"Прозрачное вино"

Лаэрту находиться среди белых стен было трудно. Они душили его, выворачивали руки и ноги, а разум с силой сжимали. Каждый гобелен что-то шептал, их эхо било в спину огромными кулаками, каждый размером с какой-нибудь золотой щит. Этот дрянной белый цвет больно ударял в глаза, точно когда-нибудь заставит его ослепнуть. Смотря на очередной гобелен, царь то ли усмехнулся, то ли горько хмыкнул — на ткани изображён был рыжеволосый воин, точно уже с щетиной, за спиной которого взмахивала огромными крыльями сероокая сова. На голове воина покоился лавровый венок, но из золота — символ власти. Но ведь врала дева, создавшая эту лживую красоту — сын его, Одиссей, мал ещё, чтоб щетиной подбородок зарос, а венок только должен был в его руках быть — стать символом переходящей, а не устаявшейся временем власти. Глупые умы, позабывшие значение каждого жеста и взгляда на гобеленах, каждого предмета и маленькой ниточки! — Глупое создание глупого творца! — Тогда возмутился на весь длинный, как змея, коридор Лаэрт, ощутив, как чужие шаги кусают за пальцы с каждым своим приближением. Другое дело было поместье, окружённое широким навесом! Внутри не было кричащих ложь гобеленов, точно замышляющих что-то против него, а трещины ранили стены, от чего те не осмеливались тянуть свои твёрдые беллснежные ручонки к членам. Правда, пара смуглых мужей всё время трещины убирала, что с каждым днём они больше не крошились в злом рычании на пол. Они только гордо восклицали: «Сжать! Сжать! Сжать!», желая напугать царя скорой местью за то, что он бил по ним ногами и руками, радуясь, что члены больше с силой не выворачивают. Во всём доме было пусто, пусть вещей тут было достаточно. В правом углу спрятался шкаф, хранящий в себе многочисленные свитки, в левом же — разметился ткацкий станок, давно покрывшийся пылью. Его Лаэрт протирать не разрешал никому, даже себе. Порой он мог просто смотреть на него, стоя без движения и даже без дыхания, будто пытаясь что-то или кого-то вспомнить. Но только в голове появлялась чья-то прямая спина, скрывающая то, что выходит благодаря рукам настоящего мастера за станком, то у мужчины начинала болеть голова. Чувство всегда, словно он — колокол, а что-то неизвестное — огромный молот, бьющий по нему и не дающий увидеть хоть что-то большее, чем эту спину. По центру стоял стол, на котором всегда оставалась фигурка коня. Царь не помнил, что она делает именно здесь или в общем во всём доме, но так было нужно, так было правильно. Она передвигалась от одного края стола — к другому. Так, что мужчина её не поднимал над столом, лишь заставлял дерево противно скрежетать, пока по нему прокатывалась эта фигура. Внизу у неё была лишь одна неровность — ножом было выцарапано сокращение имени. «ОД». После стола шли две двери, а после них — небольшой коридор, с обеих сторон которого было множество других дверей. Это были спальни, но Лаэрт не заходил ни в одну из них, даже в свою, куда его всегда провожали те же смуглые мужчины. Он оставался спать в беседке в саду, будь на улице жарко или холодно, будь то дождь или ветер. Ему нравилось там сидеть, ведь только оттуда открывался вид на море, обычно сверкающее в лучах в любое время и лишь однажды поменявшее свою привычную пустоту, когда корабль один за другим отплывал от берега. Их было двенадцать и их провожал попутный ветер. Кто-то говорил о том, почему же столько кораблей отплыли от острова. Да, точно же, говорил. Но кто же? И что же конкретно?... Больше лишь своего поместья Лаэрт любил большой сад, кажется, будто вечноцветущий и с вечным сладким ароматом. Сливы, похожие на крупные слёзы, что в любой момент могли свалиться прямо на макушку; отливающий янтарным и пурпурным виноград, лозы которого, чуть ли не подобно змеям, готовы были обвить лодыжки и пальцы рук. Спелые груши и яблони, точно из горячих лучей состоящие. Оливы и смоковницы, преклоняющейся перед царём, перед тем, кем выращены были. Дальше плодовитого сада лишь хорошее поле, работа на котором шла день за днём. Солнечное лето никто зря не тратил, даже старушка, вечно снующая по дому, как мотылёк, летящий то на свет одного факела, то на свет другого. Здесь было множество троп, которые играли с царём, то путая его, то вселяя уверенность в то, что помнились эти извилистые дороги. Каждый раз идя по ним, в ушах слышался скорый топот, будто по правую руку