Шансы

В немом чреве великой библиотеки медленно срасталось с камнем тощее тело. Тело сохло, как оторванная от дерева ивовая плеть, тело покрывалось морщинами. Ход времени закольцевался в гипотетическом карманном пространстве библиотеки; невозможно было понять, сколько недель, лет или месяцев прошло с тех пор, как массивные двери закрылись и воцарилась тишина. Телу, законсервированному в библиотечной полости, постепенно становилось абсолютно все равно, как давно он здесь и сколько он еще собирается тут находиться. Библиотечная плоть поддавалась метаморфозам, объединенная в сложный симбиоз с тем, кто вошел внутрь и остался. Громада стен, уходящая на многие метры вниз, вверх и в стороны покрывалась толстой ледяной скорлупой. Книги масляно поблескивали кожей рептилий с корешков и обложек, хрусткие листы из пергамента постепенно заменялись папирусами, хрупкими настолько, что почти превращающимися в труху. По бесконечным полкам ползали черные тараканы. Все эти изменения происходили сами собой, распространялись медленно, но верно, как концентрические круги по глади озера. И в центре всех этих кругов находилось одно существо, все меньше и меньше похожее на человека. Существо не нуждалось в пище и воде, существо никуда не перемещалось. Все новые и новые книги с бесконечных полок оказывались перед ним сами собой, рядом всегда горели свечи. Единственный свет в кромешной темноте великой библиотеки никогда не исчезал; новые непрочитанные книги никогда не кончались. Единственное, что все еще связывало сухое и тощее существо — с существом человеческим, были сны. Темные и неясные воспоминания о прошлом, которое никто уже не мог вспомнить. Кошмары о Древних и Древнейших богах; подобные болотам видения о судьбе людей и империй, стран и их правителей. Напоминающие белых червей душные коридоры жизней тех, о ком написаны мемуары и эпитафические некрологи. Катакомбы научных изысканий. Чужие идеологии. Во снах своих тело видело все то, что оседало знанием в томах древней библиотеки многие годы, с самого начала времен. Этого знания могло бы хватить на тысячи и тысячи веков непрерывного рассказа. Библиотека понимала это и как будто лезла своему посетителю в горло невидимыми щупальцами, скользкими от времени и темноты. Библиотека была жадной и разумной, почти что сумасшедшей, хищной. Существо в ее жестоких недрах оказалось обречено на ассимиляцию и небытие. На погребение и становление чем-то испорченным и нефактическим: наподобие гримуара, ничтожного свитка, библии. Маленькие тараканьи лапки шуршали в клубящейся темноте. К единственному кругу света перетаскивались все новые и новые книги, свечи и исписанные холсты, не успевшие обрести переплета. Тощий и сухой человек так бы там и сгинул. Но в какой-то момент сны человека начали меняться. В своих снах продолжительных и тяжелых, как туман над болотом, человек начал видеть земли, когда-то бывшие ему знакомыми. Он ходил бесплотной тенью по заброшенным домам на окраине Столицы, он спускался по гранитным ступеням к каналам реки, возле которой прогуливался, пока был еще жив. Жив. Жив ли он? Сны о прошлом, принадлежащем ему самому, заставляли его воспаленное сознание задаваться вопросами; вопросы натягивали тонкую нить его сознания до предела. И она раскалялась и ошпаривала его изнутри, кипенно-белая. Но лед, постепенно заменяющий собой каменную кладку, из которой сделаны стены и пол библиотеки, не давал этой раскаленной лонже ни единого шанса. Ничего не давал он ей, препятствовал так, будто за жизнь сражался. И только горячечные сны становились все живее и живее. Все дольше и дольше затягивали почти-нечеловека в себя. У не-человека начал теряться смысл приставки «не»; нечеловек был на грани. Он находился один на кончике швейной иглы; решалось что-то, чего он не мог понять, о чем не задумывался. Ледяная корка баюкала его разум, заставляла успокоиться и смириться. Раскаленная добела нить отрезала ото льда кусочки. Так острейшая сталь срезает прозрачные лоскуты с сокращающейся еще живой плоти. Лед пульсировал чем-то древнейшим и равномерно шипел миллиардами тараканьих ножек. Человек не помнил себя. Один из снов, которым человек внезапно забылся, доведенный почти до безумия одной