(не)идеальная

      В последнее время всё ухудшилось. Небо было серым, как тоска зелёная, в офисе полная неразбериха, а в горле шалила подступающая тошнота. Как всё было по-идиотски. Скворцову это бесило. Нечаеву тоже. Они обе друг друга бесили и, кажется, только поэтому сдерживались, чтобы не затеять скандал прямо в коридоре. Всё изменилось слишком быстро, вот как люди становились другими. И иногда это совсем не радовало.       Соня сидела в своем кабинете, ломая голову над новым проектом, параллельно ещё и отвечая на звонки, но мысли были заняты совсем другим. На мониторе висели таблицы, документы и ещё куча всякой ненужной хери, которой уже по горло была сыта Скворцова. «Вот бы всё решилось само собой», — думала она, печатая очередную программу, которую никто не будет слушать, кроме дурака Тихомирова. И наплевать бы ей было, если б другие не слушали, но Нечаева-то! В какой-то момент её перестало волновать абсолютно всё. Словно Сони здесь и не было, словно она не знала и не видела, как та сидела в кабинете до посинения, пока чуть не уснула прямо за столом, печатая эту самую программу.       Она всё думала, думала, что сделала не так, почему дорогая Ксения Борисовна, которой она так восхищалась, которой она в ноги готова была кидаться, сделалась камнем. Да, она не блистала вежливостью, любезностью и другими качествами интеллигентного человека, но раньше она хотя бы… Замечала Скворцову. Смотрела на неё, даже говорила что-то. Если хорошее настроение, то могла и похвалить, назвать «зайчонком» или «малышкой», и тогда Соня таяла, как пломбир на тарелке, превращаясь в сладкую лужицу.       Но для Нечаевой она уже давно не была ни тем, ни другим, её вообще для Нечаевой будто не существовало, а Соня пыталась. Пыталась изо всех сил, хмурясь и показывая обиду, тоном более жестким начинала говорить. Она хотя бы больше не дрожала перед Ксенией Борисовной, сжимая в руках папочку бумаг, а то от этого зрелища у женщины тоже появлялся рвотный рефлекс. Вся такая по линеечке, правильная, «за поля» не выходила, наверное, в школе все тетрадки были в идеальном состоянии без единой помарки. Отвратительно. Ксюшу это бесило. Ей хотелось вытрясти душу из этой невзрачной практикантки, накричать на неё, заставить её наконец перестать следовать всем правилам, которым мама с папой учили, ей хотелось грубо прижать её к стене и вытравить всю эту её идеальность и робость, которой Соня давилась и от которой извивалась, как связанное животное. Самой же хуже от этого, как она не понимала?       Но Скворцова понимала. Всё она понимала, да только что делать с этим — вообще не знала. Родители не подсказали. Вот она и попыталась быть другой. Пыталась быть, как Нечаева. Уверенной в себе, резкой, стойкой, умной и ответственной. Только выходило плохо. Может, поэтому Ксюша и бесилась. Невозможно было смотреть на этот гребаный спектакль. Соня ведь никогда не была такой. Она с другой яблони. А потому у Нечаевой зубы скрипели от злости на то, что творила Скворцова. Какой же всё-таки глупой она была. Никак не могла найти себя. Всё по правилам, да по шаблону. Она даже жила по шаблону, чувствовала по шаблону.       Они не разговаривали уже недели две. Будто им было о чем… Но всё равно больше не было даже обычного «и тебе привет» или холодного «Скворцову ко мне быстро». Они хоть и находились в одном помещении, но были словно на разных планетах. И это било по Соне, заставляло её рыдать в ванной, бить себя в истерике и курить каждые полчаса втихаря. Что она, черт возьми, делала не так? Она же только и пыталась, что понравится Ксении Борисовне, чтоб та гордилась ею. Но всё шло будто в обратную сторону.       Соне хотелось подойти к ней, почувствовать запах её идиотской электронки, услышать её голос, но кто она такая, чтобы вламываться в кабинет Нечаевой без приглашения? А ведь всё равно хотелось. От её голоса Скворцова теряла равновесие — до того он был… Неповторим? Он рождал в ней столько искр, от которых в груди и животе было больно.       Она не знала, куда себя деть, как справиться с этими навязчивыми идеями, а Ксюша до кучи ещё и не собиралась уходить из офиса, видно было, что сосредоточенно работала. А, может, остров новый искала — чтоб подальше, последнее и чтоб не затопило, как в прошлый раз. В любом случае, злости Сони не было предела, что она готова была заплакать — до того горько и обидно было. Она ведь правда старалась, вон из кожи лезла, а Нечаева как обычно тупила в телефоне. Хуже пытки. Ксюша вообще для Скворцовой хуже пытки — вся. Особенно, когда сидела там, в десятке метров от неё. Нужно было покончить с этим. Просто необходимо.       