Взорванная осень

Вечерняя Школа — Грустный Танец

Здравствуй, Шэнь Цинцю. Я знаю, почему так много месяцев в году — чтобы в каждом из них я сходила с ума по-разному. Но в конце августа проклятье всегда превышает норму, поэтому я снова пишу тебе. Прошло пять лет. Идет пятый год третьего тысячелетия. Не успела я оплакать старый век, бесследно унесший тебя за собой, как наступил новый. И теперь мои письма разрезают на лоскуты сети Интернета, средь которых зеленым битовым отсветом неуловимо скользишь ты. Это все, что я пока нашла: e-mail, не принесший ни единого ответа — будто специально созданный тобой для моих слезоотводных каналов. Я только начала — а сетчатку глаз уже раздвигает мерцание экрана. Отхожу к окну, одергиваю шторы, закуриваю сигарету. Город-призрак засыпает на моей ладони. Знаешь, я все-таки переехала к морю. И поднялась выше на целых тринадцать этажей. Ссыпаю пепел в чайное блюдце, накрывая сизым инеем акварельную веточку мэйхуа. Системный блок гудит, убаюкивая меня, словно огромный кот с интегральными микросхемами вместо глаз. Я начинаю вспоминать, как все было. Лопасти настенного вентилятора рассекают застоявшийся воздух нашей прачечной на минус первом этаже. Я сижу на бетонном полу со своей матушкой и в окружении распахнутых стиралок перебираю влажное белье. Одежда после стирки до странности уязвима: мягкая и напитанная кондиционером, она похожа на внутренние органы человека. И мы с матушкой, словно заправские патологоанатомы или подпольные хирурги, расхищаем тела людей: раскладываем белье по разным корзинам. При соприкосновении с поверхностью тряпье шмякается — действительно, как вырванное сердце. Знаешь, я всегда мечтала уговорить тебя отдать блузку к нам в стирку, хотя бы одну. На последнем мокром комочке матушка произнесла: «Бинхэ, шифу Юнь уходит на пенсию. И попросила отпустить тебя обратно в школу». Эти слова она припорошила легким поглаживанием, осевшим на моих волосах запахом влаги, порошка и кондиционера. Я заплакала и потерлась о ее ладонь, разбавляя эту сладость солью. Полтора года — почти с начала средней школы — я провела на домашнем обучении. Одним зимним утром моего белого старого кота растаскали на кусочки бродячие собаки, и с того самого дня я больше не ходила в школу. Заперевшись в кладовке, служившей мне спальным местом, я спряталась от улицы. Но даже так образ разодранного на части Байлуна на белом снегу окровавленной ватой застилал мне глаза. Сначала матушка объясняла происходящее несуразным словом «депрессия», но на втором месяце моего отсутствия в школе депрессию пришлось заверять в больнице. Чуть позже к смешанному тревожному и депрессивному расстройству в медкарте добавилась запись о пограничном расстройстве личности. Я начала пить таблетки, от которых появилась сонливость и аппетит. А раз в неделю к нам в прачечную заходила шифу Юнь, принимая и давая новые домашние задания. Возможно, то было хорошее время. Во всяком случае, оно было спокойным — как вода в застойном пруду. Мы слились с матушкой в одно целое, будто сиамские близнецы. Целый день работали, выпаривая кожу на руках, а затем отдыхали за просмотром шоу и сериалов, от которых плавился мозг. Ели арбузы и дыни, липким соком стекавшие по нашим подбородкам. Наперегонки всасывали в себя лапшу быстрого приготовления. Грызли орехи и семечки, а после терзали десны зубной нитью. Я знаю: матушка любила меня. Она желала, чтобы мы всегда были вместе — сидели бок о бок днями напролет, — ведь кроме меня у нее никого не было. Каждый раз, когда меня спрашивают, в кого моя голова такая дурная, я не задумываясь отвечаю: в нее. Хотя моя матушка мне даже не родная. Но все же шифу Юнь ушла на пенсию, и мое затворничество подошло к логическому концу. В течение полутора лет я не рисковала находиться вне дома больше получаса, и теперь мне стало страшно. Матушка тоже заплакала, прижимая мою голову к своей впалой груди. В ответ я обняла ее худые ребра и благодаря чужим слезам немного успокоилась. Не сказать, что за время моего отсутствия в школе что-то разительно переменилось — точно не сами люди. Но кто-то новый точно появился. В подростковых фильмах любят играть на страхе всех детей оказаться в школе «новенькими»: незнакомое место, чужие люди, разговоры ни о чем. Но и в этом случае есть надежда, что нужные люди найдутся, а разговоры — завяжутся. Мое же положение было давно безнадежно. С другой стороны ты как будто и не собиралась быть «новенькой». В первый день ты до самого звонка держала всех за дверью кабинета, а затем молча запустила внутрь. Не помню уже, поднимала ли тогда ты всех для поклона, только вот — ты уже сидишь за учительским столом и раскачиваешь ручкой, зажав ее меж подушечкой большого и указательным пальцем. Вспомнила. Тогда я совершенно забыла о поклоне из-за твоих каблуков. Что в них было особенного? Наверное, не столь многое. Как я уже говорила, я все время смотрела шоу по TV, а моя матушка любила включать на фон передачи про моду и преображения — особенно, пока ставила заплатки на своем затертом пиджачке. Это переключало ее мыслительную коробочку на «творческий лад». Так что в моде я кое-что смыслила. Пусть они были популярны, ты не носила туфли на платформе и, я уверена, — не носишь их и сейчас. Тебе бы они определенно пошли, но в твой облик вносили бы такой же диссонанс, что и пьедестал у воздушной античной статуи. Правда, ты и без пьедестала казалась мне выточенной из камня. Итак, в тот день ты была в классических черных туфлях с высокими каблуками и острыми носами. Ты сама по себе была высокой, а на каблуках становилась вовсе недостижимой. Мужчины, завлеченные твоей красотой, сначала натыкались на надменную холодность обсидиановых глаз, потом — на необычайно высокий рост, и в итоге совершенно терялись. Никто не знал твой секрет, что ты прятала за закрытыми дверьми в кабинет во время перемены. Что, снимая каблуки, ты становилась особенно усталой и, подгибая под себя голень наподобие датской статуи Русалочки, методично растирала свои стопы, стянутые плотными капроновыми чулками. В те дни, украдкой наблюдая за тобой в толстую щель дверного замка, я жаждала прижаться к твоим голеням щекой, забирая всю твою усталую боль. Твой урок был последний, и я осталась сидеть за крайней партой у окна. Ты не спешила уходить и, казалось, первое время вовсе не замечала меня. Только когда я начала совершенно бесстыдно рассматривать твое лицо поверх страниц, ты вскинула на меня строгий взгляд и спросила со сталью в голосе: «Что ты делаешь?» «Читаю "Павлины летят на юго-восток", шифу Шэнь», — зачем-то солгала я, ограждаясь от твоего холода потертым «Ши цзином». Мой ответ удовлетворил тебя, и ты вновь позволила смотреть на себя. Изящное лицо с уходящими вниз уголками рта, как у шарнирной куклы, умеющей говорить. Хотелось разгладить их аккуратным нажатием пальца. Или отмотать время назад — в те дни, когда эти губы еще умели улыбаться. Внезапно ты поднялась, и я внутренне напряглась, выставляя книжку перед собой словно щит. Но ты лишь стерла сухой тряпкой мел с доски, бледным инеем осевший на твоих пальцах, и растерянно посмотрела на запястья, будто вовсе не ожидала подобного исхода. Я бросилась к тебе на помощь, будто голодная собака к миске каши. О, Шэнь Цинцю! Вода всегда была моей стихией: и я испытала истинную радость, напитывая влагой тряпку в вонючем школьном туалете. Когда я вернулась в класс, ты вновь сидела за учительским столом и — теперь я видела это совершенно ясно — читала книгу в бумажном