Искажение

      Питер смеётся.       Тихо, с искорками в глазах и прикрывая лицо ладонью. Смеётся — и остановиться все никак не может, хоть и пытается заглушить в себе порыв, сдавленно хрипя.       Нед же, услышавший смех Питера, обиженно сопит, бубнит: «Друг еще называется». Сетует на пострадавшую гордость, до сих пор в себя прийти не может. Как же он сейчас огреб от преподавателя-то — тот ведь тихий и чудаковатый старик, который ведет себя обычно спокойно, мирно. Но если он разозлится…       — О, — Нед выдает с удивлением, про все остальное забывая и вглядываясь в Питера. — Ты улыбаешься, — добавляет он, а после тут же затихает, неловко отводя взгляд на стенку.       Это немного отрезвляет.       Питер недоумевает, и, отвлекаясь от попыток перестать смеяться, спрашивает:       — И что же в этом такого?       Нед мнется: видно, что жалеет о своих словах.       — Просто… В последнее время ты не улыбался вовсе.       Остатки смеха сходят на нет: Питер понимает, о чем говорит друг.       У него последние месяцы не получалось хотя бы слегка приподнять уголки губ.       На это не было сил. А тут — рассмеяться сумел, чем удивил и себя самого, и Неда.       — Может… Расскажешь, что же у тебя такого случилось? Я ведь, типа, твой друг. А с друзьями делятся своими проблемами, верно? — в глазах у Неда надежда на долгожданный разговор, к которому он долго пытается подступиться.       Питер разрушает её мрачностью в своих.       — Мне нужно идти на пару, — бросает Питер спешно. — Причем срочно. Прости, дружище, как-нибудь в другой раз, — он похлопывает недоумевающего Неда по плечу, поворачивается в противоположную сторону, переходя на быструю ходьбу.       Сбегает, разумеется.       По больному ведь прошлись. Больное надо залечить. Или больше не трогать.       Хотя бы до конца занятий.

***

      В какой-то момент его — их — дом перестал быть родным.       Те самые два месяца назад.       Питер понимает это в сотый раз, проходя в квартиру; он воровато оглядывается, будто бы здесь лишний и до этого дня тут ни разу не бывал. Надеется, что Тони не вернулся. Из-за чего саднит в груди.       Когда они только начали встречаться два с лишним года назад и съехались — Питер часто ждал Тони после учебы и патруля. Расстраивался, если ему приходили сообщения в духе: «Приду сегодня поздно. Посмейся над новым выступлением кэпа за нас двоих, паучок, ладно?». Расцветал, стоило Тони освободиться пораньше, неся с собой множество идей для будущих проектов и разговоров. И нервничал — натягивая попутно на себя костюм с новыми примочками — когда сообщения от Тони он не получал. Зато видел по телефону очередную новость: «Появился новый злодей, пострадало много людей, мстители бросились в атаку. Среди них железный человек».       Но сейчас такого нет. Ради Тони Питер готов по-прежнему на многое — сражаться с ним плечом к плечу и лезть за ним в пламя, вытягивая из рук смерти. Однако в остальное время Питер его избегает.       Он просто не может с Тони находиться в одной комнате.       Ему некомфортно.       — Добро пожаловать домой, Питер, — выводит его голос Пятницы из мыслей.       Питер поднимает голову по привычке и отвечает:       — И тебе привет, Пятница.       Он разувается, надеется засесть в своей комнате и пробыть там до самого утра. В ней Питер живет один; у него не хватило прежде сил для того, чтобы лечь в одну постель с Тони. Не говоря уже о перспективе провести с ним бок о бок целую ночь.       Иной раз ему казалось, что стоило — сбежать — съехать, а не просто обживать еще одно помещение в доме: силой его удерживать не собираются. Но на этой мысли Питер всегда спотыкался, благодаря которой понимал: именно поэтому сбегать ему никуда не надо.       Не от кого и не от чего бежать.       Он здесь всегда жил добровольно.       — А на меня приветствия не найдется?       От этого голоса у Питера бегут мурашки по телу.       Он резко поворачивает голову в сторону Тони. Сжимает лямки рюкзака. Пристально вглядывается в его лицо. Замечает такой же, как у него, внимательный взгляд. Чуть расслабляется, когда видит в нем привычный карий цвет. Выдыхает, прежде чем ответить:       — Конечно найдется. Привет, — Питер поднимает ладонь в слабом приветствии и тут же ее опускает, не отводя от Тони глаз.       Привычка, которая у него возникла против воли.       Привычка, которая появляется у людей, если они долгое время жили в опасности и были вынуждены за этой опасностью пристально наблюдать, как бы та на них не набросилась.       И Старк сносит этот взгляд уже далеко не первую неделю.       Голос внутри Питера добавляет: по всей видимости не последнюю.       Но Тони его как будто бы не замечает, кивает в сторону импровизированного ужина на столе.       — Не голоден случаем?       Питер медленно качает головой в знак отрицания в ответ, но все же подходит.       Пересиливает себя, шаг жа шагом. Медленно, но верно.       Хотя до этого он не мог два месяца назад на Тони даже посмотреть. В горле тут же вставал ком, а в глазах Старка застывало лишь одно: горечь.       Теперь же в них замерла усталость.       — Как ты… Провел день? — Питер слегка мешкает, но все же заканчивает вопрос.       Вопрос, который он задаёт Тони каждый день, если его видит, уже на протяжении месяца. Желая хоть как-то сдвинуться с мертвой точки.       Ведь Тони ему в сущности ничего не сделал. Он все тот же, что был несколько месяцев назад. Рядом с ним не было чувства тревоги прежде, зато главенствовало ощущение доверия. Так утешает себя Питер.       — Ничего нового, на самом-то деле. Так, повздорил с Пеппер, отругал Дубину, повозился с «игрушками» из мастерской, — Тони даже не улыбается.       — Ох, ну, — Питер кусает губу. — Это звучит… Буднично.       Неловкость между ними такая, что к ней можно даже прикоснуться.       — Слушай, Питер, — начинает Тони перед тем, как сам Питер уже готов был развернуться и уйти. — Нам надо поговорить.       Эти слова Питера заставляют застыть на месте.       Что-то ему подсказывает: так просто уйти не получится.       — О чем же? — глухо спрашивает он.       Питер чувствует странный прилив эмоций: вот он смотрит на Тони. Понимает, как его разрывает от них, от самых разных желаний.       От желания к нему прикасаться до страха быть им обожженным. От желания быть рядом всегда и держать расстояние.       Питер не знает, что с этим делать. Не знает.       — Мы уже как около двух-трёх недель пытаемся жить под одной крышей снова, верно? — Тони говорит прямо, идет напролом. — Но все это время у нас получается откровенно паршиво. Может, все же нам стоит, ну, не знаю даже, разъехаться на более долгий срок, не находишь? — Тони скрещивает руки на груди. Смотрит на Питера прямо.       Питеру же кажется, что его ударили под самые ребра.       Тони тем временем с кажущейся невозмутимостью продолжает:       — Можешь попробовать переехать к своей тете Мэй и Хэппи. Последнему я плачу прилично да квартира у него большая, так что тесниться вашей семейке не придётся, — Тони кривит губы в мимолетной усмешке. — Или я могу дать тебе квартиру — в любом районе города, в котором ты пожелаешь поселиться. Как тебе идея?       Тони обычно терпением не отличается, а здесь — ждет ответа. Не торопит, не подталкивает к немедленному решению.       Питер же мнет лямки рюкзака все сильнее, кусает губы.       — Ты же… Ты же понимаешь, к чему это может привести, Тони? — Питер находит в себе силы что-то сказать.       Да, он сам о таком часто задумывается и на мыслях об этом успел споткнуться всего несколько минут назад, входя в дом.       Да, может, так было бы лучше. Для него и его психологического состояния. Чтобы у него находились силы на улыбки, а не только на ту, что мимолетно осветила сегодня его лицо за долгое время. Чтобы он полностью свободно чувствовал себя в своем доме и не входил в него, будучи настороженным и напуганным.       Питер может еще набрать множество «Да» в этот список. Сможет понять, если кто-то, узнав о деталях их с Тони не совсем маленькой проблемы, удивится, как они вообще сумели прожить спокойно под одной крышей. И, возможно, то, что было прежде между ними двумя, вернуть будет невозможно.       Ведь то, что случилось, могло на корню разрушить все, что они строили годы.       И при этом…       — Мне надо подумать, Тони, — голос у Питера чуть хриплый.       Он действительно не может принять решение так быстро.       Тони же пожимает плечами, отходит в сторону.       — Как знаешь, Питер. Не буду настаивать на спешке, но, — Тони переводит взгляд на дверь мастерской, к которой как раз и направляется, — чем быстрее ты поймёшь, что тебе надо, тем лучше. В конце концов я… — Тони затихает прежде, чем заканчивает свою мысль.       «Всегда готов тебя отпустить, если ты сам того захочешь», — заканчивает Питер вместо него.       Эти слова Тони ему часто говорил. После их первого поцелуя; после того, как они сьехались; после признаний об их отношениях людям, что их окружали и были близки.       Тони всегда был тем, кто больше всего сомневался, стоит ли им быть вместе. По его глазам Питер читал: «Хорошая ли это идея»? И доказывал — не словами, а действиями — что действительно ценит Питера. Что Питер в нем не ошибся. Что с ним, Тони, можно что-то построить.       И вместе с этим Тони никогда не забывал о том, что если понадобится — они расстанутся. Ведь именно к этому и вел окончательный разъезд.       Питер остается в конечном итоге один — Тони исчезает в мастерской. Питер же стоит посреди гостиной, жмурит глаза до белых пятен и хочет, чтобы ничего этого не было. Хочет совершенно иного исхода.       Если бы он только мог противостоять самому себе.       Затем, открыв глаза, собирается с мыслями. Уходит к себе в комнату. Надеется, что получится отложить все мысли до завтра, как и окончательный ответ на вопрос Тони.       А потом еще и на следующий день.