Когда Соня зашла в чужой кабинет, Нечаева не то что не вздрогнула, она даже не сказала ни единого слова, ни зачем, ни почему. Полное безразличие.       — Вы прекрасно слышали, как я зашла, — констатировала Скворцова.       — Дальше что? — всё с таким же холодом ответила Ксюша.       — Вы не думаете, что пора с этим заканчивать?       — Скворцова, мне сейчас не до твоих ребусов. Тебе домой не пора?       — Вы так хотите избавиться от меня?       Нечаева промолчала. Даже взгляд не подняла. Соне хотелось надуться и топать ножками, как маленький ребенок, лишь бы Ксения Борисовна обратила на неё внимание.       — Ксения Борисовна, мне это надоело! Я больше так не могу!       — Опа, как мы заговорили, — прикрывая крышку ноутбука наконец отозвалась Нечаева, — что ж ты тут сидишь тогда, пока глаза слипаться не начнут? Тебя вроде никто не держит здесь.       — Я-я не об этом!       — А о чем же, Скворцова?       — Скажите, что я делаю не так? Я не могу так больше, правда!       — Сонечка, ты, кажется, дверь попутала, я в психологи не нанималась.       — Да как же с вами разговаривать, чёрт возьми?! Ну почему вы вечно такая! Я как со стеной разговариваю, мне вообще-то тоже больно, я не хочу, чтоб все было так. Пожалуйста, давайте просто поговорим.       — Малышка, а, собственно, по какому вопросу?       — А теперь опять называете меня малышкой, да что с вами не так! Я вам не игрушка, которую можно взять, а потом выкинуть! У меня тоже есть чувства!       Нечаевой хотелось довести её. Хотелось услышать всё то, о чём она думала на самом деле. Она даже злилась мило и слова произносила так, как будто только научилась говорить. Но не всё так безнадежно.       — Я делала всё, что от меня требовалось, я правда старалась, как могла, но почему вы так относитесь ко мне теперь? — начала всхлипывать Соня, понимая, насколько жалко она выглядела. — Я старалась быть, как вы! Ведь я восхищаюсь вами и уважаю вас, но за что вы меня так наказываете?       — Хоть раз мозгами подумай, Сонь. Ты же умеешь, когда захочешь.       — Хватит ко мне так относится! — вскрикнула Скворцова, стремительно приближаясь к женщине, отчего та встала, выгнув бровь. — Я так хотела, чтоб вы просто меня заметили снова. Чтоб я снова была…       Соня замолчала. Они были так близко друг к другу, что девушке хотелось схватить замминистра за подбородок, отвесить ей звонкую пощечину за весь этот цирк, но субординация не позволяла. Да и в голове крутился вопрос: а что ей, собственно, нужно было от самой Нечаевой? Чего она этим хотела добиться? И самое главное — почему для неё всё это представлялось таким важным? На губах застывал ответ, который нельзя было озвучивать, иначе Нечаева не то что разговаривать с ней не будет, а упечет куда-нибудь подальше.       Соня сходила с ума. Сходила с ума от Ксюши, в которой было столько самодовольства, стойкости, что всё это ей хотелось примерить на себе, почувствовать её ледяные пальцы на своей коже, услышать самые сладкие слова, которые Нечаева произносила только, чтобы подразнить девушку, а она ведь велась, забывалась, и на уме у неё было одно только нежное «зайчонок».       — Чего замолчала? Продолжай, — томно произнесла Ксюша на ухо подчиненной, дыша прямо в шею. Скворцова растерялась, когда вышла из транса.       — Я просто… Я просто хочу, чтоб всё было, как раньше, — смотря прямо в глаза, цедила Соня. Они такие черные, как бездна, в которой она сама тонула. От них отрываться вообще не хотелось, а чужое дыхание на своих губах так и заставляло её дрожать.       — Ты уверена, что хочешь именно этого? — Нечаева не дура — знала, как Соня смотрела каждый раз, когда она проходила по коридору, знала, что та жаждала увидеть хоть один её взгляд на себе. У неё голод по Нечаевой тотальный, что готова накинуться прямо сейчас — и плевать на этого Дударя, на Тихомирова, на всю эту гребаную Россию, лишь бы снова быть немного ближе к Ксюше. И ей хотелось услышать это из уст Скворцовой. Выбить из неё признания, не те, которые она репетировала перед зеркалом и пыталась подобрать «нужные» слова. Да к чёрту, ей хотелось услышать Соню без всех этих масок, чтоб та откинула всю свою отбеленную репутацию, чтоб в её заячьих невинных глазах наконец сверкнуло что-то вроде злости, огня, чтоб дала она наконец себе свободу, вылезла из своей клетки.       