кто-то всегда находился, но когда мужчина тут же поворачивался, то никого не находил. Но ведь кто-то же всегда был… Тем вечером он также шёл по дороге, надеясь после того, как услышит топот, наконец, поймать неизвестного, точно находившегося рядом. Но пока его спутником было лишь собственное странное пение, состоящее из свиста, щёлканья, скрежета, клацанья и цоканья. Они не сливались во что-то приятное, лишь заставили бы любого музыканта в панике закрыть уши — настолько небрежен был каждый звук, вылетающий изо рта. Дневная жара отпускать тело и воздух никак не хотела, всё жгла горло горячим ветром изнутри и прокатывалась по шее крупными каплями пота, щекочущими кожу. Даже листва деревьев не спасала его — жара, словно тень, но гораздо ближе, оказывалась рядом и всё за ним шла, шла, шла… От этого было не спастись, наверняка, и в самом море, к которому царь любил ходить и к которому его иногда не пускали, потому как все заняты были, а одному ему идти почему-то было нельзя. Но даже так Лаэрт не грустил, ведь, закрыв глаза, это море само приходило к нему. Волны ласкали ноги, ветер вечно что-то шептал, солёный и свежий воздух всё наполнял собой грудь и наполнял, а чей-то звонкий смех и плеск, кажется, падающих в воду камушков с берега лишь заставляли его улыбаться. Кто всегда смеялся, заставляя его улыбаться? Неважно. Кто бросал камни в воду, создавая на поверхности блинчики? Нева-… Внезапно, топот вернул его в реальность вместе с звонким «Ай!», раздавшимся в ту же секунду. Он успел. Он схватил неизвестного, сжал твёрдые и мозолистые от вечной работы руки на его запястье и отпускать не желал. Хватка сдавливала кожу, будто в лапы хищника попал маленький зверёк. Свет садящегося солнца не сразу позволил царю разглядеть того, кто не смог он него привычно сбежать, бросив с пустотой на душе, но когда он всё же прищурился, то тут же ослабил хватку и обомлел. Ещё совсем мальчишка, рыжий и сияющий, точно само солнце, с ясными глазами, отозвавшимися на сердце колючим ударом. Его грудь ещё не раздалась, он не вытянулся, ещё не стал широкоплечим и его члены не подобны крепким дубам. Но от него исходила такая сила, что любой муж, имеющий столь воинственное тело, позавидовал бы. Волосы от бега и жары растрепались и небрежно прилипли ко лбу, как прилипла к телу белоснежная туника, подвязанная синим поясом. В глазах лишь на доли секунд был заметен испуг, дальше — привычный блеск озорства и доброты. Взгляд, что никогда не менялся. Взгляд его горячо любимого Одиссея. — Сын мой! Дорогой сын, как же давно я тебя не видел! — На душе ему стало очень тепло. Руки сами собой обняли за маленькую спину, прижав юношу к себе, а губы от счастья стали расцеловывать его щёки и нос. — Почему же ты бросил меня? Почему же скрывал, что всегда бежал рядом? — Его пальцы задрожали. Они дрожали всегда, но лишь сейчас, видя в крепких объятиях родного сына, Лаэрт ощутил это. — Я… я только сегодня пришёл. Раньше не ходил к тебе без матушки. Она не разрешает идти одному, но в этот раз я ослушался, — Одиссей говорил быстро, из шепота переходя на более звонкий тон. Его руки в ответ обняли чужое тело, лицом он прильнул к груди царя. — И всё же ты опять ослушался… всё же остался таким! — Мужчина желал посмеяться, ведь спустя столько лет этот юнец не переставал идти против кого-то, но от чего-то сдавленно хмыкнул, почти плача в рыжую макушку. — Всё же ты остался таким… *** Тогда они не смогли долго вместе бродить по тропам — радостный Одиссей скоро скрылся из виду, убегая через поле далеко-далеко от поместья, не желая заставлять свою мать беспокоиться. Лаэрт, стоя на месте ещё точно час после его ухода, ещё надолго запомнил то, как он убегал. За спиной подпрыгивала рукоять меча, которого он сразу не заметил, из-под ног поднимались клубы песка, а рука всё махала на прощание и улыбка не сходила с его губ. Одиссей всё кричал, что вернётся завтра днём — и не обманул ведь. Он промчался громким топотом по полю и даже чуть не сшиб царя с ног, когда остановился пред ним, поднимающимся с колен и держащим в руках кучу сорняков. Улыбка всё никак не сходила с губ, пока лепет окружал мужчину со всех сторон. «Матушка занята и я убежал сразу после тренировок!», «Служанки обещались сказать, что мы с Ментором ушли тренироваться к горам, они сильно помогли мне!», «Весь день с тобой проведу! И завтра тоже! И каждый день