переплете, стыдливо спрятанную на твоих узких бедрах. Я прищурилась: все строки были написаны на английском языке. Более я не увидела, так как ты пробила мою смелость своими глазами — двумя черными одиночествами. Стерев мел с доски, я поспешно ретировалась на свое место. «Ши цзин» в твоем присутствии был все так же скучен — столь же, сколь и при шифу Юнь. А ты читала свою книгу, украдкой касаясь кончиками пальцев уголков страниц, и вовсе не думала уходить. Тогда я недоумевала: ведь ты не я, могла прогуляться в кино или кафе, ловя на себе томные взгляды, — тебе везде были бы рады. Но ты просидела за книгой до сумерек, розовой дымкой опустившихся на стены класса. А после встала со своего места, незаметно для меня продев ступни в черные лодочки туфель, и начала поднимать все стулья на парты ножками вверх. Я бросилась помогать, но это не уберегло меня: накинув на плечи плащ, ты распахнула двери кабинета, знаменуя, что мне пора уходить. Знаешь, до встречи с тобой я совершенно не любила читать. В те дни, когда оставленных на коммуналку денег не хватало и мы с матушкой не смотрели телевизор, реклама в журналах становилась моим единственным другом. Я листала глянцевые страницы и вела учет всех предметов, которые в будущем необходимо будет приобрести. Но в конце концов фотографии счастливых людей, способных купить великое множество вещей, надоедали мне, и я упирала взгляд в потолок. В такие моменты наползавшая на стены плесень и нищий хлам вокруг были мне особенно нестерпимы. Потому, провожая взглядом проглотивший твое тело автобус, я пообещала сама себе, что обязательно узнаю название твоей книги. Дома меня встретила матушка и тут же потопила в своей тревоге. Проведя те несколько часов в полнейшем одиночестве, она прекрасно поняла, что больше я не в ее единоличной власти. Но я была жестока, как и свойственно девочке-подростку, и не ответила ни на один из ее вопросов — как будто знала, что ты тоже не отличишься милосердием к моей больной любви. Как бы я ни ждала нашей следующей встречи, как бы ни репетировала (шепотом перед зеркалом в нашей узенькой ванной), но в нужное мгновение я растерялась. Воровато скользнула в конец класса и вновь оградилась перевернутым «Ши цзином». Ты приняла мое присутствие и позволила остаться, но это не успокоило тревогу. Источаемое мной молчание надувалось, подобно огромному воздушному шару, заполняло класс. И в тот момент, когда сказанный на выдохе слог должен был разорвать его, ты достала яблоко и следом — складной ножик. Надавливая большим пальцем на его спинку, ты очищала плод от розоватого слоя. Кожура падала из-под пальцев ровной лентой серпантина, и, закончив, ты впервые посмотрела на меня изучающе: «Иди сюда, поешь. А то опять весь день голодная просидишь», — и рассекла яблоко пополам, прижимая лезвие к внутренней стороне узкой ладони. Я поспешно отодвинула стул и подбежала к тебе, принимая свою половинку. Мы сидели друг напротив друга и ели разделенное надвое яблоко. «Сладко?» — спросила ты меня, будто сама была не способна понять, какова сладость на вкус. «Очень», — ответила я, захлебывась яблочным соком и подаренной тобой нежностью. Ты подпустила меня ближе и не стала прогонять. Твое строгое лицо едва менялось, пока тяжелый взгляд продирался по скрытым от меня строкам. Между бровей пролегала продольная морщинка — такая же, как и в уголках опущенных губ. Собранные в узел волосы ниспадали по вискам к ключицами, а меж ними — самое сокровенное — проглядывали две маленькие черные дырочки, по одной в каждой мочке уха. У меня перехватило дыхание. «Вы хорошо знаете английский, шифу Шэнь?» — спросила я, в одно мгновение получив обратно свою уверенность. «Да. Я год прожила в штатах». «Ничего себе! А я дальше нашего городка никогда не уезжала. Что вы читаете, шифу Шэнь?» Твои плечи дрогнули, а сама ты посмотрела на меня — неподвижно и вымученно, будто всплывшая из-под толщи темных вод утопленница. «Тебе не стоит подобное читать, — ответила ты. — Но я могу принести другие книги». «Спасибо, шифу Шэнь!» — я чувствовала досаду, но вместе с ней и трепетное предвкушение грядущего дня. Данное самой себе обещание пришлось затолкать куда поглубже. Я и теперь часто задаюсь вопросом: зачем взрослые скрывают, если сами знают, что тайное — самый лакомый плод из всех? К тому же ты, кто столько времени проводит за книгами, смакует каждый лист и проживает каждую строку, — разве не разгадала, что за преданно ловящими каждый твой жест глазами скрывалась не родившаяся из ниоткуда страсть к книгам, а неиссякающая жажда: взглядов, бесед, прикосновений? Подчас я чувствую, что в моей груди разрастается ненасытная дыра. Она с жадностью поглощает все, что бы ей ни дали, — только бы не равнодушие. Усевшись на корточки на бордюре у пустынной проезжей части, я выдыхала воздух в зазор между коленями и грела свой нос, выжидая, пока в твоем окне зажжется свет. В первый раз, когда я выследила тебя до самого дома, я пропустила автобус, потерялась и вусмерть напугала матушку, вернувшись в наш подвальчик только к полуночи. Однако, позволяя ей ругать себя и прижимать к своей груди, я испытывала ликование — истинное счастье от ничьи с Тобой. Была ли соседка по общежитию приветлива с тобой, когда, поздно вернувшись в запустелую комнатушку, ты зажигала на своей половине ночник? Когда был последний раз, когда ты ела горячий суп, что был приготовлен любящими руками только для тебя? И хотя ты жила на третьем этаже, а я — на минус первом, часто ли ты праздно глядела в окно в дождливый день и, посмеиваясь над случайными прохожими, радовалась тому, что сама сидишь в тепле? Нет... я не пишу все это с тем, чтобы позлорадствовать над тобой. Ведь тогда я была уверена: если бы ты нашла того человека, что ждал бы тебя, что безмолвно выслушивал бы твои размышления, что бережно держал бы твою ладонь в своей... Тогда бы ты никогда не осталась со мной после уроков и не угостила б яблоком. Ты стала бы завершенной, наполненной — и ни за что бы не стала моей. А мне никогда не будет подобного достаточно. Ни с одним человеком. Я всегда желала лишь тебя. На следующий день после того разговора ты протянула мне тонкий лист бумаги с плотно напечатанным текстом. «Попробуй для начала это». Я села перед тобой и обняла листок обеими ладонями, словно крылья огромной бабочки. Пока я читала, ты задумчиво наблюдала, как шелестят мои пересохшие губы. То был короткий рассказ про семью, живущую у подножия гор, — липкий, как рассветный сон. В нем девочка услышала далекий волчий вой, который с каждой строчкой подступал все ближе, в конце концов сойдясь в звериных зрачках отца. «Нравится?» — изучающе спросила ты. Заснеженная безлюдная долина, среди которой одинокой черной точкой стоишь ты. Мне хотелось спросить, был ли у тебя отец, но я лишь прошептала: «Да, шифу Шэнь. Очень». Твои зрачки дрогнули, а в глазах мигнул неуловимый отблеск — первая улыбка. «Хорошо. Только давай договоримся: ты не выносишь материалы за пределы моего кабинета». Ты вручила мне книжку в бумажной обложке, так похожую на ту, что ты прятала от меня на своих бедрах. При ближайшем рассмотрении я поняла, что страницы были вручную сшиты грубой нитью. Я читала рассказы Цань Сюэ, и в каждом из них мне хотелось вырвать тебя и себя из этого кошмара. Ладони потели, как пятки семьи оборотня. Читая, я будто застывала между сном и реальностью — как если проплакать весь день и обессиленно уснуть, не раздеваясь. А после очнуться в потной постели, ощущая на щиколотке чужое