***

      Выставка чудесная.       Питер ходит среди множества фотографий. Вглядывается в каждую из них. Пытается на них учиться. Разобраться, почему они цепляют взгляд. И вместе с этим — не забывать ими восхищаться. Как зритель, так и тот, кто сам увлекается искусством фотографии и стремится запечатлеть мир вокруг с помощью простенькой камеры, которую с недавних пор он таскает с собой везде.       Попал же Питер сюда случайно.       На днях ему пришла в голову идея сделать фотографии своего университета. После пар он ходил вокруг старого здания; поднимал фотоаппарат и делал множество снимков. Запечатлял все, до чего дотягивался его глаз, как делал последние годы — с тех пор, как увлекся фотоискусством.       Именно в тот момент он встретился с Дэниэлом Беркхартом. Новым преподавателем — приятным человеком сорока пяти лет со светлыми волосами и большими очками на носу. Он прекрасно знает свой предмет, всегда готов помочь, имеет хорошее чувство юмора, умеет быть в меру строгим и заставить себя слушать. Про таких, как он, говорят: этот человек работает по призванию.       И именно мистер Беркхарт, на чьи пары Питер ходит с воодушевлением, предложил ему сходить на выставку. Сказал, что увлекается фотографией тоже. Что уже хотел было сходить на эту выставку один, но раз получилось пересечься с ним, Питером, и поговорить об этом искусстве — почему бы им не пойти вместе?       В тот момент Питер весь расцвел и тут же согласился, не думая ни о чем лишнем.       И спустя всего около полутора часа они оказались здесь.       — Ну как вам, мистер Паркер? — слышит Питер голос преподавателя.       Питер, весь сияющий, поворачивается к нему с улыбкой.       — Она прекрасна, мистер Беркхарт. И она такая… вдохновляющая. После нее так и хочется самому пойти и что-то фотографировать! Правда, — тут Питер запинается, но все же продолжает, — мои работы лишены, м, идеи? Смысла? Когда как, — тут его взгляд падает вновь на снимок, который он разглядывал прежде, — работы этих фотографов имеют это. А я так, на их фоне любитель уровня так себе, — он неловко пожимает плечами.       Мистер Беркхарт немного молчит. Затем подходит к Питеру ближе, хлопает его по-отечески по плечу, отвечает:       — Не стоит к себе так строго относиться, мистер Паркер. Да и как давно вы увлекаетесь фотографией? Пару месяцев? Эти же фотографы занимались ей всю жизнь и, думается мне, это их основное занятие. Потому они так и хороши. Затраченные усилия играют тут важную роль, — тут мистер Беркхарт останавливается, чтобы протереть свои очки носовым платком, а после продолжает: — Хотя у меня тоже бывали такие мысли и я вас понимаю, мистер Паркер. Когда я сам начинал фотографировать — они меня преследовали долго. Только спустя года они сначала утихли, а потом уже вовсе замолкли, — и он возвращает очки на место, щурясь.       — А какие они, ну. Ваши фотографии, мистер Беркхарт? — тут же задаёт вопрос Питер, смотря вопрошающим взглядом на человека напротив.       — Да у меня всякие снимки есть. Дома лежат, могу вам их как-нибудь показать. Если меня память не подведет, конечно, — и тут он лукаво улыбается. — Или же мы можем вместе заняться фотографией. Скажем, в субботу на следующей неделе после занятий. Вы в это время свободны?       Питер, кажется, ждал чего-то такого. Тянет губы в улыбке. Его глаза сияют.       — Да, мистер Беркхарт!       Чуть позже, когда с выставкой было покончено, Питер отправляется с Беркхартом в кафе. Чтобы еще немного поговорить, обсудить фотографии и учебу — Питера беспокоит еще множество вещей, о которых он не успевал на парах спросить, а мистер Беркхарт такой приятный и добрый, никогда не против вопросов и на все терпеливо отвечает. Не только ему, но и другим студентам.       Но все-таки Питера что-то смущает. Напрягает.       С тех пор, как они ушли с выставки.       Он уже давно приметил тень, что незаметно за ними следует всю дорогу. Чувствует на себе чужой, прожигающий взгляд каждую минуту. И не понимает, выдумывает он это все или нет. Ощущения есть, зато паучье чутье молчит; молчит и мистер Беркхарт, который, по всей видимости, ничего не чувствует, не видит и не замечает.       В один момент Питер не выдерживает — и оборачивается. Вглядывается в лица прохожих; силится понять, кто за ним наблюдает. И…       Ничего и никого не находит.       — Что-то не так? — спрашивает Беркхарт, кладя руку Питеру на плечо.       Питер будто бы просыпается, поворачивается к мистеру Беркхарту. Улыбается для виду и отвечает:       — Нет-нет, мне просто что-то… Показалось. Померещилось. Но все в норме, правда. Может, продолжим идти дальше?       Беркхарт приободряется, улыбается Питеру в ответ, не замечая его напряженности.       — Звучит как хорошая идея, а то, знаете ли, мистер Паркер, я ужасно голоден, — и они двигаются дальше.       Но это ощущение слежки продолжается и заставляет по телу Питера идти мурашки. Оно не покидает, пока они с преподавателем заказывают еду; не проходит, пока они едят. Общаются. Не уходит и тогда, когда они прощаются.       Не исчезает и сейчас, когда Питер уже потихоньку направляется к себе домой.       «Да что же это такое», — мелькает в его мыслях. И Питер снова оборачивается — оглядывается свободнее, чем было до того, как он шел с мистером Беркхартом рука об руку и когда на улице находилось больше людей.       Сейчас же темнее. Сейчас людей меньше — и нет рядом мистера Беркхарта, что смотрел бы на Питера с недоумением. И Питер теперь лучше оглядывается да не спешит себя заверять в том, что ему все лишь мерещится.       — Эй, покажись, кто бы ты ни был! — он кричит.       И получает в ответ тишину.       Питер сжимает кулаки, вскидывает голову. Начинает обходить всю улицу. Готовится к атаке, просчитывает возможные маневры поведения. И не перестает удивляться одному: почему паучье чутье молчит, если здесь наверняка что-то не так?       Проходит несколько минут — и Питер никого не находит. Отчаивается уже кого-то, к счастью своему, найти. Но к несчастью начинает задумываться над тем, все ли в порядке с его головой, раз он последние несколько часов чувствует каждой клеточкой своего тела вмешательство постороннего человека, которого нет.       До момента, пока он цепляется во время своих поисков за одну фигуру. Высокую, в чем-то знакомую.       И что-то у этого человека странное. Его глаза…       Они сияют голубым цветом.       — Эй, мы с вами знакомы? — спрашивает Питер, чуть погодя, когда понимает, что те самые глаза человека направлены в его сторону. Подходит к нему осторожно, но спешно. Жалеет, что с собой у него нет ни костюма с Карен, ни веб-шутеров. Надеется, что одной физической силы хватит для того, чтобы противостоять незнакомцу.       Молчаливая фигура исчезает, сдвинувшись с места, в одном из переулков.       Питер же, напряженный до предела, пускается за ней следом.       Значит, внутреннее чутье его не обмануло.       Даже если паучье молчало.       Но человека у Питера так и не получается выловить. Тот просто исчез, успев перед этим еще несколько раз промелькнуть перед глазами.       Будто бы он был всего лишь видением.       Вместе с незнакомцем исчезает и ощущение слежки. Без следа, без малейшего намека на себя.       Но легче от этого не становится ни капли.       Ведь если он прежде следил — значит, будет следить и после. Что-то ему нужно — и, возможно, он один из многочисленных врагов Питера, о котором прежде не было известно и с которым придется иметь дело в будущем.       Возвращается домой Питер с тянущим чувством в груди. Разум говорит, что все так просто не кончится, а сердце твердит, что скоро будет беда.       Только вот какая?