буду с тобой!». Одиссей задыхался от переполняющего счастья, не желал стоять на месте, потому и без конца подпрыгивал и бродил туда-сюда по полю. — Весь день! Какое же счастье, сын мой! — Царя и самого переполняло такое счастье, что из груди готово было вырваться сердце, а уголки губ от широкой улыбки подрагивали. — Давай я помогу тебе с полем? Тогда и с садом, и с цветами тоже! Мы столько всего должны успеть! Спешить им было некуда — столько дней вместе ещё их ждёт, но они всё же торопились, будто совсем скоро кто-то вновь явится и отнимет Одиссея, на долгие годы и так пропавшего из жизни царя неизвестно когда и насколько, но только пропавшего. Иначе как можно было объяснить то, почему раньше трепетное тепло не разливалось по телу заместо крови? Всё дело только в том, что сына не было рядом. Это он знал точно. Мальчишка быстро сменил чистую и богатую одежду на ту, что первой попалась ему под руку — верно, туника одного из долионовых детей. Рукава были испачканы в земле и траве, на локте пришита иная ткань, да и в целом одежда казалась серой, а не белой, какой должна была быть. Из всей неряшливости была лишь одна чистая вещь — тот же синий пояс, который Одиссей никак не желал снимать и не боялся каким-то образом испачкать во время работы. Когда же Лаэрт спросил его, почему он так ценит вещь и постоянно носит, то в ответ получил гордое и неизменно радостное: «Подарок от Ментора!». За работой царевич всё говорил и говорил. О Менторе, о том, что происходило в удушающем дворце, о матери своей. Говорил и много чего спрашивал, так часто, что в голове у мужчины всё спуталось и ответы порой он не давал — то не успевал за скорым голосом, то просто не знал, что и ответить, будто желал что сказать, но что-то неизвестное не позволяло ему. Он не знал, что говорить, не помнил даже, но Одиссей не переживал, а вместе с ним не переживал и сам царь. Ничего, что не помнишь что-то одно, другое же помнишь — и это хорошо! Уже за пару часов Одиссей успел по уши измазать себя в земле — на лице и членах, будто огромные царапины от когтей зверя, остались полосы грязи, размазанные струящимся по горячему телу потом, а в волосах можно было заметить крошки земли. Его руки быстро вырывали один сорняк за другим, мотыга только и успевала мелькать перед глазами, когда он окучил очередное междурядье. За те же пару часов большая часть поля уже была чиста от всего, помимо урожая, и за это же время царь успел сильно устать, пока на лице Одиссея не оказалось и тени усталости. От него всего, перепачканного и шумно выдыхающего через рот и нос, исходила лишь сила, пока ясные глаза блестели и кричали: «Ещё, ещё, ещё!». Но для «Ещё…» Лаэрту самому не хватило бы сил, какими был полон царевич, потому они ушли в резную беседку, откуда даже маленькие птички не улетели, увидев, что к ним кто-то приближался. По столбам к крыше вились виноградные лозы, у самых ступеней росли маленькие цветочки, которые мужчина никак не решался убрать — пусть живут, не мешают ведь. Вся беседка была украшена узорами, вырезанными, кажется, когда-то собственноручно, с таким старанием и желанием, что когда царь проводил по ним пальцами, то ощущал их остроту, чувствовал жар и то, как напрягались руки, будто он держит инструменты в своих руках и неспешно выполняет своё дело, затаив при этом дыхание. С вздохом изумления Лаэрт понял, как сын вновь оценил это детище — он также стал проводить по узорам своими пальцами, даже когда сел коленями на скамейку и, положив голову на руки, стал наблюдать за тем, как искрится море вдали. Одиссей впервые за весь день молчал, лишь постоянно показывал восхищение в каждом своём вздохе и когда ёрзал и подскакивал на месте, замечая, как торговые корабли уплывали вдаль или становились всё ближе к берегам. — А мы сходим с тобой к морю? — Сходим. Обязательно сходим… — А поищем красивых ракушек для мамы? — Для кого? Да…конечно поищем. Я покажу тебе, где можно отыскать самые-самые красивые… — А кто работал за этим станком? — Что? — Лаэрт не сразу понял, что они уже оказались в доме, и что Одиссей игрался с конём за столом, болтая ногами по воздуху — тоже. Когда же они успели? Сколько уже прошло времени? — Кажется, за ним давно никто не работал. Он весь пыльный, такой старый… Так кто же это был? — Мальчик быстро спрыгнул с высокой скамейки, подходя ближе к ткацкому станку. Его тело и лицо были