касание, и не мочь ею пошевелить. «Отчего он пишет так странно, шифу Шэнь?» Ты проскользила по мне неясным взглядом. «Если так, то госпожа Цань Сюэ справилась со своей задачей». «"Госпожа", шифу Шэнь?» «Да. Дэн Сяохуа взяла псевдоним "Цань Сюэ", чтобы не раскрывать свой пол». Услышанное показалось мне удивительным: привыкшая видеть женские имена лишь в списках редакторов журналов, я никогда не думала, что им будет дозволено войти в тихие стены кабинета литературы. «Шифу Шэнь, а какие еще женщины писали книги?» «Ты хочешь услышать имена писательниц?» — твои глаза заговорщически блеснули. После ты познакомила меня с прозой и поэзией «четырех талантливейших женщин Республики». В отличие от Цань Сэю их слог был мягок и сочен, как виноград без косточек, а рассказываемые в них события не просачивались через границу мира живых и мира мертвых. Из их книг я узнала о любви между женщиной и мужчиной, о революциях и войнах — событиях, столь далеких от меня, запертой меж водосточных труб и бетонных стен. Удивительно, что фантасмагорические образы Цань Сюэ стали мне гораздо ближе — быть может оттого, что в них чудилась ты. Сентябрь подходил к концу. Ты чистила яблоко, и лучики солнца клевали кожу на твоей бледной щеке. «Шифу Шэнь, а еще?» — спросила я, закрывая ладонью последнюю страницу «Любви в павшем городе» Чжан Айлин. Ты опустила руку с недочищенным яблоком; лезвие ножичка все еще было воткнуто под тонкий слой кожуры. «Ты быстро читаешь», — спокойно оценила ты. И это ни в коем случае не стало преувеличением: я действительно жадно глотала твои книги, как если бы черпала воду из колодца с золотым дном. «Но, к сожалению, на китайском у меня больше ничего нет, а английский ты верно плохо знаешь». Я думала соврать, но это было бессмысленно. Потому лишь удрученно кивнула. «Не расстраивайся. Я смогу почитать тебе». На следующий день ты села на задней парте рядом со мной и ребром ладони провела по самиздатной обложке с надписью: «April Witch». «Это от шведской писательницы Майгулль Аксельссон, — чужеродное имя так легко слетело с твоих бледных губ. — Написана в жанре магического реализма, но, уверена, подобное тебя не испугает». Ты принялась читать вслух, обволакивая каждую строчку, написанную на чужом языке, в понятные мне слова. И, кажется, только тогда я поняла, насколько умной и удивительной ты была для нашего жалкого города. Честно, я до сих пор удивляюсь тому, насколько профессионально и грамотно ты выполняла синхронный перевод художественной литературы. Но тогда я была уверена: у тебя получается это так хорошо и естественно оттого, что эту книжку ты сама зачитала до дыр. То была сказка про четырех сестер — история о четырех одиноких женщинах. И в этой книге я впервые увидела себя. Так, засыпая под конвульсии бьющейся об стену стиралки, я представляла, что обретаю дар прикованной к постели Дезире. Отделяю сознание от тела и проникаю в голову замершего в углу мышонка. Выбегаю на улицу, стуча маленькими коготками о бетон, и перепрыгиваю в задремавшего голубя. Подавляя вольный птичий нрав, заставляю сизые крылья взмыть в ночное небо, внутренне уйдя в экстаз от ощущения полета. Долетев до твоего общежития, покоряю сознание кошки, чтобы, проникнув внутрь твоей комнаты, укрыть хвостом каждую венку на уставших ступнях. В моем сне ты была тихой и неподвижной, а морщинка на твоей переносице наконец-то разгладилась. «Нравится?» — вновь и вновь спрашивала ты, не осознавая, насколько безнадежно вросла в мою плоть. В те дни ты была столь близка ко мне, что я боялась ударить твою кожу разрядом электричества. Но две черные иссушенные точки в твоих ушах совершенно не давали мне покоя. Тогда мне казалось, что, заполнив их, я отберу твое одиночество — как кошкам прежде отрубали хвосты. И я украла деньги у матери. Прогуляла первые три урока, чтобы на последнем подарить тебе бархатный мешочек с жемчужными сережками — изумительного блеска и идеальной формы, будто специально созданные, чтобы заполнить твои внутренние пустоты. Ты отблагодарила меня, надев их, и мне показалось, что складочки, тянущие губы вниз, стали бледнее. Спустя годы я поняла, что, конечно же, тот жемчуг был фальшивым. Но серьги были идеально круглые и блестящие, как что-то вечное. И сейчас, держа в одной руке твои сережки, а в другой — подаренную матушкой поддельную подвеску Гуаньинь, я думаю, что, наверное, все вечное фальшиво. Когда груши начали гнить в школьном саду и ноздри заполнил теплый запах распада, мы завершили «Апрельскую ведьму». В душе вязко оседала любовная нежность и неосязаемая утрата. Знаешь, я до сих пор мечтаю путешествовать во снах: обращаться зверьми и птицами, чтобы хотя бы будучи прикованной к постели — отыскать тебя. Ты долго смотрела на книгу, будто все еще выдыхая последний слог. А после негромко произнесла: «Я люблю эту книгу. Находясь в чужой стране, довольно сложно отыскать опору. Да я и не смогла... но истории, которых в Китае не сыскать, придавали мне сил». «А как вам в нашем городе?» — спросила я с непонятной надеждой в голосе, будто сама верила, что этот город может кому-то понравиться. Ты лишь ответила: «Без моря тяжело». Море... Когда-то я любила воду. Настолько, что даже мерный шум стиральных машин убаюкивал меня. Думаю, это оттого, что в раннем детстве, когда я была еще довольно легкой, я часто клала голову на живот матушки и засыпала под теплое урчание ее желудка. Пол в подвальчике был таким мерзлым, что мысли об утробе, окутывающей, согревающей, становились навязчивыми и — бесконечно желанными. Но в утробе тесно и одиноко, а я не любила ни тесноту нашего подвала, ни сжирающего мое сердце одиночества. Потому я мечтала об океане — о бескрайнем океане, что мог бы принять и сделать равными нас всех. Английский язык я действительно знала неважно. И одной из причин тому были бесконечные разговоры о себе — а этого не позволял себе ни один другой школьный предмет. Почему я обязана рассказывать всему классу, кем работает мой папа? Какое у меня хобби и где в последний раз я отдыхала на праздниках? Однажды новый модуль учебника возвестил о совершенно дурацкой теме: мебели в наших домах. Но говорить о кроватях и телевизоре быстро всем наскучило — и дети начали хвастаться: кому-то купили туалетный столик, кому-то установили гимнастическую стенку, а у кого-то в комнате был свой шкаф-купе. Очередь быстро дошла до меня, и я, загнанная в западню, выпалила: «А у меня в комнате целый океанариум!» ...