из проклятых присносущих книг, оказался особенно ярким. Человек видел лес вокруг себя — живой и обыкновенный лес, много хвойных, мягчайшая подстилка, проминающаяся под шагом, островки круглых полян, усыпанные земляникой. Голоса птиц, застывшая на ветке рысь, родниковый ручей, петляющий у коряг. Тепло летнего дня. Не отравленный сладкий воздух. Воспоминание о солнце едва его не ослепило, а разбросанные у подножия холма домики, которые он в один момент обнаружил, почти что заставили его закричать. Человек испугался так, как не боялся никогда еще в своей длинной жизни. Человек внезапно понял, что именно он потерял, оказавшись в библиотеке. Он вспомнил, как его звали при жизни: Энки Анкариан. Жрец. Чернокнижник. На этом воспоминании он проснулся. Слепо уставился в темноту окружающей библиотеки. Потом началась новая книга. И Энки снова все о себе забыл. В следующем сне воспоминание все-таки вернулось к нему — живое и недобитое. Так плесень снова прорастает в том, чью плоть своей невидимой сетью она однажды проела. Сознание Энки захватила мысль: что-то ведь было в его жизни раньше, кроме библиотек. Мысль опять родила сон о хвойном лесе, растущем на холмах, и о маленькой деревеньке в зеленом поле, раскинувшемся вдоль реки. В этот раз разум Энки оказался готов и способен задержаться. По едва заметной тропинке, ведущей из леса, темный и неестественно чужеродный Энки прошелся с трудом, едва ли не самым великим в его жизни. Но прошел же все-таки. Остановился у пологого берега реки, потрогал ледяную воду, вскормленную родниками. Солнце жарило с неба. Тощее тело покрылось потом под черной плотной одеждой. Энки посмотрел в воду. Посмотрел себе на руки. Взял и намотал себе на кулак прядь волос, потянул. Ошеломляющая телесность снова ошпарила его и выкинула из небытия. Или из сна — выкинула в небытие. Энки не знал, как правильно ему следует относиться… к чему угодно относиться; он не был уверен ни в чем. Но сон закончился и все опять переменилось. Тело с его плотью и естественностью снова потеряло всякий смысл. Через какое-то время новая книга вытряхнула из него все, что он сумел с собой вынести. Все, что оставалось в нем живого, когда он только-только вышел из своего сна. На этот раз он не спал очень долго. Во сне, пока его самого там не было, что-то успело произойти и поменяться. Ночь, отражающаяся в холодной водной глади, принесла с собой новые звуки. Птицы, сверчки, лягушки. Еще — оцепенение. Энки снова стало страшно: ночь напомнила ему то место, в котором на самом деле тлело сейчас его неживое тело, но напомнила смутно. Гниль библиотеки могла продраться в этот его испепеляюще-чистый сон едва-едва. Страх отпустил сердце Энки спокойно, как будто его никогда и не было. Энки ощутил прохладу со стороны воды и запах дыма, доносящийся издалека. Он пошел туда, откуда ветер принес к нему запах — прямо к деревне, утонувшей в ночной синеве. Пока Энки шел, он смотрел на звезды. Луна издевалась над ним, щерясь узким месяцем, похожим на мышиный хвостик. Травы цеплялись за руки и за волосы; отчетливо слышались шаги. Энки не знал, что именно в этой деревне он увидит. Он смутно боялся того, что это может оказаться очередным кошмаром, от которого потом ему некуда будет уйти и спрятаться. Один из домов, самый крайний, стоящий на отшибе, первым оказался у него на пути. Распахнутые деревянные ставни на окнах; за окнами непривычно живо горел свет. Запах дыма был густым и пряным, в нем различимо и ярко обитали почти уже забытые ласковые тени еды, приготовленной человеком. Горячая похлебка, вяленое мясо, свежий хлеб. Энки не смог этого выдержать и снова проснулся. Снова начались книги, темнота, тараканий шорох, лед. Энки не обратил внимание на то, что он давно уже помнит, что он за существо такое и как его зовут. В новом сне он смог скрыться не скоро. Но ночь в его эскапическом убежище не кончилась, будто дожидалась его все это время — терпеливая и благодатная. Запахи не изменились тоже: остывающие травы с поля, дым из печи, еда, человеческое жилище. Прямо перед Энки стоял невысокий плетень, огораживающий палисадник. Вокруг стояли плодовые деревья, что-то полезное и живое росло прямо перед домом. Энки понял, что видит чей-то задний