чистыми — верно, уже успел умыться и стряхнуть с головы крупицы земли, пока мужчина потерялся во времени и в себе самом, будто блуждая во тьме и только сейчас выйдя на свет. — Это был-…- Лаэрт смолк. Действительно, кто же работал за этим чудным изделием, до сих пор приятно пахнущим кедром? Он попытался вновь вспомнить, вновь сщурился и пытался. Кто же это… кто же… кто же… Но пред глазами была лишь та же прямая спина, не более. И также привычная колючая боль ударила сначала в затылок, а после в виски, в лоб и в макушку. Резко. Больно. Кто же… кто же…кто же… — Не смей! Не смей трогать! — Царь прикрикнул и чуть не уронил скамейку, когда подорвался с места и мёртвой хваткой рук на чужих плечах оттащил Одиссея подальше от станка, словно одного его касание — и даже та прямая спина пропадёт из воспоминаний. Всё тело вновь сильно ощутимо дрожало. — Прости. Прости, милый мой… Я-я не хотел…- Он стал шептать, от испуга прижав сына к себе, вновь обнимая его. Ему самому было неведомо, почему он не желал, чтобы кто-то касался этого ткацкого станка, и он не мог хоть немного объяснить почему так тому, кто бросил на него испуганный и удивлённый взгляд ясных глаз. Потому Лаэрт только обнимал его, обнимал и всё шептал, точно выжил из ума: «Прости, прости, прости…». *** После этого они до самого заката ухаживали за садом, но Одиссей стал каким-то тихим, не таким шустрым — явно его душу выгрызал вместе с плотью страх за произошедшее, как выгрызал всё живое в Лаэрте стыд. Он старался лишний раз не хватать сына за руки или плечи, не трепал рыжую макушку. И расстались они также тихо, пусть юноша всё же махал рукой, пока отец для него не стал лишь неподвижной точкой вдали. Царь решил, что так оставлять дело нельзя. То ли здравые мысли, то ли бессонная ночь, то ли, и то, и другое были причастны к этому решению. Он всё утро бродил по саду с огромной корзиной, собирал в неё самые лучшие яблоки, сливы и виноград, да так много, что нести всё по итогу до беседки было невозможно тяжко, но он справился с этим. И даже не зря. Вновь горячий от бега мальчишка с огромной радостью и голодом закидывал в рот ягоду за ягодой и уминал уже третью сливу, постоянно невнятно благодаря за угощение, пока по губам стекал липкий сок. — Что ж ты всё торопишься? Вон, уже подавился… Лаэрт точно не знал, сказал он это Одиссею, что сморщился от застрявшего на мгновения в горле куска плода, или же самому себе, когда на странность прозрачное вино заставило его закашляться. Вкуса, к слову, у прозрачного вина также не было, будто туда что-то важное забыли добавить. Таких вин ему ещё пить не доводилось, пусть он и не помнил, какие на вкус были другие вина. Спешно доедая сливу, царевич потянулся руками к чаше, чтобы запить сладость фрукта, но мужчина быстро отдёрнул руку, из-за чего часть жидкости расплескалась по столу. — Нет-нет! Мал ты ещё, сынок, чтоб вино мог даже просто пригубить! — На него в ответ сын лишь недоуменно хлопал ресницами, чуть наклонив голову в бок. — Но это не вино. Это же вода, самая обычная, — Теперь же настал черёд хлопать ресницами самого Лаэрта, с недоверием вглядевшегося в чашу. — Нет, разве это… — Да, это просто вода! Вино красного цвета, вкус и запах у него сладок! А тут ничего! — Одиссей слегка рассмеялся. — Ты ведь что-то ещё путаешь, да? И, наверное, что-то не помнишь? — Ты прав, точно прав…- И как он сам этого не заметил? Как не додумался?.. — Тогда я помогу тебе вспомнить! И Одиссей правда помогал вспомнить всё, что когда-либо путал и забывал царь. Он напоминал каждый летний и уже осенний день, когда слово или сам предмет никак не желали остаться в памяти Лаэрта. Он объяснил, что зелёные оливки не должны быть сладкими, и что им присуща горечь; объяснил, как называется каждый предмет в доме, на который царь обычно просто указывал пальцем, когда было нужно получить его в руки, от незнания, что за предмет нужен и что находится перед глазами. Он также научил его заново завязывать ремешки на сандалиях, когда обычно эти самые ремешки ползли по земле, а из-за этого царь иногда падал наземь, от того, что незаметно для себя наступал на них. И Одиссей же дал ему вновь ощутить вкус настоящего вина, что с самых первых глотков обожгло горло сладостью, которая крайне понравилась ему. Было приятно возвращаться день за днём к прежней жизни. Правда, Лаэрт и не понимал уже, какой она была, прежней