я видела такое в одном фильме, который шел по телевизору в ночное время. Комната, пронизанная тревожным пурпурным сиянием, и по ее периметру, на тумбах разной высоты и формы — огромные аквариумы с росой из мелких пузырьков меж стеклянных стенок. Все журчит, переливается... а затем матушка вырубила телевизор — словно кабель из розетки выдернула. Только потом я поняла, что смотрела не туда, а на переднем плане происходило что-то непристойное. Конечно, меня и мой океанариум засмеяли. Вот только внезапно родившийся в моей голове образ не отпускал меня — и я часами могла наблюдать, как белье вращается в барабане стиральной машины. Ведь по сути вода, шумящая в наших трубах, — родом из древнего океана, и с каждым оборотом, проливаясь и испаряясь, она забирает с собой силы и знания увядающих поколений. Байлун составлял мне компанию, ловя сквозь стекло огненный лоскут — будто то был не цветастый носок, а призрак диковинной рыбы. И детская игривость, зажигавшаяся в его по-старчески блеклых глазах, придавала мне уверенности, что я — права. Мне оставалось лишь дождаться, когда его предсказание свершится — и первозданные воды хлынут в наш мир, утопив разногласия и боль. Это случилось несколькими годами позже — уже после того, как я потеряла тебя. Свирепые июльские ливни затопили улицы (с канализацией в нашем городе всегда было плохо), а с ними — и наш с матушкой подвальчик. Помню, как матушка плакала в телефонной будке, пытаясь дозвониться до аварийной службы и знакомых (больше гибели бизнеса ее тогда пугала мысль, что мы можем остаться ночевать на улице), а я сидела на корточках перед окошком в наш подвальчик и наблюдала, как вздувшееся белье плавает в мутной уличной воде, словно кубышки в пруду. Мне даже хотелось выбить запотевшее окно и бросить в воду шнурок от кроссовки — вдруг клюнет? Сейчас я думаю о том, как все-таки опасно жить мечтами. Ведь неведомая сила все понимает превратно и до безобразного извращает, делая наши жизни по-особенному невыносимыми. Наверняка именно потому я все никак не могу найти тебя. Ведь даже ради собственного счастья я не смогу на миг притвориться, будто не жажду тебя всем своим существом. Нашей последней книгой стала автобиографическая повесть «Oranges are Not the Only Fruit» Дженет Уинтерсон. Помню, когда ты перевела название, я воскликнула: «и правда!», — показывая тебе твое же яблоко. В ответ ты лишь тактично повела бровью. Прости меня за это. Скорее всего, я до сих пор не научилась шутить. Эта книга мне с самого начала понравилась больше прочих. Быть может, дело было в истории о взрослении. Но может быть, все из-за того, что слог Уинтерсон тягуч, словно донниковый мед. А быть может, я с самого начала знала, что эта книга таит в себе секрет. Знаешь, от тебя всегда несло запахом декаданса. И все в школе это чувствовали. Ученики сторонились и опасались тебя, хоть ты и не была стервой. Иные учителя предпочитали не иметь с тобой лишних дел, обходя словно прокаженную. Про таких как ты матушка обычно говорит: «Есть в ней что-то мелкобуржуазное». Для всех ты была чужачкой. Как и я. Я грею себя мыслью, что ты доверилась мне именно по этой причине. А быть может, в те дни ты была настолько замкнута на себе, что уже ничего не боялась. «Мы, как обычно, читали Библию, потом говорили друг другу, как рады, что Господь нас свел. Она долго гладила меня по голове, а потом мы обнимались — и было такое чувство, словно тонешь. Потом я испугалась, но не могла остановиться. Что-то ползало у меня в животе. Внутри меня поселился осьминог». Твой голос — спокойный и ровный. В нем едва угадывался трепет двух девичьих тел, ласкающих друг друга под любовный лепет, адресованный Богу. Ты не испытывала и толики стыда, читая подобное ребенку. А четырнадцатилетняя я даже вздохнуть боялась, пораженная осознанием собственного влечения. Сейчас вглядываясь в эти строки, я осознаю, насколько безумной ты была, Шэнь Цинцю. Но если ты погружалась в подобное состояние долгие годы, то я — раскинув руки, с разбегу бросилась в объятия тьмы. Когда на следующий день я пришла в школу, то была уже иной. Я свысока смотрела на своих одноклассников и небрежно листала книги, написанные мужчинами, глубоко в сердце храня наше с тобой женское таинство. Ты рассказала мне о нюй-шу — языке, что был создан женщинами для женщин. И даже показала мне несколько знаков. Из них на тетрадных полях я составляла незамысловатое: «Полюбив, я пригласила тебя в свою хижину на краю моря». Никто бы никогда не угадал, что я написала, — ведь то был наш с тобой секрет. Среди дальнейших планов у меня было выведать побольше о нюй-шу и посвятить тебе поэму. Благодаря Интернету я самостоятельно изучила эту тайнопись. Но вот поэмы так и не получилось — и все эти тоскливые письма я лишь наполняю производными слов «я» и «ты». Прости. Одним вечером, когда час наших чтений подошел к концу, я без лишних уговоров покинула кабинет. Привычно спустилась на первый этаж и, выйдя во школьный дворик, спряталась за одиноко стоящей скамьей. Пока не наступили холода, поджидать тебя в засаде было не так уж утомительно: обычно ты управлялась так быстро, что даже ноги не успевали затечь. Наконец даже окна учительской гасли, и парой минут позже ты появлялась на крыльце. Твои осенние сапожки были на столь же высоком, но уже квадратном каблуке, и ты, изящно спустившись по обколотым ступеням, направлялась к воротам. Я уже знала твой каждодневный маршрут и о том, что ты никогда от него не отклоняешься, потому, выждав, пока ты скроешься за поворотом, я с грацией помойной кошки выползала из своего укрытия и следовала за тобой. Но не в тот день. Тогда, отвлекшись на вымазанный слякотью ботинок, я наклонилась к своей ноге, а выпрямившись — уже увидела Его, стоявшего в воротах школы. Несмотря на свой рост (тогда из-за расстояния и испуга я решила, что мне лишь мерещится его необычно большой рост), незнакомец казался таким же нерешительным, как и я, которую внезапно отрезало от твоего следа. Я попыталась обойти его (с каждым шагом лишь все более убеждаясь, что мне не померещилось), но когда, поравнявшись с ним, я уже хотела шмыгнуть в оставленную им щель — он неожиданно окликнул меня: «Это ведь средняя школа...?» Окаменевшая, я молча таращилась на него. В тот момент в моей голове и правда стало пусто, я даже ощутила себя потерянной. Как в детстве, когда за играми с плащом-невидимкой тебя прерывает воспитательница и зовет на обед. Глупо и — обидно. Смерив взглядом мою форму, незнакомец догадался, что прав, и задал следующий вопрос: «Ты знаешь учительницу литературы — Шэнь Цинцю?» Жар ударил мне в голову от его слов. Я резко отвернулась и решительно направилась в сторону, противоположную той, куда ушла ты. И если бы этот мужчина осмелился нагнать меня или даже схватить за руку — я бы вскричала, как если бы от этого зависела моя жизнь. Как ты уже догадалась, этим мужчиной был Юэ Цинъюань. А это значит, что если бы я закричала и начала клясться, что этот мужчина преследует меня, — любому прохожему я показалась бы дурой. Глядя в его по-телячьи добрые глаза, слыша нежность в его голосе, по-особому пропевающем каждый звук — Ш-э-нь Ц-и-н-ц-ю, — мне захотелось разреветься от ревности. Тогда же я твердо решила для себя: каждый твой друг — мой враг. А ночью тряслась, обращая к Небесам свою первую искреннюю молитву: чтобы больше не увидеть этого человека. Но он — вернулся. К концу октября вечерело беспощадно быстро. Твои пальцы порхали по последним страницам книги, но мое настроение было уже испорчено: не только предательством Мелани перед Дженет, но и тем мужчиной. Я ничего не рассказала тебе, как ребенок надеясь, что беда уйдет сама. Но уже совсем скоро я поняла, что за счастье придется побороться. Я услышала мужские стремительные шаги, гулким эхом разносящиеся по школьному коридору. Ты лишь понизила голос: так бывало всегда, когда кто-то посторонний грозил нарушить наше уединение. Но я знала — и сердце заходилось подбитой птицей, — что это конец. Он возник в дверях кабинета большим грустным привидением. Остановившись на полуслове, ты подняла на Юэ Цинъюаня свой тяжелый взгляд. «Цинцю», — прошептал он ломким голосом. Густые брови поползли вверх, а лицо приобрело столь печальное выражение, что вмазать хочется. Не представляешь, насколько я ненавидела его в тот момент. Ты поднялась, сминая книжку пальцами. Я — вслед за тобой. Стуча каблуками, прошла меж рядами парт. Подошла к учительскому столу, схватила сумку, накинула на плечи пальто. Рванула вновь, но замедлилась перед Юэ Цинъюанем. Остановилась, напряженно