***

      Питер просыпается посреди ночи.       Ему снова снились мутные сны, от которых у него бежала по телу дрожь. И он старается не вспоминать, что он в них видел.       Все равно ничего нового в них нет.       Он встаёт с постели, начинает бессмысленно ходить кругами по комнате, где из вещей только самое необходимое — кровать, шкаф, стол да стул. И учебники, что были накануне грубо брошены на стол.       Этой ночью у него не получится сомкнуть глаза снова.       Мысли Питера возвращаются к разговору с Тони; к вопросу, которым он нарушил их подобие семейной жизни. К противоречивости уже его желаний. К тому, что он не понимает, как поступить.       К тому, что уже не понимает, какие чувства испытывает к Тони и может ли он их разделять.       Слишком многое пришлось ему пережить — и слишком многое надо обдумать.       Спустя пару минут блужданий по комнате он прекращает шаг. Стоит посреди комнаты, бросает взгляд на стол.       В нем по-прежнему хранится фотоаппарат, с которым он таскался прежде.       И к которому уже долго не мог прикоснуться.       Питер садится на пол, открывает нижний шкафчик, куда, при въезде в эту комнату, он сложил все свое полезное и не совсем барахло.       Быстро достает дрожащими руками сам фотоаппарат, включает его.       И видит множества снимков.       Тех, которые он делал беспорядочно много. Все те же здания с высоты птичьего полета, городские пейзажи, парки и он с Тони.       Питеру нравится множество вещей — и все из них он хотел оставить на пленке своей фотокамеры. Такими, какими они были прежде из желания сохранить хоть что-то из настоящих дней перед тем, как они канут в прошлое.       Именно поэтому фотографий с Тони у него больше всего.       Питер рассматривает; пытается вернуться в те дни, когда они были сделаны.       Вот Тони стоит посреди множества зрителей с очередной речью вдали от Питера. На другом снимке — он гораздо ближе и сосредоточен на работе. На третьем — Тони уже с ним, Питером, совсем рядом.       И Питер вспоминает, складывает пазл в голове воедино. Понимает: все это не просто часть прошлого.       Нет.       И именно поэтому ему надо действовать.