этой, и когда, но чувствовал, что была эта жизнь именно такой, какой возвращалась к нему с помощью своего сына. Тёплой, радостной и не одинокой, с хоть какими-то воспоминаниями, пусть и быстро пропадающими из его головы. Он помнил теперь понемногу, как считал вчерашние оливы ради тренировки, помнил, где мог оставить инструменты и даже почти не позабыл, что того игрушечного коня с радостью вернул Одиссею, потому стол и пустовал, пока на нём не оказывалось посуды. Он теперь чаще вспоминал чужие имена, каждую букву которых на языке и в голове проговаривал. Д-о-л-и-о-н. П-е-н-е-л-о-п-а. Только вот запомнить, кто такие Долион, Пенелопа и другие всё ещё было тяжело для него. Тяжело, но явно не тяжелее воспоминаний о том, что пережил царь год или много лет тому назад. От попыток вспомнить у него внутри всё переворачивалось, голова болела так сильно, как не болела от воспоминаний о ткацком станке и о прямой спине, а по щекам готовы были потечь обжигающие кожу слёзы. Сколько же боли было в этих скрытых от его ума воспоминаниях? Как же они ранили его душу? И почему все до единого кусочка исчезли из головы? Одиссей старался, как мог, вытащить их сетями своих слов, как рыб из моря. Вечно куда-то ходил с Лаэртом, указывая на всё окружение. Помнишь что-то с этой тропой? Нет. А с этими обвитыми друг с другом деревьями? Нет-нет. А с берегом моря? Нет… — М-м… а как насчёт… этой пещерки? — Одиссей указал на скрытую в тени скалы пещеру, заросшую водорослями и чуть заваленную камнями. Лаэрт же отрицательно качнул головой.- А насчёт… камушков? — Он для примера бросил один в воду, надеясь создать на воде блинчики, но камень лишь булькнул и сразу опустился на дно. Ровно также, как глубоко в размышлениях утонул царь, расхаживающий по песку туда-сюда, стараясь хоть немного припомнить этот согретый солнцем берег. — Нет-нет-нет…— Одно и тоже скоро слетало с его губ. Каждый день пустота от воспоминаний давила на него всё сильнее и сильнее, заставляя чувствовать подступающую тревогу, от которой сводит пальцы и Лаэрту кажется, что он задыхается. — Может, так? Нет… нет…- Он и сам попробовал бросить один камушек, но от этого тяжесть в груди не стала легче. Ему никак не удастся вспомнить, сколько бы способов он для этого не испробовал с сыном, сколько бы не истоптал дорог и не насмотрелся на привычные глазу виды. Вскоре свежесть морского воздуха и плеск волн мужчине надоели — слишком сильно заполнили собой уши и рот с носом, будто залив его тело целиком водой. Когда Одиссей закончил собирать ракушки и необычные камушки, то они вновь оказались на одной из знакомой дорог, окружённые со всех сторон пышными деревьями с большими стволами и ярким ароматом леса. Солнце только начинало садиться, но Лаэрт понимал, что сын оставит его до завтрашнего утра, как только пред ними предстанет небольшой домик и дивный сад. Он понимал и всё же шёл, как можно медленнее, шаркая по земле ногами и чуть покачиваясь из стороны в сторону, от того, какой косолапой была его походка. Прощаться с сыном с каждым новым заходом солнца ему всё сложнее, всё печальнее. И Одиссей это понимал — шёл, но постоянно отвлекался на что-то, замедляя ход. То иволга запоёт и он захочет её послушать, остановившись, то кто-то приманит взор, прыгая по ветке, то он сам захочет вскарабкаться на дерево и взглянуть на путь, что уже ими пройден, и ни разу не посмотрит вперёд, где мог бы увидеть знакомую крышу. — Там вепрь! Смотри! — Царевич чуть с ветки не упал, когда радостно запрыгал на ней, заметив зорким взглядом животное среди темнеющих деревьев. Оно мирно купалось в маленьком ручье, ударяя копытами по воде и довольно хрюкая. — Мы должны будем поохотиться, — Одиссей перешёл на шёпот, только спрыгнув наземь. Нельзя было тревожить зверя, пока они не имеют с собой хотя бы один охотничий нож, неосторожность уже однажды закончилась ранением… Стойте. Ранение? — Да…ранение, — Глаза Лаэрта в изумлении захлопали, пока на губах мелькнула улыбка. — Ты о чём? — Да… да… вепрь, охота… ранение… руки? Нет-нет… ноги, да! Рубец! — Он стал перечислять одно за другим, всё более уверенно себе кивая. — Волшебный вепрь, сражение… — Одиссей подхватил за ним, неспешно проговаривая, чтобы царь вспомнил каждое слово, прокрутил в его голове и опять многочисленно закивал. — На Пе… Па… Парнасе! О, боги, точно же! О, как я мог позабыть это?! — Мужчина схватил