глядя перед собой. Время взяло паузу, как будто в кино. Он тоже замер, тоскливо склонив голову к твоей голове. Взгляд был темен, влажен и глубок. Его теплое лошадиное дыхание едва заметно обдувало волосы на твоей макушке. Вы стояли в полушаге друг от друга — два печальных великана. «Цинцю...» — так холодные капли разбиваются о бетонный пол. Как ужаленная, ты сорвалась с места и скрылась в коридорной тьме. Я бросилась к Юэ Цинъюаню и остервенело толкнула его к доске. Он меланхолично покачнулся, будто маятник на последних секундах часового завода, и растер мел своей широкой спиной. Я впрыснула в его растерянное лицо всю накопленную досаду и злость, а после ринулась вслед отдаляющемуся гулу шагов. Я нагнала тебя лишь на улице — зеленое пальто вымокло в густых осенних сумерках. Твои обнаженные щиколотки таили в себе особую уязвимость: в чужом присутствии ты не решилась переобуться. Осознав это, я тут же пожалела, что не несу в руках забытые тобой полусапожки, словно принц из детской сказки. Поравнявшись, я заметила сигарету в твоем рту и прислоненную к нему колыбельку рук, оберегавших чиркающую зажигалку. Но огонек никак не высекался и лишь кусал пальцы горячими искрами. «Шифу Шэнь!» Ты посмотрела на меня, и в твоем взгляде не было привычного холода: лед треснул и разошелся, обнажая темную воду, под которой не было дна. Мое сердце залилось болью. «Шифу Шэнь...» Должно быть, мой голос был столь же жалок и надломлен, как у Юэ Цинъюаня, ведь прошло мгновение — и ты вновь облачилась в свои снежные латы. «Ло Бинхэ, иди домой». Твоя ладонь впервые коснулась моего тела, ложась на плечо. Твой голос — спокойный и уверенный — нашептывал мне, что завтра морок липкого ужаса Цань Сюэ рассеется. Я вернусь в твой кабинет, а в нем встречу тебя. И даже Дженет и Мелани вновь будут вместе. Но чуда не было. И темнота бессонной ночи сменилась осоловевшим утром, в котором школьный звонок звенел без тебя, а в парте лежали все наши книжки, укрытые той, что ты прятала от меня, — «The Bell Jar» Сильвии Плат. В отчаянии я начала выгребать их из стола, надеясь под всеми тайными смыслами наконец раскопать тебя. Но к ногам лишь упала сцепленная между собой пара жемчужных серег. Сердце подскочило к горлу и, расталкивая заинтересовавшихся моим психозом одноклассников, я бросилась на выход — прочь из школы. Воображение рисовало страшные немыслимые картины: как тебя похищают из общежития, отбирают все наше — все женское, срывая серьги, вытряхивая сумочку на мокрый асфальт; оставляя тебя с зияющей черной дырой в теле, а дальше — тащат, тащат прочь к вокзалу. И я побежала к печальным гудкам уходящих поездов. К последней надежде в моем рассыпающемся в асфальтовую крошку сердце. У меня не было никакого плана. Я не знала ни времени отправления твоего поезда, ни его направления. В моем воображении Юэ Цинъюань был способен забрать твое имя и сделать фальшивые документы, — чтобы только он мог звать тебя нежно «Цинцю». В конце концов он мог увезти тебя на машине, а значит — мое ожидание попросту стало бы бессмысленным. Но я старалась не думать об этом и делать все возможное, чтобы спасти тебя. Ведь никто, кроме меня, не расскажет о том, что сегодняшнее яблоко было по-особенному сладким. Никто не займется поиском твоих отголосков в книгах. Не заслонит зияющие пустоты. Не вызовет мелькнувшую во взгляде улыбку. Но что мог сделать четырнадцатилетний влюбленный подросток? Каждые десять минут проверять зал ожидания? Неустанно обходить платформы железнодорожных путей? Спускаться к парковке и бесстыдно заглядывать в затонированные окна? Притвориться потерянной и умолять диспетчера объявить по громкой связи: «Раз, два, три... Прошу изумительно красивую женщину, тонкую и высокую, в сапожках на каблуке и с глубокой печалью в глазах — подойти к рубке...» Прибыв на вокзал, я обнаружила на рельсах только товарный поезд. Стоя на подножке головного вагона, скучающе курил машинист, и он был единственной встретившейся мне живой душой до обеда. Вблизи часа дня лавочки заняла пришедшая загодя семья с маленьким ребенком. Пятилетний мальчик длительное время буравил меня взглядом, а после ткнул пальцем в школьную форму и победоносно воскликнул: «Прогуливаешь!» Не сумев унять лихорадочную дрожь, я села в основании высящегося посреди вокзала памятника — и принялась ждать тебя. Товарный поезд ушел, и спустя время его место заняла маленькая, в один вагон, электричка. В нее схлынула занимавшая скамейки семья, и я пересела ближе к мерно гудящим рельсам. В течение нескольких часов во мне подобно снежному кому росло отчаяние. По объявлению диспетчера, скоро на оба пути должны были прибыть пассажирские поезда дальнего следования — и я вся напряглась, предчувствуя рождение толкучки и сумятицы, а также, возможно, крушение всех моих надежд. Из дверей зала ожидания в осеннюю тишь вплыло мерное шуршание чемоданных колесиков. Этот шум нарастал, пока целиком не заполнил перрон грохочущим треском — и с ним к моменту прибытия поезда рельсы уже успела заслонить толпа пассажиров. Началась проверка билетов. Я ходила по очередям, выискивая поверх осенних кепок две выделяющиеся макушки, — и не могла найти. Толпа заметно поредела, и тогда за своей спиной я услышала еще один гудок. Диспетчер объявила прибытие другого поезда. У меня началась паника. Остаться — или бежать на другой путь? В обоих случаях я могла потерять тебя навечно. И в тот момент, когда я уже хотела сорваться с места и исполнить свой план с диспетчерской, — появились вы. Круто взвигнув колесами, такси остановилось на привокзальной парковке. Первым из салона выскочил Юэ Цинъюань. Пока водитель доставал из багажника автомобиля чемоданы, он открыл дверь по твою сторону, и мгновением позже — я увидела тебя. Аккуратно выдвинув ноги, ты вышла под бледные лучи солнца уходящего дня. Юэ Цинъюань пропустил тебя к багажнику, и ты выхватила чемодан из-под его рук, отказывая в попытке помочь. Не замечая меня, вы направились к третьему вагону. А я стояла подле пятого и не могла отвести взгляд от твоего отрешенного лица. Ты казалась мне синей птицей, пойманной в клетку и вмиг утратившей свой удивительный цвет. Морок спал лишь тогда, когда после проверки документов ты скрылась за спиной Юэ Цинъюаня — будто толкающего тебя в пасть вагона. В тот момент моя мыслительная коробочка взревела от непосильных мощностей. Достав из рюкзака целлофановый пакет с обедом, я бросилась к проводнице и попросилась в вагон, чтобы в качестве провожающей отдать обед. Она посмотрела на меня поверх списка пассажиров и строго спросила, к кому я. Не задумываясь, я ответила: «К господину Юэ Цинъюаню и госпоже Шэнь Цинцю». Школьная форма и отсутствие поклажи явно свидетельствовали о несерьезности моих намерений, так что после проверки имен меня все же пропустили. «Только быстро, мы уже отходим». Я влетела в вагон и начала распахивать двери каждого купе. Первое, второе, третье, четвертое... Отовсюду на меня смотрели удивленно-недовольные лица, и нигде не было тебя. Пятое оказалось пустым, и, услышав позади голос проводницы, я молниеносно спряталась в нем: «Всем провожающим покинуть вагон! Поезд отходит!» Когда она прошла мимо пятого купе, я аккуратно вышла, чтобы продолжить свои поиски. Скользнула к шестому, судорожно дернула ручку, распахнула дверь и — увидела тебя. Склонившуюся к столу и бесцельно сминающую какой-то буклет. А после — в твоих глазах вновь зажегся свет. «Ло Бинхэ?» — спросила ты строго, но больше удивленно. «Шифу