***

      У мистера Беркхарта уютно.       Питер рассматривает множество вещей в его квартире. Взглядом цепляется за фотографии на стене. Их не так много — и все же они привлекают внимание. Птицы, природа, здания — то, что оказалось на них запечатленным. И Питер невольно ими восхищается — они были хороши.       — Располагайтесь, мистер Паркер, — голос у мистера Беркхарта особенно мягкий, учтивый.       Питер его слушается, садится на небольшой диван. Пьет теплый кофе из фарфоровой кружки.       Расслабляется спустя долгое время.       Последние две недели были странными.       Иной раз Питер слушал лекции преподавателей, внимательно записывал их речи, пытался настроиться на нужный лад. И все шло хорошо до того момента, пока он не начинал слышать громкий бой колокола. Самый настоящий набат.       Первый раз, когда такое случилось, он недоумевающе вертелся вокруг. Пытался понять, откуда идет бой. Причем такой громкий, такой неприятный, что единственное, чего желал Питер — это закрыть уши и больше ничего и никогда не слышать.       Ведь бой набата — Питер с содроганием вспоминает протяжный звон колокола — был сильным настолько, что выбивал весь дух из него и заставлял забывать о внешнем мире.       Как оказалось, зря.       Когда этот набат кончился в первый раз — вся аудитория устремила на него взгляд. Кто-то даже подошёл — кажется, кто-то из студентов и сам преподаватель — чтобы ему помочь. Привести в себя.       Питеру сказали, что он вертелся. Зажимал уши. Слишком глубоко и часто дышал. Нарушал тишину в аудитории, которая прерывалась лишь голосом преподавателя. Выглядел так, будто ему плохо. Будто его кроет.       Пришлось выставить все так, словно у него начиналась паническая атака — и тогда ему поверили. У него ведь последний учебный год; скоро предстояло защищать диплом, а на плечах было еще множество заданий, которые надо как можно быстрее сдать. Неудивительно, что ему стало плохо. Такое бывает, сказал тогда преподаватель, на его практике встречались подобные случаи. Студенты волновались слишком сильно, перед экзаменами падали в обмороки и впадали в панические атаки на парах, как и он, Питер.       Этим преподавателем оказался мистер Беркхарт.       Питер надеялся, что оно так и есть. Думал: ему действительно стало плохо из-за предстоящих событий. Даже если успеваемость его была высокая, сдавал он все вовремя, а диплом писался своевременно.       Иллюзия эта распалась в тот же миг, когда Нед в неподходящий момент коснулся его плеча, намекая, что на него стоит обратить внимание.       Питер повернулся к нему тогда с улыбкой — и чуть было не отшатнулся от лучшего друга с ужасом на лице, стоило ему скользнуть взглядом по… Чему?       Вместо своего лучшего друга он видел мерзкое существо, которое говорило голосом Неда; которое касалось его мерзкими руками; которое также мерзко пахло и никуда от него, Питера, не отходило.       Питер бы закричал — да не мог. Онемел — и понимал, что своим криком привлечет слишком много нежеланного внимания. Ведь всюду сновали студенты.       Хотя стоило бросить взгляд вокруг — и студентов нигде не оказалось. Везде бродили такие же противные, как это, существа.       Питер ничего не понимал. Питер лишь закрыл от ужаса глаза и около минуты упорно их тер, отказываясь напрочь их открывать, несмотря на голос Неда на фоне, который убеждал его обратить внимание на себя.       Когда Питер открыл глаза следующий раз, то все стало таким, как прежде. Никакие странные существа его не окружали. Никакого запаха, никакого ужаса в воздухе не застывало.       Если не думать о том, как быстро стучало его сердце от страха. Такого, к которому он не привык.       Он ведь часто на миссиях сталкивался со страхом смерти — как своей, так и тех, кто ему дорог. Боялся увечий — не своих, нет. Боялся и того, когда его враги выкидывали что-то из разряда вон. Боялся…       И это было все совсем не то.       Тогда Питер четко давал себе отчет в том, что происходит. Понимал, кто перед ним, за что и против кого он боролся.       Здесь же совсем иной случай.       Его начал подводить собственный рассудок.       — Ты в порядке, Питер? — спросил тогда Нед, который не ожидал, что его появление подействует на друга так.       Питер хотел сказать, что нет.       Питер ответил:       — Да, просто… Отвлекся на свои мысли, — и он улыбнулся.       Неда, казалось бы, этот ответ устроил, даже если Питер смотрел на него с немым ужасом в глазах и несколько минут ни на что не реагировал, чем невольно привлекал к себе внимание мимо проходящих людей.       После этого дни превратились в один сплошной кошмар.       Питер вновь и вновь слышал набат — иногда тот оказывался настолько громким и долгим, что Питеру приходилось выбегать из аудиторий — только тогда он затихал. А также закрывать уши чисто из рефлексов, которые не помогали, потому что бесконечный звон колокола звучал не наяву, нет.       Он звучал в его голове.       Иной раз Питер видел и другие видения. То слышал отдаленный смех, то видел шевелящиеся тени. И зачастую ловил тот самый взгляд голубых глаз. Среди переулков, среди деревьев, среди других людей. Даже в ночных кошмарах.       Спасения Питер находил немного.       Большую его часть он отыскивал дома, находясь рядом с Тони. Питеру было достаточно ощутить шершавую ладонь Тони в волосах, когда тот его мимолётно гладил или легкий поцелуй в висок от него, чтобы успокоиться. Да и от нечего успокаиваться — дома он ощущал себя полностью нормальным человеком, поскольку никакие галлюцинации его там не преследовали.       Наяву, по крайней мере.       Мысль же о них следовала за ним по пятам — и он все хотел Тони рассказать о них. О странном и страшном набате; об искаженных лицах людей; о тенях.       Он хотел сказать, правда. Но все никак не может решиться. Из страха, что Тони на него станет смотреть иначе. Не как на того, кого любит, а как на того, кого надо спрятать среди белых стен.       Даже если Старк так бы никогда не поступил.       