дворик, и что ему придется обойти дом, если он хочет в него войти. Рыжий свет в окне убеждал его немедленно это сделать. Энки не знал, что ему возразить. Во сне он раздавал себе поблажки. Догадывался, что все это не реально, потому и мог делать все то, что хотел — впервые в своей жизни. Так он обошел палисадник, обошел какие-то постройки, как наросты примыкающие к маленькому деревянному дому, нашел крошечное крылечко, а за ним — низкую дверь. Серые от времени доски, чуть кривая притолока. Энки тихо, как зверь, поднялся по двум ступенькам и ни на что не надеясь стукнул. Потом постучал еще раз, но уже смелее. За закрытой дверью послышался шум. Кто-то шел к нему, чтобы открыть. А потом Энки увидел… Он не помнил, кого именно он увидел, после того, как распахнулась дверь. Он не был измучен этим, когда читал книги в своем бесконечном дне, из которого целиком состояла реальность во внутренностях библиотеки. Он снова не спал так долго, будто ничего, кроме его библиотеки в целом мире больше не было. Но сон застиг его врасплох лицом человека, с которым они виделись однажды. Виделись где-то здесь: возле маленького домика на отшибе деревни; в смердящей панической ловушке древнебоговых подземелий. Перед Энки стоял человек, очень давно ему знакомый. Рыжие волосы, подвязанные в низкий хвост, простая льняная рубаха, так странно смотрящаяся на сильных руках и широком разлете плеч, серые глаза ярко и быстро транслирующие эмоции: спокойствие, страх, неуверенность, непонимание, узнавание (отравленную память), ошеломление, интерес. Энки не был уверен, что он действительно разглядел все это в знакомом взгляде за ту ничтожную минуту, что они провели в молчании, смотря друг другу в глаза. — Что ты делаешь здесь? — Я… Договорить Энки не смог, потому что его обняли. По-настоящему, крепко, тепло. Как старого друга, которым он Рагнвальдру никогда не стал бы. Теплое плечо пахло неожиданно знакомо: стиранная ткань, горечь размоченных в кипятке веток и дым, здоровая человеческая кожа, чистота, солнце. Пыль, застывшая в луче света, проходящем сквозь окошко. Дом, в котором всегда ждут. Проблема в том, что он не мог знать, как все это пахнет, ведь у него не было никогда своего дома. Вся его жизнь являлась чем угодно, кроме этого запаха. Кроме этого объятья и твердого плеча. Рагнвальдр обнимал его и жарко дышал в затылок. Энки ошалело прятался от убивающей его снова телесности, держал руки по швам и редко-редко моргал. Он прижимался ухом к чужому плечу и видел дом, приоткрытую дверь. Огромное звездное небо. Небо осталось с ним, когда он проснулся. Впервые холод библиотеки вышиб из него дух. Впервые он понял, насколько закоченел и застыл в ледяных подземельях. Расплавленное сердце Энки еще долго сражалось с холодом, прежде, чем книга снова заняла все место, что печально отвоевала для себя жизнь, едва теплящейся внутри. Энки читал, но помнил, что во сне его тело становилось — плотью и кровью, как и положено всем живым. И его обнимал, осторожно гладил человек — дикарь Рагнвальдр, измученная душа. — Разве ты остался жив там? — спрашивал его живой и такой весомый Рагнвальдр в том сне, что следовал сразу после. Тело Энки было заострено и первостепенно. Оно отвлекало все внимание на себя. Это сводило Энки с ума, но он все-таки пытался справится с собой, как можно больше запомнить из происходящего, пока сон снова его не покинул; как можно больше сделать и спросить. — А ты уже похоронить меня успел. Как славно, — огрызался он беззлобно, рассматривая лицо Рагнвальдра перед собой. Энки улыбался. Энки позволял себе неразумно радоваться: бичевать себя за фантазию, пришедшую к нему во сне, было неразумно. Запрещать выдуманному себе использовать эмоции, которые никогда в реальной жизни не были бы дозволены — было неразумно тоже. Весь этот сон и Рагнвальдр в нем — это не более, чем простейшая обманка, которой его разум пытается залатать свои зияющие дыры. Быть может Рагнвальдр появился тут только потому, что именно он и был тем последним человеком, которого встретил Энки на своем жизненном пути. Последняя связь с прошлым, в котором Энки все еще не утратил человеческого естества своего. Последняя фантазия перед тем как уйти и раствориться. В