Шэнь!» — я бросилась к тебе навстречу, бросая на столик целлофановый пакет с несчастным обедом. Ты увернулась, и в твоем взгляде сгустилось сопротивление, но у меня не было времени его осознать. «Всем провожающим покинуть вагон!..» — вновь приближался жесткий голос. «Иди сюда!» — меня крепко обняли и утянули к себе руки, и это была вовсе не ты. Все произошло стремительно: Юэ Цинъюань стянул с моих плеч рюкзак и затолкал его под свои ноги, а саму меня спрятал за спину. Забыв о ревности и обиде, я сжалась в комочек в тени его широких плеч, когда дверь распахнулась и проводница осмотрела наше купе внимательным взглядом. Наткнулась на пакет, оставленный мной на столе, спросила, ушла ли я. Юэ Цинъюань принялся заверять с такой искренностью в голосе, что даже я на мгновение поверила, что вовсе не существую в тени его спины. Ты (я могла видеть твое лицо из-за плеча Юэ Цинъюаня) смотрела перед собой угрюмо и напряженно. Морщинка между бровей глубоко впилась в кость. И я уже понимала — этот ужасный взгляд предназначался именно мне. «Зачем ты устроил все это?» — как только закрылась дверь, прошипела ты. Юэ Цинъюань, должно быть, растерянно улыбнулся: «Я думал, ты обрадуешься. Вы ведь близки». «Какая глупость. Она ведь не игрушка», — с неясной горечью выплюнула ты. Из твоей ослабевшей ладони выскользнул смятый глянцевый шарик — то, что осталось от брошюры, стиснутой твоей рукой до размера катышка. Юэ Цинъюань едва слышно произнес: «Не беспокойся, я улажу все на ближайшей станции». «Это скорый поезд дальнего следования». Юэ Цинъюань ничего не ответил и мне, выползшей из-за его спины, показалось, что своим молчаливым присутствием я все же одержала победу. Ты даже не взглянула на меня, когда я перебралась на твою половину: лишь продолжала напряженно смотреть перед собой, погрязнув в собственных мыслях. «Я принесу нам всем чай», — Юэ Цинъюань будто пробовал мыском лед под ногами. «Думаешь, они не догадаются по трем стаканам?» Как же жутко прозвучало это неясное «они». «Тогда я принесу только для вас двоих», — тут же поправил он самого себя. На несколько минут мы остались с тобой одни. Ты наказывала меня молчанием, а я искала ответы в плотно сомкнутой линии рта. Тогда я очень жалела, что оставила твои книги в классе. Ведь с ними ты могла уйти в уединение, а не смотреть угрюмо и неподвижно на застывшие в углу призраки прошлого. Юэ Цинъюань вернулся с горячим чаем. Кажется, один лишь крепкий запах взбодрил его, потому он тут же принялся раскладывать еду и пытаться подружиться со мной. Когда его пальцы развязали пакет с маленькими пирожками баоцзы, чувство голода тут же взяло надо мной верх. Отвечая на его вопросы о школе, я жадно ела, запивая пирожки обжигающим губы чаем. Но ты, казалось, вместо их нежного вкуса ощущала лишь обволакивающий рот свиной жир и, поклевав немного, завернула недоеденный пирожок в салфетку. Среди прочих пустяковых вопросов я задала единственный значимый для меня: «А куда вы едете?» Юэ Цинъюань чуть помедлил, но все же ответил: «Далеко — к морю. В Далянь». «К морю...» — далеким шумом прибоя разнеслось у меня в голове. Он завершил нашу безрадостную трапезу яблоком. Идеально ровные кольца кожуры заструились меж пальцев, повторяя твои точно очерченные движения, что еще вчера принадлежали лишь только мне. Ты тоже засмотрелась на склонившегося над яблоком Юэ Цинъюаня, будто на фотографию, таящую в себе воспоминание. Когда Юэ Цинъюань разрезал яблоко пополам, я надеялась, что он рассечет ладонь до кости. Он протянул мне одну из двух половинок — я хотела зашвырнуть ею в его лицо. Но ты съела со всеми прожилками и косточками и даже — еле заметно провела пальцами по губам. Мое черное сердце забулькало в котле ревности. «Тебе пора спать. Завтра рано вставать», — Юэ Цинъюань ласково подмигнул мне. На этом моменте мне стоило бы напрячься, но я была слишком слепа. Я просто верила, что мы играем на равных. Вы начали разбирать постель, а после он позвал меня к себе. Не имею понятия, как в представлении Юэ Цинъюаня мы с ним должны были пристойно уместиться на одном спальном месте. В любом случае, ты пресекла его дурную затею на корню: «Она будет спать на моей половине». Сказав это, ты сдвинулась к стене, вновь села как датская русалочка и отвернулась к нам спиной. А после — это мгновение до сих пор стоит у меня перед глазами — ты сняла блузу и обнажила плечи. Они были накрыты лишь бретельками нательной майки. И эта тоненькая, белоснежная веревочка безжалостно взрезала обожженную кожу на твоем левом плече. Уродливый багровый шрам расползся по руке до самого локтя, а по телу — уходил к подмышке, скрываясь под бельем. В моем воображении огонь лизал твои ребра и грудь, прислонялся жадным языком к талии, тянясь глубже вниз. Ты накрыла тело тонким одеялом, похожим на простыню и, подложив под подушку ладонь, прислонила лоб к холодной стене. Свет погас. Я легла рядом с тобой. В противоположной стороне тихо вздохнул Юэ Цинъюань. Притиснутая к твоей спине, я едва слышно дышала ртом, чувствуя на языке аромат бледно-алого тела. Ты не распустила пучок, и мое теплое дыхание ласкало твой темный пушок, уходящий вниз по шее к первой косточке позвоночника. Глядя на обожженную кожу, я хотела погрузить язык в самый центр твоей боли и медленно впитать ее в себя. Почувствовать во рту вместо привычного вкуса кожи и пота — горячую вязкую кровь. Отравившись тобой, наконец-то — понять. В тот момент весь мир бежал прочь от нас по серебряным рельсам. Настоящим и сущим был лишь тлеющий комок возбуждения да мы — соединенные в телесном клубке, словно Дженет и Мелани. Тогда я совершенно точно поняла, что никогда не смогу отпустить тебя. Я проснулась, разбуженная вашими тихими разговорами. Юэ Цинъюань надевал носки. Ты сидела на постели, неподвижно глядя в его сторону. Поезд замедлял свой ход. Предрассветные сумерки несли запах вожделения. «Возьму кофе», — ободряюще шепнул он мне, прежде чем выйти. Твое тело — обагренный кровью лед посреди кромешной тьмы. Еще не до конца проснувшись, я поднялась и сцепила на твоих плечах объятия. Обожженная кожа и правда была нежнее — такой, что казалась липкой. Коснувшись твоих губ, я смочила поцелуй слезами. Сухая обветренная кожа, а внутри — сладкая мякоть и ступенька зубов. Ты отбросила меня, словно ядовитую змею. Я больно ударилась затылком о раму окна, но тут же потянулась обратно. Щеку обожгла сильная пощечина. В твоих глазах плескалась уродливая злоба, а ожог на руке стал будто темнее. Юэ Цинъюань показался в дверях: перед моими глазами плыло растерянное лицо среди кофейного пара. Затем и остальной мир заструился горячими слезами. Когда поезд остановился, ты поспешно скрыла уродливый шрам черной блузкой, а затем больно схватила меня за запястье и поволокла прочь из вагона. Раздосадованное лицо проводницы. Юэ Цинъюань, наступивший мне на пятки. Хмурое, сдавившее горло утро. Ты отдала меня сонному полицейскому и тут же устремилась прочь — обратно в темную пасть вагона. Я стояла, захлебываясь слезами, и слушала негромкие уговоры Юэ Цинъюаня, пытающегося что-то добиться от полицейского. В конце концов он всучил ему несколько хрустящих купюр и поспешил вслед за тобой. Дальнейшее я плохо помню. Просидев до вечера в полицейском участке, я дождалась матушку. После снова ехала в поезде, вот только вместо купе на два места мы сидели в шумном плацкарте. Она тоскливо смотрела на мои сомкнутые губы, как и я на твои прошлым вечером. Кажется, я не ответила ни на единый ее вопрос. Прорвало лишь