Но о слежке Питер рассказал — даже если был не уверен, правда это или же и тут его подводит разум. Об этом молчать нельзя, особенно в том случае, если подозрительный человек за Питером следит наяву.       Тони новость об этом не порадовала, но и сделать что-то они не могли, потому что и делать было нечего.       Они живут в доме с самой лучшей системой безопасности, какую только можно себе представить. Никто туда не мог пробраться; никто не мог и выбраться из тех, кто там быть не должен. И Питер стал носить браслет, отслеживающий его показатели и местоположение после первых подозрений на слежку; к тому же, он всегда мог позвонить Тони. Сообщить о том, где он находится и что на него напали.       Да и Питер, в конце концов, сам герой, который имеет годы опыта в битвах.       Сможет же он в случае чего противостоять опасности, верно?       Остальная часть его спокойствия при этом приходилась рядом с мистером Беркхартом.       Тот всегда оказывался рядом, если Питера накрывало от новых галлюцинаций и он не мог это скрыть от окружающих. Осуждающе посматривал на студентов, которые в свою очередь косились на Питера и шептались. До самого Питера доходили обрывки их разговоров. И он старался их игнорировать, даже если те были колкими.       — Кажется, Паркер совсем чокнулся. И почему он еще ходит сюда?       — Может, он того, принимает что-то?       — Я всегда подозревал, что он какой-то стремный. И вот тебе на — такие странности выдает! Нет, ну серьёзно, вы вообще видели его?       Один из таких разговоров мистер Беркхарт прервал — строго, но сдержанно. Пока Питер сидел чуть ли не вплотную с теми, кто о нем шептался.       И это лишь укрепляло его хорошие отношения с преподавателем.       Сначала, правда, Питер сомневался в мотивах мистера Беркхарта. Он понимал, что обычно преподаватели не уделяют много внимания своим подопечным. Точнее, не уделяют больше, чем другим. Боялся, что тот может сделать его любимчиком и у одногруппников станет больше причин шептаться о них. Но ничего из этого не происходило.       Мистер Беркхарт был с ним строг и приветлив. Ровно настолько, как и с другими. Да и не бросал на Питера никаких взглядов, в которых можно заподозрить неуместный интерес.       Нет, с мистером Беркхартом все было в порядке.       Поэтому, когда мистер Беркхарт предложил Питеру посидеть у него в гостях за чашечкой чая и поговорить о фотографиях, то Питер согласился.       Питеру действительно нужно было с кем-то пообщаться. С Тони он говорил — всякий раз, когда они оба оказывались свободны. Он ловил, правда, обеспокоенные взгляды Тони — тот внимательностью не славился, но всегда примечал, если Питера что-то беспокоило. И вопрос, отражавшийся в глазах Тони: «Дело ведь не только в неожиданном сталкере, верно?» — так озвучен и не был.       Питер потому отвечать на него и не спешил.       С Недом же разговаривать оказалось сложнее. Случай, когда черты лица его друга искажались, был не единичным. Такое повторялось уже несколько раз — и Питер, не обращая внимание на недоумения Нэда, решил пока что сохранять какую-никакую, но дистанцию. Чтобы не тревожить как его, так и себя.       В мыслях вертелась идея написать той же самой Эмджей, что ушла учиться в колледж в другом штате и сейчас работает, но Питер отдергивал руку всякий раз, когда та тянулась к телефону.       Они ведь не общались уже долгое время.       Прочие же люди с университета, с кем Питер поддерживал контакт, стали немного осторожными с ним и не так охотно с ним взаимодействовали.       Прежним оставалось лишь отношение мистера Беркхарта.       — Знаете, мистер Паркер, я иногда вот задумываюсь над одной вещью, — Беркхарт заговаривает первым, проходя обратно к нему.       — О какой же? — Питер спрашивает на автомате.       Он многое уже так делает: из-за того, что мысли его совсем уже находятся далеко.       — Почему же мир так несправедлив, м? — мистер Беркхарт улыбается, вставая напротив Питера.       В улыбке застыло его что-то, что Питеру не нравится совершенно.       — И… Что послужило причиной таких мыслей у вас? — Питер спрашивает осторожно. С легкой заминкой, опаской.       Хотя паучье чутье при этом молчит. Значит, настораживается он зря.       Верно ведь?       — Ну, знаете, мне кажется, такие мысли возникают у всех время от времени, да? — мистер Беркхарт вновь давит усмешку. — И при этом часто несмотря на то, что мир несправедлив, мы на саму несправедливость склонны не обращать внимание. До тех пор, пока она не обернется против нас, — мистер Беркхарт скрещивает руки на груди.       Питер же с тихим ужасом в глазах и заставшим дыханием наблюдает за тем, как позади мистера Беркхарта все меняется.       Пропадают милые безделушки на полках и тумбочках — заместо них перед глазами Питера возникают старые и ни к чему непригодные ящики. Исчезает и хороший ремонт — перед глазами расцветают уже давно обшапарные серые обои. Да и сам воздух становится будто бы затхлым, тяжелым.       Питер также замечает, как лицо мистера Беркхарта искажается. Утрачивает былую форму. Оно становится моложе; Питер замечает бороду, совершенно иной цвет глаз и волос.       — И когда мы понимаем, что сталкиваемся с несправедливостью, остается одно — заставить ее исчезнуть, а за себя — отомстить.       Питер же, придя в себя и слушая эти речи, резко вскакивает. Готовится сражаться и защищаться. Понимает: так просто ему отсюда не уйти. Его не пожелает отпустить человек, что стоит перед ним.       — Кто ты такой и где мистер Беркхарт? — говорит он четко, с расстановкой. Не поддается панике, даже если биение сердца отдает у него в висках.       — Я? Ох, всего лишь тот, кто жаждет справедливости для себя, — человек усмехается, покачивает головой. — И не было никакого мистера Беркхарта, Питер. Был всегда и всего лишь я, Квентин Бек.       После этих слов Питер слышит шелчок.       После этих слов все резко размывается и становится иным.       После этих слов Питер попадает, кажется, в иную реальность.

