Ничего не значащие важные вещи.

Стив прислушался к тишине, скинул куртку у входа и бросился в гостиную — он не мог ошибиться, он не... — О, привет, — Брок, улыбаясь, обернулся от минибара. — Ты рано. Стив сгреб его жадно, мгновенно, до боли в сердце дурея от близости. Виски расплескался, конечно, но Брок, настроенный на Стива, как всегда почувствовал, что виски — ерунда. Что это не важно. — Что? — вот сейчас Брок выглядел обеспокоенным. — Что, Стив? Да не мол... Как Стив его целовал! Голодно, дыша, наконец-то дыша одним с Броком воздухом. Щетина колола ладони, губы, на глаза наворачивались слезы. — Я тебя люблю... Люблю, — повторял Стив, как заведенный, не в силах оторваться. Брок был горячим — всегда. Каждое мгновение наедине он испепелял, как напалм, мгновенно расплавляя ледяной панцирь, которым успевал обрасти Стив за то время, которое они были не вместе. И тот бесконечной мучительно-горячей волной стекал по телу, пока Брок отвечал, целуя. И от его слегка, дурашливо приподнятых бровей, от того, как он выдыхал «детка», обещая одним-единственным словом весь мир, которым, по сути, и являлся, у Стива больно ломалось что-то внутри.  — Ты ушел три часа назад, — произнес Брок, и Стив почувствовал, как горячие, быстро остывающие дорожки слез бегут по его щекам, примешиваясь к поцелую. Только бы он ни о чем не спросил — иначе Стив развалится на ту самую тысячу неровных кусков, из которых он только-только склеил себя. — Детка, — Брок скользнул ладонями Стиву под футболку. Это был запрещенный прием, и Стив всхлипнул, снова его целуя. И Брок понял, что вот сейчас не нужно ничего говорить. Как понимал всегда, все три года, что они были вместе. — Пойдем, — Брок дернул его на себя, и Стив потянулся за ним, как привязанный, боясь потерять его тепло, выпустить из рук. В спальне Брок раздевал его, целуя каждый открывающийся участок кожи, и Стиву казалось, он умирает в каждом этом поцелуе, снова, снова и снова. И каждый раз это больно, как в последний. Или в первый. — Ч-ш-ш, — Брок сцеловывал слезы, не обращая внимания на синяки, остающиеся на плечах — Стив и правда плохо себя контролировал, надо быть осторожнее.  Стив всегда был с Броком осторожен, до того самого дня, о котором — не здесь и не сейчас. — Моя детка, — прошептал Брок, Стив слушал, пытаясь найти хоть нотку фальши, и не мог. — С ума по тебе схожу. Господи, почему так больно? Он ведь хотел... Брок опустился перед ним на колени, расшнуровывая кроссовки, и джинсы, и так державшиеся на честном слове, упали к ногам Стива. И Брок с наслаждением провел ладонями по его бедрам, глядя снизу вверх, в глаза, и прихватил губами член — через белье. — Брок. Брок, я... — Потом, идет? Не сейчас, детка. Не тогда, когда ты в таком состоянии. Стив никогда не мог с ним спорить. Никогда — наедине. Между ними всегда, с самой первой встречи, горел воздух, и... Брок, спустив белье, насадился ртом на член Стива, все также глядя в глаза, и Стив запрокинул голову, невидяще уставившись в потолок, сердце бешено билось в груди, не давая понять, хорошо ему или плохо. Хотя с Броком было хорошо — всегда. Каждое мгновение наедине сейчас казалось неоценимым сокровищем. Постель была чем-то из прошлой жизни — пахла знакомым парфюмом, Броком, тем, что невозможно описать. Счастьем. Домом. — Ты — мой, — сказал Стиву Брок, прежде чем взять, заполнить собой, раз и навсегда отштамповав под себя. Никто, ни до, ни после, не имел над Стивом такой власти, как Брок. Брок и его... любовь. Сейчас, обнимая его, чувствуя в себе, когда невозможно не касаться и готов мир ради него расколоть, раскрыть голыми руками, как скорлупу. Лишь бы Брок смотрел так жадно, закусив губу, такой близкий. Такой живой. Стив позволил себе забыться: поцеловал Брока, обхватил ногами, торопя удовольствие, нырнул в него, как в глубокую воду, с головой, задыхаясь от ощущений, счастья, от осознания — они вместе. — Мне стоит спрашивать? — все еще не отдышавшись, произнес Брок. — О чем? — Стив провел по его влажной спине ладонью.  