тогда, когда по возвращении в наш подвал мой взгляд упал на сложенные в углу вещи: стопка самиздатных книг и сережки с фальшивым жемчугом — как плесневелая вишенка на стухшем тортике. Взгляд матушки тоже остановился на них. «А мне ты ни разу ничего подобного не дарила...» — тяжело вздохнула она. Я закричала, вновь чувствуя заходящуюся у горла истерику. Стала надевать только что снятые сапоги и пытаться попасть в рукав пальто. Впервые за мою жизнь матушка повысила голос и заслонила собой выход. Я толкнула ее, она упала и, сдавив ладонями череп, зашлась в жутком вое. Я так никуда и не убежала: втиснулась между стиралками и безмолвно плакала. В конце концов все стихло: только матушка изредка стонала, по-прежнему лежа на полу. Слезы ползли меж моих пальцев и падали на бетон. Этот звук напоминал дробь деревянных барабанчиков муюй в буддийском храме, и матушкины стоны печально аккомпанировали ему. После мы обе успокоились и уснули, но головные боли матушки никуда не делись. К врачу идти она боялась, так как в этом случае опека забрала бы меня обратно в детский дом и матушка умерла бы в одиночестве. Рассвет нового тысячелетия я встретила в мыслях о тебе. Лежа в несвежей постели смотрела в узкое окошко под потолком и представляла, как ты поднимаешься с пуховых подушек и выходишь на веранду, обращенную к морю. Сзади подходит Юэ Цинъюань, обнимает тебя теплым халатом и подает горячий кофе. Притиснувшись плечом к плечу, вы встречаете утро нового двухтысячного года. А в это время во мне до небес горит погребальный костер. «Есть разные формы предательства, но сути это не меняет: предательство остается предательством в любом его виде». В те дни я тебя ненавидела. В июле двухнедельный ливень смыл нашу с матушкой жизнь своей зловонной волной. Прачечная, как и ты, осталась в прошлом. Меня забрали в детский дом, а матушка наконец-то обратилась в больницу. Там ей поставили неоперабельную глиобластому головного мозга. Помнишь, я писала, что придя в нашу школу ты не вела себя как «новенькая»? То же случилось и со мной, пускай в детском доме меня никто не знал. Мне было так все равно, что я сразу все поняла про них, а они — про меня. Я говорила, когда прежде молчала, и молчала, когда раньше точно бы ляпнула лишнее. Словно, осознав свою сексуальность, разбуженную тобой, я обнаружила в себе силу и достоинство. И с тех пор меня считали странной, но уже — не чужой. Выходные я старалась проводить с матушкой. Мы не спорили, не вспоминали о нашем подвальчике и о фальшивых серьгах — мы совершенно перестали ссориться. При этом мы не обсуждали жизнь и смерть, мое будущее без нее и твои книги, которые я читала, пока ждала матушку с процедур. Наше совместное времяпрепровождение совершенно лишилось наносной шелухи из разговоров об учебе и склочных клиентах. Наконец-то мы занимались тем, что приносило истинное удовольствие нам обеим от присутствия друг друга: смотрели телевизионные шоу и обсуждали только их. После ее смерти никакая телепередача и ни с каким человеком не способна была вернуть мне то чувство защищенности и уюта. На меня часто накатывал удушливый ком сожаления за то мое осеннее безумство — за то, что увлекшись тобой, я позабыла о своей матушке. Мне становилось бесконечно стыдно за поздние возвращения домой. За сумасшедший побег в Далянь. За то, что, толкнув ее, я не подала руки. Вспоминая все это, позже я думала: насколько же пусто я провела последние дни своей матушки. Что вместо бессмысленного просмотра телика я должна была извиниться, раскаяться и поклясться, что всегда буду любить ее и что мне очень, очень жаль... Я узнала о ее смерти от воспитательницы, а в следующий раз увидела матушку только на кремации. Я не проронила ни слезинки, когда целовала ее в запудренный лоб. Не плакала, втискивая урну с прахом в школьный рюкзак. И не уснула в слезах, рухнув одетой на кровать в общей комнате. На следующий день я невозмутимо пошла на занятия, но когда моя рука нащупала в рюкзаке холодную коробочку — тогда меня и раздавило. Я заперлась в кабинке туалета и, забравшись на унитаз с ногами, затаилась там до вечерней смены. А потом ушла. Знаешь, теперь я думаю, что правильно поступила, что провела последние дни матушки именно так. Я поддерживала ее и не слишком докучала. Мы делали то, что ей нравилось, и совсем не говорили о плохом. Если бы я призналась, что мне плохо и страшно, то это чувство, произнесенное вслух, глубоко врезалось бы в мою душу и разъело ее до незаштопываемых дыр, а матушка бы уверилась, что я и есть та жалкая и беззащитная девочка, какую она всегда видела во мне, и умерла бы в бесконечной тревоге о моем будущем. Потому я пишу: так лучше. Чтобы чернилами закрепить эту надежду на подкорке. После выпуска детский дом подарил мне кругленькую сумму подъемных, а также свободу идти на все четыре стороны. Стрелка моего внутреннего компаса не колеблясь указала на Далянь. Твой город совершенно обманул мои ожидания. Я представляла его тоскливым туманным местом, где холодные волны лижут огонь маяка, — твоим прямым отождествлением. В итоге по части романтики моя дыра выигрывала у твоего неонового туристического чудовища. Хотя спустя год жизни здесь я признаю: в нетронутых двадцать первым веком предместьях отчетливо слышен твой голос. Я сняла свою сегодняшнюю квартиру, больше похожую на вожделенный в детстве шкаф-купе. Остаток лета рыскала тебя по улицам Даляня и паутине Интернета. При встрече я желала посмеяться над твоей профнепригодностью и отсутствием зачатков субординации. Окинув взглядом твою холеную ручку с нанизанным обручальным кольцом, хотела выплюнуть: «предательница». Бросить в твое лицо Дженет Уинтерсон, Сильвию Плат и пачку своих старых писем. До боли стиснуть зубы от осознания, что мне все еще не все равно. Но все, что я нашла, — это криминальные сводки с именем твоей неполной тезки, а также множество упоминаний цветущего семейного бизнеса Юэ Цинъюаня. Конец августа, 2004. Так же, как и сегодня, я ощущала, что ты совсем рядом — только руку протяни и уже поймаешь. И вот я стою перед зданием офиса, в котором работает Юэ Цинъюань. Настороженная, нервная, злая. Держу перцовый баллончик наготове. В шесть часов вечера из стеклянных дверей высыпает офисный планктон. Я стою и щурюсь от лучей солнца, отраженных в стекляшках небоскреба. Поток людей редеет, солнце заходит, а его все нет. Глаза болят от напряжения. Думаю об августовских отпусках. Что, быть может, сейчас ты млеешь в его объятиях и ждать мне здесь совершенно бесполезно. Отгоняю эту мысль, как и тогда — с поездом. Приказываю самой себе сделать все возможное и выстоять хотя бы до десяти часов. И вот в половине одиннадцатого ночи появляется он. Зря я беспокоилась, что пропущу и не узнаю: Юэ Цинъюань скользит в ночных сумерках как нелепое огромное привидение. Взгляд чуть рассеян, голова полуопущена. Теперь ловлю я. «Юэ Цинъюань!» Выступаю из тени. Он чуть ли не наступает на носки моих кроссовок. Смотрит чуть растерянно и даже виновато, но быстро узнает: «Ло Бинхэ?» То, что он помнит мое имя, отчего-то задевает меня и даже выбивает из колеи. Но я быстро собираю в пробирочку всю свою жестокость и злость, произношу с вызовом: «Где Шэнь Цинцю?» «Я... не знаю». «Как не знаешь?» «Цинцю уехала в декабре девяносто девятого. С тех пор, я не знаю, где она», — негромко, будто секрет, произносит Юэ Цинъюань. «Уехала уже спустя два месяца?» «Даже меньше. Пойдем в кафе. Раз ты приехала, думаю, я должен все объяснить». «Все кафе закрыты». Я хотела