фантазии своей Энки много молчал. Потом что-то спрашивал и замолкал снова. Он видел, что в серых глазах напротив него отражаются те же самые воспоминания: боль, голод, страх, загубленная жизнь. Безнадега. Но разница между ними все-таки была: каким-то образом Рагнвальдр не оброс километровой коркой изо льда и камня, а выжил, стал прямее. Даже помолодел как будто. На его светлом лице трогательно зацвели крапинки веснушек. Лучи морщин у его глаз, когда он улыбался, разбивали Энки сердце. Простой наряд, простое убранство его срубового дома, деревянная миска с желтыми яблочками. Подросшая Девочка, спящая на широкой лавке у окна. Энки не мог во все это поверить. Энки жадно смотрел, Энки слушал, Энки задавал свои вопросы, которые не задал бы никогда. О чужой жизни, об этом домике, о Девочке, о том, как они начали все сначала и вдвоем перебрались сюда. А Рагнвальдр рассказывал. Голос его бархатно и медово лился, шепотом своим похожий на мурчание домашнего кота. Под этот звук измученный Энки уснул — там, во сне, сидя на одном с Рагнвальдром топчане, опустивши голову ему на плечо. Уснул там, и проснулся снова здесь — в ужасе, ужасе, ужасе его библиотеки. Он едва не взвыл. Он все помнил, помнил что произошло во сне. Возвращение назад, в подземелья Страха и Голода, ему далось почти невыносимо. Он не мог свыкнуться с тем, что продолжает быть в библиотеке так долго, так мучительно долго. Но потом, в новом сне его опять ждало безграничное небо, раскинувшееся над лесом, холмами и деревенькой. И Рагнвальдр ходил возле него в простой рубахе, как будто и правда был рядом и точно жив. В одном из снов Энки плавился от жары в залитой ярким светом комнатке, пока Рагнвальдр замешивал хлеб. Энки смотрел на сильные руки, на мучную белесость, осевшую в коротких волосках, на напрягающиеся и расслабляющиеся мышцы под рукавами рубахи. Капелька пота катилась по красивой шее, а потом пряталась в воротнике, Рагнвальдр отирался предплечьем и оставлял на лбу белый след. Энки не мог оторвать взгляда. В следующем сне Рагнвальдр косил траву в поле, пока они с Девочкой сидели под деревом в тени. Девочка очищала крупные и плотные картофелины от кожуры; Энки курил и смотрел в залитое солнцем поле. Широкая грудь Рагнвальдра была красной и слегка обгоревшей; его рубаха лежала рядом с Энки на скамье. Она пахла свежим потом и дымом, травой и табаком. Энки смотрел на Рагнвальдра и не хотел просыпаться. Докуривал, затягиваясь каждый раз — как в последний. В следующем сне Девочка шила из небеленого отреза одежду и ему. Это было дико и странно, но под ослепляющим медовым солнцем через какое-то время он ходил уже не в тяжелом черном шелке, а во льне. Постепенно жизнь из сна стала затягивать его. Постепенно библиотека с ее пыточной тишиной, вонью, холодом и темнотой, разлившейся везде вокруг становилась чем-то незначительным. Как кошмар, который ты проживаешь в последний час перед рассветом. У Энки горело живое тело, когда он возвращался в маленький домик на деревенском отшибе. Он выдыхал с открытым ртом и задерживал дыхание, когда ловил на себе прозрачный ласковый взгляд. На его руках появлялись мурашки, его глаза сами собой закрывались, он превращался в след от себя прежнего. В абрис, простую абстракцию, в намек. Рагнвальдр промывал его длинные бесцветные волосы, массировал голову, обтирал виски пахучим маслом. Расчесывал гребнем, расположившись за спиной. Обнаженное плечо Энки горело под его широкой ладонью. Он чувствовал каждое движение Рагнвальдра, хоть и не видел ничего, не наблюдал. Тонкая и розовая после омовения кожа улавливала все, даже малейшее движение воздуха. Под короткими, почти случайными прикосновениями должны были оставаться кипящие волдырями следы; но следов не оставалось. А чужие пальцы оказывались попеременно — на затылке, на плече, ключице, шее. Гребень был отложен и забыт, ненужный. Тяжелые волны волос облизывали мягко голую спину, избавленную от рубахи. Рагнвальдр улыбался одними глазами и продолжал, продолжал ошпаривать шею, разглаживать, сминать. Энки сидел перед ним с закрытыми глазами и не желал ничего сказать. И боялся минуты, когда придется проснуться. Боялся, но не знал, как этого избежать. Когда рука Рагнвальдра накрыла