***

      Питер идет в мастерскую Тони.       Вводит пароль от входа в нее; слышит музыку из плейлиста Тони, которую успел уже выучить наизусть; проходит спешно. Пока хватает пылу. Проходит шумно — у него нет желания скрывать свое присутствие. По крайней мере, перед Тони. По крайней мере, сейчас.       — Нам надо поговорить, — невольно повторяет прежние слова Тони Питер тем самым тоном, который не потерпит возражений.       Питер научился ему от Старка.       Питер, на самом деле, многому научился благодаря ему и от него.       Только вот редко он пользуется «старковским» набором социальных примочек.       — В четыре часа утра? — Тони даже не удивляется. У Тони скептичный взгляд и уставший голос.       — Даже больше того, — продолжает Питер, кивнув. — Я бы хотел с тобой поговорить в другом месте.       Тони моргает.       Только теперь на его лице возникает удивление.       — Сейчас?       — Сейчас.       — Прямо в таком виде? Ты вообще спал-то?       Питер наклоняет голову.       — Ну, по крайней мере, больше тебя. И нет, я официально разрешаю переодеться во что-то уличное и не такое домашнее.       — Паршивец, — Тони беззлобно усмехается. Но затем одаряет Питера пристальным взглядом. — Ты хочешь поговорить о своем решении?       — Да, — Питер выдерживает взгляд Тони.       — Почему бы тогда о нем не поговорить тут? Или ты решил сразу переехать к тете Мэй? — в голосе нет ни упрека, ни горечи. — Если да, то надо бы все-таки еще пару часов подождать, а то…       — Тони, не к ней. Я хочу в центральный парк.       Уже второй раз за пару минут на лице Тони видно удивление — редкое достижение.       — Зачем?       Питер проходит к нему ближе, отвечает:       — Поймешь.

***

      Питер дико смотрит на Квентина.       Его колотит; ему тошно.       То, что показывал этот ублюдок, шло в разрез с реальностью. Его реальностью.       Тот же в ответ на взгляд выдает оскал.       — Надеюсь, тебе нравится то, что ты успел увидеть. Я старался над этими маленькими, позволь сказать, представлениями специально для тебя, — он наклоняет голову вбок, разводит руками. Дарит противную усмешку.       Питер не отвечает. Из глотки вырывается крик — но выходит лишь слабоватый хрип. Он хватается непослушными пальцами в приступе подступающей паники за шею, проводит по ней ногтями, оставляя мелкие царапины.       Легкая боль никак не помогает прийти в себя.       Квентин же подходит к нему, огибая и переступая через разваленную и подгнившую мебель; Питер противится его порыву, отползает. Применил бы свою паучью силу — да вот не чувствует ее в ладонях. Не может собраться для того, чтобы ее использовать.       Очередная иллюзия?       — Питер-Питер, — его имя выдыхают. Никогда бы он не подумал, что оно может звучать так противно, — ну же, не стоит волноваться. Может мои иллюзии и не показывают реальность такой, какой она кажется, зато они вскрывают всю ее поднаготную. Сам же будешь благодарен, когда поймешь, что к чему, — голос звучит спокойным. Расслабленным.       Квентин явно не волнуется тому, что их вскоре смогут найти. Не боится наказания. И бровью не ведет.       А лишь продолжает свой маленький спектакль, где нет никаких зрителей, а лишь два актера, один из которых предпочел бы оказаться где угодно, но только не здесь.       Рядом с человеком, чей ход мыслей предсказать было невозможно.       — Отойди, — голос Питера не похож на его обычный. Он тихий, несколько отчаянный и испуганный.       К нему примешиваются беспомощность вместе с бессилием, от которых он отвык уже давно. По крайней мере, в таких количествах.       Квентин же не отступает. В его глазах с подозрительным безумным блеском — и как Питер только не уловил его прежде? — нет и капли желания прислушиваться ни к просьбам Питера, ни к здравому смыслу.       Питер же закрывает на мгновение глаза — лишь бы не замечать этого взгляда, от которого его откровенно мутит.       Но он когда открывает их вновь — оказывается уже в совершенно ином месте. Снова.       По коже бегут мурашки.       Питер в привычном — когда только получилось привыкнуть? — пустом Нью-Йорке. Людей на улицах нет совсем, но в такое время дня на одной из главных улиц не может так быть.       В реальности.       Здесь же все иначе. Совершенно другие правила.       Одно из которых — не попадаться на глаза.       — О, Питер. Я тебя уже обыскался. И куда ты только делся?       От одного этого голоса сердце начинает биться в разы чаще.       Питер сжимает кулаки. Не стремится развернуться — от тихого ужаса. На виски давит; от подобия приемлемого самочувствия не остается и следа.       В этом мире, куда он попал снова и где его нашли, он нарушил первое и важное правило: делай что угодно, скрывайся где хочешь, провались сквозь землю, но не попадайся ни одному из мстителей.       Только для Питера это еще и означало, что нельзя попадаться в особенности одному конкретному.       Позади же заместо голоса теперь слышатся шаги.       Они заставляют Питера словно бы оттаять. Развернуться.       И встретиться с неестественно голубыми глазами там, где он привык видеть совершенно иной цвет. С ухмылкой на привычном, пусть и несколько более молодом, лице. И белоснежной броней, которую он бы предпочел не видеть.       Перед ним Тони. Совершенно другой Тони.       Лицо Питера белеет. И, пусть и невольно, он стал отступать снова — на много шагов назад.       Если с Квентином Питер не мог сражаться, потому что не ощущал сил и пытался хоть как-то справиться с паникой, то тут же сражаться просто-напросто не имело смысла. Он уже пытался — и не раз.       Но его попытки противостоять всегда кончались поражением.       — Не заставляй меня гнаться за тобой, Питер. Ты ведь знаешь: бежать от меня бесполезно.       Но Питер уже не слушает. Бесполезно или нет — он резко отбегает в другую сторону. В голове звенит лишь одна мысль: «Куда угодно, лишь бы не быть рядом с ним».       Звенела она, правда, недолго.       Не проходит и минуты — как Тони ухватывается за Питера, сжимает его руки, лишает свободы.       Питер не успевает даже моргнуть.       Питер не успевает даже крикнуть.