сына за плечи, потряс его, будто ему был известен ответ на его вопрос не только в словах, но и в посветлевшем от счастья лице. — Хитрого зверя удалось умертвить! Удалось вспомнить, милый мой сын! — Он рвано выдохнул, еле держась на дрожащих ногах. Губы сами собой расцеловывали молодое лицо, а крупные слёзы сами собой катились по его щекам. Всё же удалось… *** Это воспоминание стало первым, которое Лаэрт не забыл через день, два или три. Оно, будто стало вторым сердцем, поселилось глубоко в груди и заставляло тепло всё больше растекаться по телу. Лаэрт вспомнил то, как сын вернулся с охоты, вспомнил как кто-то испугался, завидев на его ноге перевязанную ткань, а после — под ней растянувшийся рубец, ещё свежий. Может, пару дней всего было с того момента, когда была получена эта рана. Но он в тот день не испугался, лишь с изумлением глядел на ногу сына, а после и на него самого, всего сияющего от гордости и принесенной в дом победы. Он вспомнил какими твердыми и мозолистыми были мальчишеские руки, так и не потерявшие вес древка копья, даже вернувшись на Итаку, и то, с какими яркими эмоциями рассказывал о всей охоте Одиссей. Каким злым и хитрым был огромный вепрь, как его острый клык пронзил плоть, только лишь чудом не задев кость; как он шустро успел ранить его в ответ и умертвить с помощью своей хитрости, больше которой в нём было, чем в самой волшебной твари. Как спас своего товарища, ни капли не испугавшись опасности пред собой. С такими же яркими эмоциями царь стал пересказывать воспоминание самому Одиссею, не веря себе даже, что, верно, сами боги послали ему этот дар. Дар, наконец, вспомнить что-то о прежней жизни. Да и не одно, а два драгоценных воспоминания, дороже и важнее которых не было на всём белом свете! — Тринадцать груш, десять отборных яблонь и сорок смоковниц, притом пятьдесят виноградных лоз…- Верно помнилось, как вчера, какие чудеса сада Лаэрт обещал подарить горячо любимому Одиссею. Каждый раз повторяя это, он следил глазами по деревьям и лозам, что без перерыва называл, сев на скамейке под окном, дабы солнце согревало кожу и был отличный вид на яркий от плодов сад, ещё цветущий под силой лишь наступающей осени. — Тринадцать груш, десять отборных яблонь и сорок смоковниц, притом пятьдесят виноградных лоз… В его руках покоился предмет, что вновь он не мог назвать, но точно понимал, что он являлся оружием. Тетива и изогнутое древко, скреплённые вместе. Он готовился к обещанной сыну охоте на вепрей, куда они должны будут отправиться вместе с долионовыми сыновьями. Царь крутил оружие в своих в руках, оттягивал тетиву и бренчал ею, как струнами лиры, подобно музыканту, но так и не мог понять, чего не хватает и как управляться с этим предметом. От непонимания счастливому лицу прибавились хмурость и недовольные фырканья. Он сможет вспомнить, точно должен… — Это… хм…это…- Но слышалось лишь недовольное хмыканье от привычного незнания. — Лук, — Напомнил Одиссей, внезапно оказавшийся рядом. Он протянул ему чашу с вином, а сам забрал в свои руки этот лук, разглядывая его и проводя по древку пальцами. — Ты ведь тоже был отличным лучником, да? Сразу видно, что оружие не ученика, а мастера, — Лаэрт на его слова неоднозначно покачал головой. Этого он не помнил. — Когда я держу его, то чувствую, как тело восполняется силой… Думаю, может и был умел в стрельбе, но очень-очень давно. Никто, верно, и не помнит уже, как и я сам. От вкуса сладости на губах царь мельком улыбнулся. Много вина он не пил, но полюбил побаловать себя приятной обжигающей сладостью, из-за которой где-то во тьме разума что-то пробуждалось. Одиссей предположил, что, может, ему чуть вспомнались царские симпосии, и Лаэрт с ним согласился - наверняка так оно и есть. Одиссей скрылся в доме вместе с оружием, а после вернулся с несколькими… стрелами, да. Видимо, Долион дал несколько из них, потому как на вид они были его, выглядели по-особенному. — Значит будем вспоминать! — С уверенностью заявил юноша. — Каждого воина должен помнить хоть один человек на всём белом свете! Одиссей так искрился в доброте и своей уверенности, точно говоря без слов: «Я буду тем, кто станет помнить твоё мастерство. Я напомню о нём миру. Напомню о нём и тебе». А Лаэрт ни капли и не сомневался в его безмолвных словах, даже и не помня о том, был ли он в прошлом таким же. Наверняка был. Мальчишка кивком головы