По горячей, влажной спине... У Брока вьющиеся волосы и глаза такие темные сейчас. — Ну... — Брок закурил и невесело усмехнулся. — Любовники обычно подо мной не плачут. Если только от счастья. Как он не замечал? Этой горечи в шутках и дрожащих едва заметно пальцев? — Это ничего не изменит, — пообещал Стив. — Между нами. — Нет? — Нет. Брок смотрел серьезно, испытующе. Очень спокойно. Но только если глядеть вскользь. На поверхность, не заглядывая в глубину. — Ты — самое дорогое, что у меня есть, — сказал вдруг Брок. — Если бы я мог... — Но ты не можешь, — перебил Стив, притягивая его голову к своему плечу. — Не можешь. Брок поцеловал его в шею, будто извиняясь за все разом, и это оказалось больнее, чем «ничего личного», которое у этого Брока еще впереди. И его шрамов в Лагосе. И «мозгов в блендер». Больнее всего, что еще не случилось. — Я уже умер для тебя, — без вопросительной интонации в шею ему сказал Брок. — Это прощание, да? Брок был профессионалом, выученным замечать такие вещи, и они оба об этом знали. — Я умер вместе с тобой. С первым ударом шокера. Но забыть не смог. Зачем он говорит это? Ничего нельзя изменить. Ничего. Ничего. Ничего. Нельзя. Изменить. Даже у себя в голове. Особенно — если ты суперсолдат с идеальной памятью. — И ты все равно... — Да, — Стив убрал волосы с его лба, прощаясь. — Я не умею... в обратную сторону. Я пытался, и эта попытка — последняя. Я люблю тебя, и этого тоже никак, похоже, не изменить. Брок смотрел внимательно, молча, будто пытаясь осознать, что не ослышался и все понял верно. — Я тебя... — начал он, он Стив снова его поцеловал, чувствуя, как горчат губы. И дело было вовсе не в сигаретах. — И это тоже неважно, — ответил Стив, ощущая всем существом, как истекает их время. — Ты еще... — Нет. Этот раз — последний. Мне нужно было сказать, Брок. Признать, что это так. Чтобы жить дальше. — Я хочу, чтобы ты жил, — на самом краю услышал Стив. — Живи, детка. И открыл глаза. Иллюзия погасла, он вышел из бокса, зная, что не встретит Тони. Но что Тони, как создатель установки по работе с травмирующими воспоминаниями, знает, где Стив только что был. И с кем. И что Тони ничего ему не скажет. Ни «ты так с катушек слетишь, Стив», ни «хватит, Кэп, правда, хватит, это уже не про психотерапию, это про психоз».  Стив все это знал и так. Он сегодня был здесь в последний раз. Хватит. Он сделал все, что мог. — Хайль, Капитан! Охрана взяла под козырек, вытягиваясь в струнку. И он не спеша пошел вдоль стеклянного коридора, соединяющего Отдел разработок с основным корпусом Штаба. Его ждали дела. Порядок сам себя не наведет. — Хайль, мой Капитан! — Брок, очень молодой, нет еще и двадцати двух, вытянулся при его появлении, выдерживая взгляд. Он один всегда выдерживал его взгляд. Клонирование стоило Организации миллионы, но что такое миллионы для того, кто правит миром? — Рамлоу. Зайдите. Рано. Еще очень рано, мальчишка не готов, но у Капитана есть все время мира. Он подождет, пока тот из щенка волка превратится в волкодава. Брок был верен Гидре настолько, что когда-то предал Стива, человека, которого любил. Теперь ему не придется выбирать. Капитан позаботился об этом. Капитан и Гидра теперь одно и то же. Ошибиться невозможно. У них обоих больше нет права на ошибку.  Потому и ошибки в их деле исключены.