***

      «Я расскажу тебе обо всем, Нед».       «О том, что случилось со мной»       «Правда»       Питер надеется, что отправленные так рано сообщения Нэда не смутят.       Питер надеется еще на то, что он сможет оправдать написанные им же слова и не подведет друга в очередной раз.       — Ты готов? — Тони поглядывает на Питера.       Питер смотрит на него в ответ.       — Готов.

***

      В темно-сером коридоре темно.       Питер идет не один — его сопровождают агенты Фьюри. Тони рядом тоже; захочешь — и дотронуться до его руки сможешь. Но Питер упорно на него даже не смотрит; радуется тому, что здесь еще хватает людей помимо них двоих.       Идти лишь с ним оказалось бы слишком.       Бояться, что придется пересечься с его — нет, не его — голубым и пугающим взглядом в одиночку — невыносимо. Как и пережить яд в его словах; боль в его руках; страх от его действий.       Он, кажется, никогда не сможет забыть то, что ему пришлось пережить прежде с тем иным Тони.       Это просто невозможно.       Квентин Бек сидит на своем месте, по ту сторону стекла. Потрепанный, с разбитой губой и фиолетовым синяком на щеке, но вместе с этим — улыбающийся.       Только на этот раз не приятной улыбкой, которая Питера подцепила; ошибочно убедила в том, что Квентин безопасный и приятный человек. Нет.       То была улыбка откровенного ублюдка, который смог вырвать желанную победу.       Питеру еще никогда так сильно не хотелось кому-то врезать.       — И по какой же причине ты снизошел до встречи со мной, Питер? — Квентин первый начинает диалог, за что получает хмурый взгляд. — Мне казалось, что ты больше меня даже видеть не захочешь. Но нет! Я все еще самый желанный человек для общения для тебя? После Старка, разумеется, — его улыбка с каждым словом становится шире.       Питер же обманчиво спокойно садится на стул с сжатыми до легкой дрожи кулаками, пытаясь не вникать в его болтовню.       Знал же, что так просто эта встреча не пройдет. Знал ведь — Квентин будет делать все, чтобы его уколоть. Знал, что надо подготовиться как следует и не дать тому застать его врасплох.       Знал.       И все равно подготовился он недостаточно.       — Я пришел для того, чтобы спросить, — слова даются Питеру тяжело. Особенно после того, как молчание у него начало входить в привычку. — Потому что я не понимаю: почему ты решил поступить именно так? Я слышал про твою историю. Я теперь понимаю, почему ты так выделял момент с несправедливостью. Но… Как так вышло, что ты избрал именно такой способ мести?       Голос у Питера неспокойный. Питер не может нормально спать. Питер просто не может уложить в голове, ради чего ему пришлось пройти через это.       Его доверие предали; его жизнь исказили; его кошмары навязчивы и оставляют после себя одно — пустоту. У Питера нет сомнений насчет мотивов Квентина — откуда им взяться, когда Тони сам все объяснил и разложил по полочкам, услышав смутно знакомое имя из далекого прошлого, не позабыв воспользоваться помощью всезнающей Пятницы? Питер знает про разработку М.О.Р.Г. — знает и то, что случилось с его создателем, что находится теперь прямо перед ним. Понимает и природу своих галлюцинаций, с которыми Питер не знал, что делать.       Питер также думает над тем, что никто из прежних злодеев не стремился поступать так же изощрённо. Многие из них в качестве мести избирают простые и избитые пути — стремятся уничтожать все на своем пути с целью выместить злобу и привлечь внимание досадившего им героя; крадут ценные данные для передачи их врагам объекта своей ненависти; обвиняют в несовершенных преступлениях; всячески подставляют.       Да и в конечном счете Питеру нужен этот разговор — хотя бы из былой привязанности к мистеру Беркхарту. Чисто по-человечески и для того, чтобы окончательно все уяснить для себя.       Квентин же задумывается. Или делает вид, что поступает так.       Питер сцепляет руки перед собой. Смотрит в упор.       — О! — Квентин воскликивает внезапно; хлопает в ладоши. Питер на это никак не реагирует. — Вспомнил! — он улыбается снова. — Все очень просто: я хотел показать то, какой Тони Старк на самом деле, — он тянет имя Тони нараспев. Питер же съеживается от гаммы самых разных чувств при упоминании о нем вслух. — Ты же ведь должен был понять, да? То, каким он может быть, если того сам захочет. Тебе бы даже стоило меня поблагодарить, Питер. Я смог тебя предостеречь. А то, как воспользоваться предостережением — уже лишь твое дело, — он заканчивает победоносно. С чувством полного триумфа, который не подлежит сомнению.       В ушах же Питера стоит шум. И шестое чувство говорит: это еще не всё.       — Для тебя… — Питер начинает медленно, без спешки. Обдумывая мысль на ходу. — Это слишком просто, разве нет?       И Квентин, услышав это, не теряется.       — Ты прав, — он будто бы ждал вопроса. — Даже приятно знать, что ты сразу смог понять, что к чему, — и тут Квентин наклоняется прямо к стеклу. Впритык.       Питер, несмотря на внутренний протест, не отшатывается.       — Видишь ли, — улыбка. На этот раз более… Маниакальная, — я хотел Старку отомстить за то, как он поступил со мной. И вместе с этим… Мне стал интересен способ отмщения и тут — меня осенило! Мало ему навредить напрямую. Мало убить его, мало убить и тех немногих, кем он дорожит, вроде тебя, — Квентин внезапно замолкает, поводя скованными наручниками по воздуху, словно он снова пытается выставить себя центральным лицом порядком паршивой пьесы. — Поэтому я задался вопросом: как заставить его страдать особенно сильно? И тут я понял: можно ударить по тебе и заставить пройти через кошмар по его вине, при этом оставив тебя в живых. Пришлось, правда, немного повозиться с моим устройство и я не уверен был до самого конца, что идея выгорит, но… — и тут Квентин усмехается. — Одно выражение лица Старка, когда он застал нас, стоило всего.       Что-то внутри у Питера трескается. То, что и так успело покрыться множеством трещин после стычек с другими злодеями и монстрами.       И то, что, кажется, успевает в миг доломаться.       Питер помнит, какое лицо было у Тони, стоило ему увидеть его — полуживого от ужаса, словно его пытали месяцами.       Хотя почему словно?       Так и было.       То время, что он успел провести в маленьком убежище Квентина, подвергаясь иллюзиям, растянулись для него на несколько месяцев в совершенно другой реальности.       И последствия их были соответствующие.       Когда Тони попытался его коснуться после того, как сумел с подоспевшей Наташей разделаться с Квентином — тогда он и получил первый, полный ужаса, взгляд от Питера. Тот на него не смотрел как на того, кого любят — на лице Питера четко был написан страх.       Он все еще помнил другого Тони из альтернативного мира. Убийцу, манипулятора, психопата. Рядом с которым сойдет с ума и сломится любой — даже такой человек, который решил стать героем и успел увидеть немало.       Это было невозможно передать словами. Зато взглядом — да.       В тот день Питеру смогла помочь Наташа, объяснившая, что благодаря браслету, приславшего сигнал, и получилось его так быстро найти. После же Наташа помогла ему подняться с грязного пола, выйти из проклятой квартиры, попасть в больницу — хотя физически тело Питера не пострадало, на самом-то деле.       Зато пострадала его душа.       На многие расспросы Питер молчал; при упоминании имени Тони его бросало в дрожь. А когда он видел непосредственно самого Старка вживую — белел и не мог даже сдвинуться с места, приоткрывая рот от немого ужаса.       Ведь человек, которого он любил; человек, которого в тот самый день, когда Квентин его похитил с помощью обмана и иллюзий, он бы хотел видеть больше всего и за чью безопасность он волновался так сильно, что забывал зачастую о собственной; человек, который имел в его жизни важное значение; человек…       Которого он больше не мог видеть.       Теперь Питер понимает, почему Квентин улыбался как победитель при его виде несколько минут назад, даже если его руки скованы наручниками, а раны так и не зажили в полной мере; складывает в голове картинку, осознавая, что нацелились в первую очередь не на него, а на Тони.       И что выстрел попал в самую цель.       — Даже так, — начинает Питер, вставая, чтобы уже наконец выйти из небольшой комнатки для допроса — ему стало слишком душно. — Ты проиграл и…       — А правда ли я проиграл? — встревает Квентин, перебивая Питера. — По тому, когда я называю имя твоего обожаемого Тони Старка, видно, как тебе тошно. И не зря! Тот Тони Старк, которого я создал специально для тебя, тебя же и пытал, и мучил, и насиловал! И ведь твой может стать таким же — и ты это хорошо знаешь! — Квентин кричит; Питеру же с каждым словом тяжелее дышать.       Воспоминания слишком свежи. И каждое слово о них напоминает. Каждое слово — как гвоздь в крышку его гроба.       Из помещения он выходит стремительно; и только сейчас его накрывает осознанием: Тони тоже это все слышал, наблюдая за развернувшейся сценой по камерам.       И Квентин об этом догадывался, мелькает догадка у Питера. Отсюда — и его крики, и его слова, и жесты.       «Посмотри, что же я сделал! И ты — сам всему виной».       Питер идет подальше от камеры для допроса по извилистым коридорам, но быстро попадает в ловушку: без карты пропуска выйти отсюда не получится. И ее, карты, у него нет.       Надежда оттянуть хоть как-то разговор с Тони растаяла, как и вдохнуть крохи свежего воздуха перед прыжком в темный омут.       Прошло ведь несколько дней — а он так и не рассказал, что Квентин с ним делал. У него не было сил для слов. Для таких, по крайней мере.       «Прости, Тони, но я боюсь тебя и того, что ты можешь со мной сделать».       «Знаешь, Тони, я еще ни от кого не получал столько боли, как от другого тебя».       «Тони, я…»       — Питер!       Последний гвоздь окончательно забит в гроб.       — Может, наконец все расскажешь?       Питер хочет не отвечать. И он успел уже обдумать планы побега: уйти в другом направлении и затеряться в штабе, сломать стоящую перед собой дверь из стали, проскочить наружу благодаря вентиляции, но…       Это будет совсем не то, что нужно.       Вечно бежать не получится.       Он разворачивается всем корпусом, смелеет — чем удивляет самого себя — и твердо смотрит на лицо, которое преследует его в кошмарах все те дни, что Квентин был побежден. У него лишь одно намерение: разом прояснить всю картину.       — Все то, что… — тут Питер запинается, теряет весь тот пыл, который появился у него секунды назад, -… Сказал Квентин — правда, Тони. И я видел твою иную версию… И, ну… — Питер взмахивает рукой. Теряет всю былую смелость. Не смеет заканчивать предложение.       Тони же, кажется, превратился в статую за то время, что говорил Питер. И взгляд его потемнел, а руки — сжались.       — Вот оно что, — проговаривает он. А потом, задумавшись, выдает: — Именно по этой причине ты не можешь даже на меня смотреть, Питер?       Питер, сомкнув губы, кивает головой.       Лгать ведь смысла нет.       Ложь сделает плохо им обоим лишь еще сильнее.       Позже, когда Питер возвращается домой без Тони — у того внезапно возникли какие-то срочные дела и Питер не противился его исчезновению — Пятница, ближе к вечеру, говорит ему:       — Питер, Мистер Старк попросил вас его не ждать сегодня.       — И когда же он появится?       — Через месяц.       Питер на этих словах удивляется, чуть хмурится. Забывает даже спросить, почему.       Пятница же спокойным, ровным голосом продолжает, словно угадывая немой вопрос:       — У него командировка. И он попросил вам передать, что записал вас к психотерапевту. Данные о нем я сейчас перекину вам на телефон.       И тут Питер понимает. Понимает, что задумал Тони и понимает, как быть.       Им действительно будет лучше некоторое время не видеться.