подозвал царя встать рядом, а он же быстро оказался по правую руку от него самого. Царь сразу приметил, как сын расставил ноги по ширине плеч, приподнял ещё не острый подбородок и лишь на мгновение сщурился, выискивая свою мишень — им стало алое яблоко, что легко было найти среди других плодов, менее ярких. — Если тебе удобно смотреть правым глазом, то ты должен взять оружие левой рукой и направить левое же плечо в сторону мишени. Схвати указательным пальцем над стрелой, безымянным и средним под ней, когда приложишь хвостик стрелы к тетиве. Но сам хвостовик при этом зажимать пальцами нельзя! Глубоко вдохни… — Одиссей говорил чётко и строго, будто сам пол своей жизни посвятил обучению мастерству стрельбы, будто сам ментор уже долгие годы. — Не останавливайся натягивать тетиву, пока не почувствуешь её касания к подбородку. Направь локоть немного вверх — так будет удобнее стрелять. Для выстрела на выдохе резко выпрями пальцы тянущей тетиву руки, чтобы стрела полетела, — Он сделал в точности так, как сам говорил. Тут же по воздуху раздался короткий свист, мгновение — и стрела уже прошла яблоко насквозь, пусть и не по центру и недостаточно сильно, чтобы оно вместе со стрелой вонзилось в ствол. Царевич пожал плечами, чуть стыдливо отвёл взгляд. Явно желал поразить отца тем, как уже научился обращаться с луком, пока его ровесники лишь только начинали с чего-то лёгкого и отправлялись пасти коз на лужайке. Но даже так Лаэрт и вправду был поражён — да, не идеально, но явно к этому близко, так ещё и в столь юном возрасте. Как же этому не восхититься? Царь кивнул ему, улыбнулся, теперь же сам без слов говорил: «Ты молодец и сможешь лучше, только не бойся, не стыдись». С ответной ясной улыбкой Одиссей передал ему лук, притом помогая правильно встать и выставить руки, сосредоточиться на цели так, что Лаэрт даже перестал слушать окружение. Лишь на собственное сердцебиение и глубокое дыхание он обращал внимание прежде, чем выпустить стрелу в плод рядом с предыдущим. В само яблоко он не попал, но стрела явно застряла где-то в ветках или попала в сам ствол. Что ж, этого стоило ожидать. Они пробовали ещё очень много раз, чтобы попытаться пробудить в Лаэрте позабытого лучника, и, кажется, что-то и получалось — внутри у мужчины что-то трепетало, а руки тяжелели, ровно как тяжелели они, когда он касался беседки. Что-то помнилось. Что-то скоро он мог бы окончательно вспомнить, кроме одних только ощущений. Но, как и прошлые воспоминания, это ускользало от него, как пойманная голыми руками рыбёшка. — Ты превосходно стреляешь, мой сын. Точно Ментор твой знает толк в обучении, и сам ты тоже отличный ученик, — Мужчина прикрикнул, чтобы ушедший к дереву за стрелами Одиссей смог его услышать, поставил лук у скамьи, оставшиеся же стрелы положил на её край. — Правда?! Я ещё учусь, но точно чувствую, как моё имя будут помнить люди, как запомнят меня на все века великим лучником, «Далеко сражающимся»! — Он заулыбался, точно представляя себя прославленным воином с поразившим бы любого смертного луком. — А-а ещё я так умею! — Одиссей вытащил стрелы из яблок и после стал подбрасывать их в воздух, стараясь поймать все до единого. Но после того, как упал один плод, за ним же посыпались и другие под обиженное и удивлённое «Ой!», на которые Лаэрт лишь тихо хохотнул, сразу потянувшись за плодами к траве. — Ничего, попробуй ещё-… — Царь глянул на ногу сына, случайно совсем. Раньше бы он так и продолжил не смотреть на неё, лишь бы не видеть от чего-то леденящий душу рубец, что и вспоминать в последнее время даже стало как-то страшно, не говоря уже о том, чтобы на него взглянуть. Но сейчас отвести взгляд никак не выходило. — Где?! Где же он?! — Поначалу Лаэрт лишь открывал и закрывал рот, рыбе подобно, но после с ужасом схватил Одиссея под колено, пытаясь увидеть и нащупать этот самый рубец, которого не было на светлой мальчишечьей коже, как бы царь не смотрел. Мальчик чуть было не упал, пока делал несколько скачков в его сторону. Он схватился руками за широкие мужские плечи, дабы точно избежать падения. — Где же?.. Где же он?.. Где-…— Его глаза судорожно забегали, пальцы задрожали, всё из раза в раз проводя по ноге. Лаэрт с ужасом и надеждой поднял голову, стараясь найти объяснение в лице дорогого сына, но ни нашёл ни объяснений, ни лица самого сына. Привычные любимые черты стали меняться, размываться