упасть на асфальт и заорать, как закольцованный в засаде зверь. «Точно. Тогда идем в бар», — грустно улыбается он. Я взяла пиво, а Юэ Цинъюань — «то же, что и девушка». Но мы оба так и не притронулись к алкоголю. Я смотрела, как теплый задумчивый взгляд Юэ Цинъюаня растворяется в пивных пузырьках, и все мое существо противостояло гибели взрощенного за четыре года образа дракона. Он начал издалека и на первых порах будто повторял историю, рассказываемую мной сейчас. Кольца яблочной кожуры, чтение по ролям, бегство от реальности после школы, первая любовь, нежелание возвращаться домой. Его память любовно очерчивала твой упрямый профиль, обращенный за горизонт взгляд, свежие синяки, расползающиеся гематомы, хриплое обещание быть всегда вместе. И тут же горькое: «Мои родители были против, и мне пришлось уехать на учебу в штаты». Слушая его рассказ, я думала: насколько сильно ты ощущала себя преданной, когда Юэ Цинъюань пообещал приезжать, но, как оказалось после, — опять поспешил со словами. Зимние каникулы, затем летние... Год, два. Бессилие прело внутри тебя, отравляя остатки надежды. Яблоки перестали быть сладкими. Прежде любимые строки разили обманом. Взгляд затмило отчаяние. «Цинцю поступила на факультет китайской словесности, но за неделю до отъезда в Пекин ее отец умер в пожаре при невыясненных обстоятельствах. Цинцю сама пострадала: ты видела ее жуткие шрамы. Следователи взялись за дело: некоторые обстоятельства указывали на нее, но доказать у них ничего не вышло. Она сменила фамилию на девичью и покинула Далянь. Я ничего не знал: по телефону она ограничивалась скупыми фразами, а мои родители предпочитали не рассказывать новости об их семье. Спустя шесть лет она сама нашла меня, но была уже другой. Цинцю тяжело переносила жизнь на чужбине: вела жизнь затворницы, навещая лишь мой кампус и библиотеки. Под конец обучения в университете мне пообещали место в аспирантуре и преподавательские часы. Узнав это, Цинцю исчезла одним днем». Пиво выдохлось и, должно быть, стало отвратительно теплым. Подстать ему я ощущала себя жалкой и мерзкой: ведь теперь не знала, как к тебе относиться. «По возвращении в Далянь мы оба надеялись начать новую жизнь: как и прежде гулять вдоль линии прилива, читать книги, слушать друг друга и проводить время вместе. Но мне не удалось склеить наше счастливое настоящее из осколков прошлого, а спустя месяц новый следователь по делу смерти господина Цю вызвал Шэнь Цинцю на допрос. Утром ее уже не было, и с тех пор я ничего о ней не знаю». Мы попрощались. Юэ Цинъюань дал свою визитку с торопливо подписанным адресом на обратной стороне. «Приходи в любое время, — сказал он. И тут же смущенно: — ...когда я буду дома. А то в основном я на работе, если не ищу Цинцю». Той осенью, за шелестом страниц в вечернем классе, я хотела вырасти... просто вырасти. Ты, всегда носившая каблуки, напоминала мне спрятанную на вершине башни красавицу, которая столь недостижима, что на свете еще не нашлось храбреца, разбившего бы твое одиночество. Потому я загадала желание: вырасти такой высокой, чтобы уметь не задирая головы смотреть в твои подернутые печалью глаза. Я верила, что этим проникну в твою душу и напитаю теплом, всегда недостававшим твоему сердцу. Позже, когда в нашем женском царстве появился Юэ Цинъюань, я наконец увидела его — человека, который рядом с тобою мог держать голову ровно. Однако же ты — накрытая заботливой тенью его присутствия, окутанная печальной нежностью его темного телячьего взгляда — с ним наоборот становилась до безутешного несчастной. Тогда-то я и поняла, что ошиблась. Поняла, что ты намеренно держала людей на расстоянии, боясь случайно подпустить их к своему сердцу. И теперь я не знаю, кем хочу вырасти. Сейчас я берусь за любую работу. Кажется, у меня сохранилась та дочерняя привычка, из-за которой ко мне так благосклонны женщины в возрасте. На разных местах мне даже предлагали повышение до менеджера и заведующей складом, но я всегда тут же отказываюсь. Мне важно сохранить свободу своих корней, не позволить им закрепиться — ведь иначе, кажется, я вновь увязну в темноте подвала и тогда уже не смогу найти тебя. Я вижу, что Юэ Цинъюаню это тоже мешает. Он застрял в своем блестящем офисном здании и подчас не может даже спуститься за мной в ближайшую забегаловку — хотя сам же постоянно приглашает. Но когда он берет себе отпуск, мы выбираем на карте место и отправляемся на поиски тебя. Мы много разговариваем — потому что, кажется, глупо всегда молчать в путешествии — и уже неплохо ладим. Он сильно скучает по тебе, и это нас сильно роднит. Даже вдвоем поймать тебя крайне трудно. Когда мы, расспросив целый город, снова упираемся в тупик у опустевшей квартиры, Юэ Цинъюань говорит: «Нам нужно представить, куда бы она направилась в этом случае», — и загадочно замолкает. Я знаю, что он возлагает большие надежды на меня, поскольку за прошедшие годы сам перебрал уже все варианты, какие только мог выдумать, — но меня его совет всегда вводит в оцепенение. «Думай как она». Кто-то сбегает в поисках лучшей жизни, кто-то — в надежде, что его вернут. Кто-то уезжает за город, обрубая все провода, чтобы назойливые родственники и коллеги не смогли дозвониться, а кто-то — прячется на самое дно, надеясь бесследно раствориться в суете городской жизни. Чтобы понять тебя, я должна была нырнуть в самую бездну, в дни, отпечатавшиеся криминальными сводками на страницах газет. Я много раз представляла, как ты убивала, и каждый раз твои отголоски приобретали новую форму. Тобою то овладевала безумная ненависть — как тогда, в поезде, — и ты вонзала нож в мужское тело еще и еще раз. В другом видении ты растерянно смотрела на свои руки, залитые кровью, — как тогда, испачкавшись мелом в первый день нашего знакомства. Ты была нежной и жестокой. Безумной и тихой. Дарившей надежду и отчаяние. И везде неизменно — разбитой на осколки. Непостоянство жилья и работы, сменяющиеся за окном пейзажи и эти темные мысли — все это образовало столь невыносимо плотный ком в моей груди, что одним днем, когда тревога перекрыла доступ к кислороду и некому ее было излить, — я открыла текстовой редактор. Быть героиней собственной книги не слишком приятно. Однако раз за разом повторять на бумаге желаемый исход — неплохая попытка договориться с судьбой, как мне кажется. Моя героиня каждый раз начинает с обыденности и необъяснимой тревоги, которая затем толкает ее к бегству. Она любуется увиденными мною пейзажами и зданиями, бродит пройденными мною улочками и набережными, а в конце пути — я награждаю ее встречей. Пока я не могу придумать ничего иного, потому только обрисовываю историю новыми деталями, собираю очерки в целостный роман... Хочу попробовать отправить в редакцию, но пока не могу определиться с концовкой. Я хотела бы, чтобы ты сама нашла меня, прочтя мою книгу, — и одновременно хочу, чтобы мы дописали ее вместе. P. S. Я не говорю об этом с Юэ Цинъюанем, но всегда держу в голове, что все наши поиски могут быть бессмысленны. Что подобно Сильвии Плат, возможно, ты уже давно спрятала голову в газовую духовку и растворилась в сизом дыму. Но затем я вспоминаю о том, что ты дошла до последней страницы книги «Под стеклянным потолком», где, в отличие от своей создательницы, героиня одерживает победу над вожделенной смертью. Я шепчу себе, что верю — верю, что ты усвоила этот урок. И что сейчас, быть может, ты глядишь за горизонт столь же упрямо, как и пятнадцать лет назад.

Группа Женского Айкидо — Странные танцы