делает, что скрипит зубами. А Дазай наконец-то получает доступ к свежим швам. Мгновение другое Чуя ничего не ощущает, кроме противного сквозняка, коснувшегося все ещё раздражённого участка кожи, насколько он помнил, покрасневшего около швов. Он знает, что Дазай все ещё тут. Он натурально чувствует его взгляд кожей. Тот самый, полный жадности и непонятного желания. Боль. Чуя готов кричать, но вместо этого лишь закусывает губу. Дазай давит на рану, прямо в месте, где ее стягивают швы. Давит, давит, давит. Проверяет в каком месте больнее. Накахара только сильнее зажмуривается. Чувствует, как собственная кровь стекает по коже. Она горячая. Это единственное, что сейчас дарит ему тепло. Это единственное Дазай с упоением подбирает пальцами. Снова проводит по уже открывшейся ране, по расползавшимся швам. У Чуи звезды перед глазами. Он забывает как дышать, душа в себе крики. Чувствует, как Дазай размазывает по животу кровь. Ногтями «случайно» задевает один из швов. Чуя готов взвыть. Во рту появляется металлический привкус — прокусил губу. Небольшая струйка определённо стекает по подбородку. Не отрывая одной руки от швов, второй он подцепляет и каплю крови на подбородке. О боже, Чуя готов отдать что угодно, лишь бы это закончилось, но он не делает ничего, тело сковывает этим холодом. Он боится бездны. Боится смотреть в глаза Дазаю. Палец перемещается на губу, очерчивая ее. — Чуя. Голос, прорезая тишину, кажется криком, хотя на самом деле это был лишь еле слышимый шепот, но уши все равно закладывает. — Чуя. На этот раз тон тверже. Требовательнее. Заставляет себя слушать и внимать каждому слову или звуку. — Чуя, открой глаза. Накахара жмурится только сильнее. И тут новая вспышка боли — Дазай снова впивается пальцами в рану на животе. Кровь идёт сильнее. — Чуя. — в шепоте небольшой хрип, желание перемешалось с угрозой и отказом в неповиновении. — Глаза. Времени на внутренние споры с собой нет. Швы расходятся сильнее. Времени вообще нет. Накахара громко сглатывает, Дазай следит за тем, как дёргается его кадык. Он собирает последние силы и выдавливает из себя совсем тихое, хриплое от долгого молчания и боли, совсем по стыдному сиплое: — Хватит. Глаза все ещё закрыты. — Что? Чуя снова сглатывает. Он больше не выдержит. — Хватит, Дазай. Я устал от твоих игр, правда устал. — Ты все ещё не открыл глаза. — Я не хочу. — Чуя, смотри на меня. Шумный выдох и он все-таки открывает глаза, медленно фокусируя взгляд. Не так темно, как могло бы, комната и вправду оказалась наполненной лунным светом. Как луна отражала свет солнца, так и глаза Дазая отражали ту самую бездну, что теперь преследовала Чую. А на дне ее цвели алым кровоцветы. Питались кровью, наполняли ей бутоны, распускались. Цвели, цвели, цвели. Бесчисленное количество штук. — Не закрывай глаза, не отводи от меня взгляд, смотри. И он смотрит. Впивается взглядом в саму бездну. Теряется в ней. Горло по-прежнему сдавливает комок. Ему дурно. Голова кружится. Дазай ещё раз проводит пальцем по губе, с уже успевшей присохнуть кровью. Медленно наклоняется. Проводит языком, слизывая ее. Целует, сначала пробуя, сминая губы, затем уже кусает, кусает сильно, снова до крови. Мажет языком и проталкивает его между чужих губ. Все время смотрит. Не закрывает глаза ни на секунду. У поцелуя металлический привкус. Вкус собственной крови, жадный взгляд бездны, ни на мгновенье не отпускающий, не давая вздохнуть. Чуя перестаёт понимать, как дышать. Он готов поклясться, что его сейчас вырвет от этого вкуса прямо в поцелуй. А взгляд напротив становится лишь темнее, лишь ненасытнее. Он прокусывает губу Дазая в ответ. Их кровь смешивается. Тот смеется прямо в чужие губы, не отрываясь. А второй рукой продолжает очерчивать раны. Ни на одну секунду это не становится приятным. Лишь боль. Лишь кровь. Лишь темнота и красные разводы с пятнами перед глазами. И Чуя тонет. Тонет в бездне, идёт на самое дно, где нет ни единого луча света, только тьма и алые кровоцветы в лужах крови. Она поглощает его, он задыхается, но хоть пошевелиться, попробовать выплыть наверх — не в силах. Лишь всматривается. Не отводит взгляда. Дазай отстраняется, слизывая кровь с прокушенной губы, и свою, и Чуи. Он смотрит в глаза напротив, видит отражение собственной бездны, наслаждается. Завороженно выдыхает прямо в губы. Он наконец-то отрывает вторую руку от швов, перепачканную в крови, и обхватывает лицо Чуи двумя руками, гладит щеки, ещё больше размазывая кровь, прислоняется лбом к его лбу. Лишь смотрит. На секунду, лишь на одно мгновение, Чуя видит что-то между болью и радостью, но эти призрачные отголоски быстро смывает собой бездна. Дазай в последний раз наклоняется, тычется в уголок губ напротив своими, коротко целует губы, проводит линию от подбородка до шеи. Опускается ещё ниже, аккуратно, почти нежно, целует окровавленные швы. Пару секунд так и замирает, прислонившись к ним губами, и наконец-то встаёт. За окном уже начинает медленно подниматься солнце, но его лучи будто бы обходят окно именно в эту палату. Дазай идёт к двери, последний раз оборачивается, изучает взглядом, пытается запомнить, все ещё жадный, но все-таки уходит. Чуя наконец-то может дышать, но ему все так же холодно, безумно холодно, а дыхание бездны так и не отдаляется. Когда в палату заходит Мори, он кричит и ругается, созывает всех медсестер, чтобы поменять окровавленную постель, говорит что-то об инфекции, хотя видит, что его не особо-то и слушают, накладывает новые швы, но так ни о чем и не спрашивает.

«Если ты долго смотришь в бездну,

то бездна тоже смотрит в тебя.»

Фридрих Ницше