и лишь сильнее пугать его, заставляя даже потерять дыхание и замереть на месте. Нос стал меньше, глаза больше и пугливее, как у лани или маленького волчонка, плечи совсем маленькие, само тело худощавее. От того, как быстро он менялся, царь чуть было не упал назад с пульсирующей от страха головой и шумным дыханием. Одиссей… нет, теперь это точно не он. Этот мальчик даже близко теперь не был Одиссеем, его любимым и единственным Одиссеем… Лаэрт не мог и слова выдавить из иссохшего в миг рта, мог лишь сильнее сжимать в хватке чужую ногу, впиваться в неё ногтями и сдавливать её, выворачивать. Будь он сильнее — точно бы сейчас раздался пронзительный хруст сломанной кости, а вместе с ней и детский крик, но только на Его удачу мужчина не был настолько силён. Он странно вскрикнул от ужаса, а после в голове царя закружились мысли, будто осы, чей дом пытались разрушить и они зловеще залетали над своим обидчиком. На миг показалось, что у мальчика вместо ног выросли копыта, что он сгорбился и оброс тёмной щетиной по всему телу. Вместо лица показалась огромная клыкастая морда, точно вепря с налитыми кровью глазами и зловещей силой в каждом своём члене. От всего этого зрелища мужчина был готов потерять сознание — перед глазами забегали искры, сердце застучало в ушах, в руках и даже в ногах, а холодный пот прошёл по спине множеством дорожек. Артемида. Что-то в голове застучало вместе с этим именем. Богиня Артемида. Великая охотница. Грудь сдавило такой болью, будто в Лаэрта полетело тысячи острейших стрел, точно от самой девы. Это она. Она! Она послала чудище! Подменила родную кровь на эту тварь, подобную дорогому сыну! Нет, не подобную — скрывшуюся под видом Одиссея! Точно! Но зачем? Он чем-то прогневал её? Чем же тогда? Почему снова вепрь? Где же настоящий сын? — Где он?! Где?! Где мой сын?! — Тело под ним беспомощно извивалось, маленькие руки упёрлись в чужую грудь в тщетных попытках сбросить с себя вес мужчины. Лаэрт яростно кричал и в отчаянии ревел, давясь всё льющими из глаз слезами, пытаясь добиться ответа, без которого точно сходил с ума. Тварь в ответ лишь стонала от боли, пыталась кричать, взывать о помощи и билась, билась, билась, пока мужчина лишь сильнее сдавливал тонкое и маленькое горло. Оно напоминало соломинку — лишь сильнее надави и услышишь короткий хруст и последний оборвавшийся всхлип. И он должен был его услышать. Чудище, посланное богиней, должно умереть. И умереть лишь от его рук. За сына, за эту ложь, за явное желание лишить его жизни. Да, тварь точно бы убила его, прошло бы лишь чуть больше времени. Выстрелила бы из лука прямо в сердце, столкнула бы в пучину вод, обратилась бы вепрем и на ласкуты разорвала бы тело вместе со своими сородичами, а потом бы перешла и на кого-то ещё, поедая одного за другим, пока земли не опустеют. Пока не умрёт последний человек, пока не будет растоптано последнее растение. — Отвечай, тварь! Отвечай! Где?! Где мой сын?! Лаэрт шипел сквозь зубы, тряс на миг обмякшее тело, ударяя чудище о землю. Он чувствовал, как кто-то пытался оттащить его, сбросить с этой твари, но попытки были неудачными — царь вцепился почти намертво, отбивался локтями и головой, не позволяя помешать ему. Его с силой отбросили в сторону и придавили к земле, лишь когда чудище стало бледнеть и жалобно хрипеть — вот-вот и последняя ниточка жизни была бы разорвана... Сквозь туманный взгляд он заметил, как лживого мальчика подбирают на руки и скоро куда-то уносят, вместе за ним с ужасом на лицах убегают женщины — знакомая царю старушка и неизвестная черноволосая дева. Сквозь удары сердца он слышал хриплый плач и чужие вскрики — «Телемах, сынок, очнись!», «Лекаря зовите, живо!», «О, великие боги!…», что смешивались в голове раздражающим звоном. От этой боли он даже не двигался, пусть чьи-то сильные мускулистые руки всё также продолжали держать его, будто он нашёл бы в себе ещё силы вырваться и добить тварь. Но Лаэрт лишь сильнее заревел, чуть ли не вырывая от отчаяния и горя с головы волосы чуть окровавленными пальцами — верно, ему удалось несколько раз ударить чудище, прежде чем начать с силой душить. Он зарылся лицом в траву, рвано задышал, взывая лишь к одному человеку. — Одиссей!.. Одиссей, сын мой!.. Но он знал, что зов его останется без ответа, что в вечной скорби проведёт он остаток своих лет, и что тварь по прежнему будет жить...