***

      — Ваш случай, мистер Паркер, он… Уникальный.       Питер это знает с самого начала.       Питер отнюдь не дурак и понимает, что ему тяжело помочь.       Питер знает и то, что то, что с ним случилось — невозможно само по себе.       И лишний раз ему пришлось убедиться в этом, когда он заглянул в глаза психотерапевту, заметив в них смятение.       Но когда в его жизни с момента укуса паука было что-то не уникальным?       Уникальная сила, уникальная жизнь… Уникальная психологическая травма — как обязательный бонус ко всему остальному.       И вместе с уникальной травмой возникла необходимость с ней также уникально жить.       Например, общаясь с любимым человеком, держать от него дистанцию. Еще лучше — если его не видеть, а только слышать.       Так и произошел первый его с Тони разговор спустя неделю после того, как сам Тони уехал.       По делам, конечно же.       Да и рано или поздно им пришлось бы снова заговорить, верно?       Первая попытка разговора по телефону была не такой плохой поначалу. Питер мог назвать ее удачной.       До тех пор, пока Тони не пошутил.       Шутка была безобидная, правда. Связанная чем-то с пауками и их питанием — Питер уже точно не помнил.       Проблема была в том, что такая же шутка была и у другого Тони тоже.       Из-за чего Питера тогда словно окатило холодной водой; он застыл, вспоминая то, что вспоминать не следовало. И вместе с этим — слышал голос Тони, что повторял его имя. С беспокойством, с настойчивостью, с нотками — кто бы мог подумать — страха. А Питер не мог ответить.       Питер хотел лишь выкинуть телефон.       - Прости, Тони. Я… Я сейчас не могу говорить.       Несмотря на этот случай они не прерывали общения. По настоянию психотерапевта, по соображениям здравого смысла, по пониманию того, что с этим надо что-то сделать.       Что с травмой Питера надо бороться.       Тони же становился осторожнее, внимательнее. Он больше не шутил так много и часто; по многочисленным паузам Питер отмечал, что тот, изменяя себе, над ответами задумывался больше, чем прежде. Хотя у Тони всегда находились ответы на все вопросы. Часто остроумные, язвительные или иронические. Часть из них все равно появлялась на свет — представить самого Тони Старка без его обыденной любви выдавать иронические замечания так же невозможно, как представить его без бороды, привычных очков или желания возиться в мастерской над очередным изобретением днями-ночами, забываясь.       Но при этом ими он больше не так охотно разбрасывался, когда речь заходила о Питере.       И сам по себе Тони вел себя иначе при Питере во многом.       Что ему еще оставалось, когда сам он — весь, с его голосом, взглядом, поведением, телосложением и мимикой — стал для Питера ходячим триггером?       — Прости, Тони, — Питер нарушает тишину, повисшую в салоне автомобиля.       Они едут уже как пятнадцать минут молча.       — М? — Тони искоса поглядывает на Питера.       — За то, что тебя так резко поднял и попросил ехать в такое время непонятно куда, — поясняет Питер, неловко взмахивая руками.       — Так я и не ложился, — голос у Тони нарочито бодрый. — Да и ехать без вечных пробок, оказывается, приятно. Я об этом успел уже и позабыть.       Питер понимает, что Тони не пытался сейчас его уколоть.       Правда понимает.       И все же…       — Я…       — Приостановись-ка, Питер, — перебивает его Тони. Ровно, спокойно. — Не надо перед мной оправдываться — не надо и извиняться. Хотя бы потому, что причин это делать у тебя никаких нет. И не надо меня заставлять повторять это дважды.       Питер ловит слова Тони. Смотрит на него с легким оттенком благодарности и недоверчивости разом.       Питеру кажется, что он и так слишком много от Тони требует, даже если ничего не говорит.       Одним лишь своим присутствием. Одной своей травмой. Одной лишь необходимостью подстраиваться под себя и его нужды.       Да и со зрением у него все в порядке — видит, что Тони совсем выдохшийся. С тенями под глазами, помятый, не выспавшийся. И сам он, Питер, вряд ли выглядит многим лучше.       Ситуация, в которой они, даже комична. И возникла она из-за порывистости Питера — всего полчаса назад ему казалось хорошей идеей отправиться на такую поездку с Тони. Но последние десять минут его гложет, что это глупо, необдуманно, даже смешно.       Ведь конечный итог поездки сведется лишь к одному.       Разговору.       А поговорить по-человечески они могли и дома. Как нормальные люди.       Но вместе с этим: когда у них все было как у нормальных людей?       — Приехали, — говорит Тони, выходя из машины.       У Питера, кажется, от этого слова останавливается сердце. А также потеют ладони и замирает дыхание.       В этом было что-то такое, что вынуждает его не сдаваться.       Находись он дома и исчезни вся его бравада уже тогда — получилось бы умолчать обо всем том, о чем думал Питер. Но сейчас у него не получится так поступить.       Он сам поставил себя в такое положение, что надо идти до конца. С поднятой головой и ясностью в глазах.       Именно поэтому Питер выходит из машины. Берет себя в руки — в очередной раз. Что даже смешно, ведь по сравнению с тем, что ему пришлось переживать — обычный разговор меньшее из зол.       Не забывает Питер также и взять фотоаппарат, который ему нужен.       Без которого никак не обойтись.       Питер замечает, как потихоньку расцветает. Небо — розово-пурпурное, хотя все продолжает пока оставаться темным.       До момента, когда все приобретет вновь свои цвета благодаря солнцу. Хотя, понимает Питер в одно мгновение, ему это для того, чтобы рассмотреть Тони, и не нужно — он и без того видит Старка во всех его цветах. Таким, какой он есть и всегда был.       Ведь это Тони.       — В этом есть свой особенный шарм, — отмечает Тони, стоит им выйти из машины и немного пройтись по пустующему парку. — Надо почаще так выходить — мой внутренний мизантроп радуется перспективе лишний раз не видеть людей и при этом иметь возможность ходить спокойно по улице, однако… — Тони смотрит на Питера. Внимательно, с легким прищуром. — Может, ты все-таки расскажешь, что к чему? — и он останавливается.       Дает Питеру возможность начать разговор.       Питер же чувствует себя так, будто он готовится перед прыжком в воду.       И, не давая себе задуматься, прыгает в темный омут.       — Я… Думал над тем, что ты говорил. Этим вечером, — Питер мысленно хлопает себя по плечу за то, что начал говорить. — И мне кажется, что нам не стоит разъежаться, Тони… Послушай! — Питер поднимает руку, заметив, что Старк что-то хочет сказать. — Я знаю, что ты можешь начать противиться. Я знаю, что, возможно, у тебя в голове промелькнула мысль: «И ради этого ты меня сюда позвал»? Но серьезно! Выслушай меня — я правда думаю, что разъезд плохая идея. Я сам никуда не хотел уезжать. Просто не могу. Просто не хочу. И я не хочу оставлять тебя, Тони. Ведь именно ты, Тони, настоящий, реальный, а не тот, которого… Которого я… — Питер сбивается с мысли, облизывает пересохшие губы. — В общем, именно ты ничего мне не сделал. С тобой я всегда чувствовал себя хорошо до того момента, когда все повернулось верх дном. И даже… Даже если все не будет так, как прежде — я бы все равно хотел быть с тобой. Если уже ты не против будешь. Меня, моей травмы, моих страхов и попыток с этим хоть как-то жить, — Питер не знает, куда ему деться.       Питер думает, что провалиться сквозь землю — не такая уж плохая и невыполнимая в жизнь идея.       — Вот уж да, — отвечает Тони; Питер напрягается всем телом. — «Если ты не будешь против» — что это еще за такие слова? Ты настолько плохого обо мне мнения, раз считаешь, что я откажусь от тебя из-за такого? А мне казалось, что два с лишним года отношений — не пустой звук и я заслужил чуточку больше доверия, — Тони хмыкает, но, видимо, заприметив выражение лица Питера в полутьме, поправляется. — Я просто вел к тому, что из-за такого от людей не отказываются. И предложил я тебе разъезд только по одной причине: мне хотелось, чтобы ты чувствовал себя в безопасности и в дом заходил спокойно. А не так, как ты делал последнее время.       Они оба замолкают.       Тишина между ними неловкая. Снова.       — Меня вот тут терзает одна мысль, — все-таки начинает вновь говорить Тони, пряча руки в карманы. — Почему мы решили приехать сюда? В этом был какой-нибудь особенный смысл, который мне невдомек или что-то в таком духе?       Слова Тони заставляют Питера вынырнуть из задумчивости, в которую его погрузил полученный ответ.       Питер достает камеру — ту самую, которая заставила его пойти к Тони в мастерскую, начать этот разговор, прийти к определенному решению.       Которая дала ему силы противостоять Беку и тому, что он на него наслал.       — Этой ночью я случайно наткнулся на эту камеру и, ну. Знаешь, вспомнил о том, какие у меня были первые фотографии. С тобой, со мной. С нами, — Питер мнется. — И то, что они были сделаны именно здесь, в этом парке. Я посчитал, что…       — Что будет неплохо сделать еще одну именно тут? В этом есть что-то… Символичное.       — В моей голове это звучало лучше.       — Не сомневаюсь.       Питер, несмотря на эти слова, достает камеру. Несмотря на отсутствие приличного вида, хорошего освещения и иных вещей — включает ее. Наводит фокус камеры прямо на Тони.       Делает мгновенный снимок, прежде чем самого Тони предупредить.       И не может перестать думать над тем, насколько спокойно с Тони ему сейчас.       Так, как не было уже долго.       Так, как Квентин Бек не желал этого допускать.       И так, как — Питер надеется, правда надеется — у него будет больше возможностей чувствовать себя рядом с Тони.       Ведь иное было бы не про них.