его горло и надавила, Энки открыл глаза. Открыл глаза и проснулся, горячо пульсирующий, оживший. Стены библиотеки плавились, шум тараканьих лапок заглушила капающая тут и там вода. В следующем сне Энки пристально наблюдал за возмутительно спокойным Рагнвальдром, сдирающим шкуру с овцы. Кровь капала из вскрытого горла в корыто, специально подставленное для этих целей. Нож в его руке льдисто блестел. Энки методично и медленно разделывал тело Рагнвальдра взглядом, а тот, кажется, совсем не был против. Когда их взгляды встретились, Энки понял, что Рагнвальдр думает о таком же тягучем, кровавом и больном. Он почти видел, как тот мечтает запустить в его грудную клетку руки, чтобы достать сердце, а потом съесть его целиком. Энки непроизвольно вздрагивал от коротких приступов удовольствия, прорезающих его от живота до груди. Вздрагивал, судорожно вдыхал, не мог прекратить смотреть. Рагнвальдр отворачивался и продолжал сдирать шкуру. Это было невыносимо красиво. После такого Энки проснулся и не смог взять в руки ни единой книги. Он все думал, думал и думал о той жизни, которая преследовала его во сне. Фантазия забрала и полностью вычистила его рассудок; теперь он представлял себя, подвешенного за руки перед Рагнвальдром, держащим тот самый льдисто-серебряный нож. В его фантазии свободная рука Рагнвальдра сжимала его шею, а кровь начинала щекотно стекать вниз по животу. Капли воды, бегущей рядом, продолжали и обостряли эту мысль, делали ее еще ярче, еще живее. Удовольствие, агрессивно бьющее Энки изнутри по ребрам, раскаляло воздух вокруг. Вся библиотека таяла и фосфоресцирующие светилась. Сон пришел к нему мучительно хорошо; на Энки и Рагнвальдра снова смотрела ночь. Рядом с полем дозревающей пшеницы горел костер. Возле костра лежал Рагнвальдр, кинувший собственную рубаху себе под голову. Волосы были не собраны, он тяжело дышал, абсолютно кровожадно смотрел и улыбался. Энки сидел на его бедрах и беспомощно скалился, силясь спровоцировать или напасть первым. Его голову обрамлял лунный свет, и выглядел он сейчас, серебристый, как что-то неземное. Золотая в отблесках костра кожа Рагнвальдра, напротив, была самой земной и весомой из того, что вообще могло быть. Рагнвальдр подчинял и растравливал своим поцелуем, хоть это не он его начал, хоть это не он его для себя сторговал. Энки переживал укусы, подставлял шею, снова закрывал глаза и пытался не издавать звуков — поэтому ему приходилось не дышать. Рагнвальдр рычал и смеялся ему в ухо, как будто за что-то мстил. Месть вышла отличной. Спина Энки под шершавой ладонью прогнулась, он на одной протяжной ноте выдохнул — почти заумолял. Его спина оказалась самым слабым местом. Он не знал, как именно относиться к тому, что в руке Рагнвальдра в этот раз все-таки ножа не нашлось (но в тайне от себя он был взведен и раздосадован). Рагнвальдр снова провел по его спине. И Энки побежденно спрятал горящее лицо, уткнулся в чужое плечо, облизнул его, потом выдохнул. Солоно на языке раскрылся ошеломительный вкус. После этого он проснулся — совершенно голодный. Ясно все помнящий. Возбужденный. Живой. От его мерцающего света разбегались тараканы; он призывал их к себе и пожирал, как отощавший зверь, только что выбравшийся из зимней спячки. Тело его пока что не слушалось. Но разум был чист и тверд. Он хотел как можно скорее вернуться в свой сон, чтобы кое-что для себя понять. Рагнвальдр встретил его как что-то необъяснимо привычное. Рыжие волосы, веснушки, щетина, аконитово синеющий укус на груди, внимательные глаза. — Ты думаешь, что все это не реально, верно? — спросил его Энки, смутно предполагающий, какой он получит ответ. — Для меня — реально. Не менее реальное, чем все прожитое до тебя. — Ты же знаешь, где я. Я все еще там. Я не выбрался. — Я могу прийти и забрать тебя. — Как ты узнаешь об этом? Ты же мой сон. Образ, приведение. Ты не можешь узнать. Все, что случилось тут — это правда? — Попробуй меня дожадаться, Энки. Только так ты узнаешь ответ. — Обещай мне, Рагнвальдр. — Я обещаю. — Ты найдешь меня, появишься. Я тебя дождусь. И получу свой ответ. — И будет «да» значить «да», а «нет» — значить нет. А все, что кроме — то от Лукавого. И Энки поверил ему. И Энки поверил.