Нечаева заставляла Скворцову пятится назад, пока она совсем не уперлась в стену спиной. Больше ей некуда было деваться.       — Скворцова, ты отвлекла меня от работы, а у меня её ещё выше крыши, если ты не знала, так что давай выкладывай, что ты там хочешь, пока я добрая, — произнесла Ксюша, глядя на Соню сверху вниз. Та отвела взгляд, чуть задумавшись, что сказать. — В глаза мне смотри, Сонь, — дернула её за подбородок женщина, прожигая взглядом. Она ведь даже в такой ситуации думала: думала, как сказать, что сказать, чтоб правильно, чтоб без ошибки. — Скворцова, моё время не резиновое.       — Вас.       У Нечаевой сердце ёкнуло. Прострелило.       — Хочу вас, — сглотнула Соня.       — Все хотят, Сонь, — прошептала Ксения Борисовна. — Свободна.       Теперь обе сидели в одиночестве. Скворцова — с бокалом белого вина на кухне, Нечаева — всё так же в офисе. Что это было? Что они чувствовали после этого? Соня место себе найти не могла, опять ругала себя за то, что сморозила глупость и унизилась перед замминистра. Жизнь, видимо, ничему её научила. Она слабела перед этой женщиной, перед её властным голосом, перед ухмылкой её, и слова путались, выдавая какую-то околесицу. Дура.       Ксюша перематывала в голове всю эту сцену и улыбалась. Всё-таки могла Скворцова, когда хотела. У неё от этой фразы самолюбие возросло раз в десять, а внутренности подбросило, как на аттракционе. Для неё это было не просто признание, для неё это было что-то вроде маленькой победы. Ей нравилось играть со Скворцовой в кошки-мышки, но в последнее время ей всё это так надоело. Хотелось адреналина. Хотелось правды. Неприкрытой. Обнажённой. Хотелось вынудить Соню, прижать, выжать. Она выводила её из себя. Хотелось выбить из неё всю дурь вместе с собственным именем. Но Скворцову хоть и можно прогнуть под себя, даже заставить ползать на коленях, но вот заставить её отказаться от своей этой оболочки хорошей девочки вообще задача из сложнейших.       На следующий день Скворцова не на шутку нервничала. Она вообще боялась перемен, тем более если они касались отношений с Нечаевой. Она дрожала перед ней, тряслась как лист на ветру, а сердце колотило так, что и гляди увезут её в чёрном мешке. Ей не хотелось ничего рушить, не хотелось, чтоб больно было ещё сильнее. Но стоило ей только увидеть Ксюшу, как она снова разнервничалась. Так трудно было держать себя в руках. К счастью или к сожалению, это длилось недолго — Тихомиров по обыкновению крикнул: «Инга, всех ко мне!». Так они сидели друг напротив друга, и Нечаева, нисколько не стесняясь, рассматривала Соню, что у той аж дыхание перехватывало, а пальцы неловко крутили ручку. Боялась? «Так ничего не выйдет», — подумала про себя Ксюша, видя, как та нарочно смотрела в стол, дабы не столкнуться с чужим взглядом.       — Чтоб к понедельнику у всех было готово! — отчеканил Евгений Александрович, и все встали, покидая кабинет. Скворцова почувствовала за собой чужое дыхание. Она прекрасно знала, кому оно принадлежит, поэтому снова растерялась и чуть было не застыла на месте. Стыдно было признаваться в том, что она хотела тепла от Ксении Борисовны. Если не заботы, то хотя бы просто чуть-чуть времени вдвоём. Хотя о втором после вчерашнего она и думать боялась, мало ли, чего вытворила бы ещё…       Нечаевой нравилось быть позади неё, представлять её напряжённую гримасу, чувствовать, как та боялась повернуться. Нечаева чувствовала превосходство, и по телу проходила разрядка от того, насколько огромное влияние она могла оказывать на Соню. Она вспоминала, как та улыбалась, когда Нечаева как-то сказала: «Ну всё, моя теперь». Потому что Скворцова хотела быть её, хотела быть в её руках, в её мыслях, она хотела, чтоб та назвала её своей.       И у Ксюши дыхание от этого перехватывало, от этой мысли, что Соня нуждалась в ней, она была ей необходима. А Ксении Борисовне не нужен был никто, вот в чём соль. Хотя, если быть честной, хотелось её снова звать малышкой и видеть её невинную улыбку, такую сладкую и нежную, как она сама. Но Скворцова сама виновата, не надо было Нечаеву бесить своими выкрутасами и примерками образов, будто они в спектакле.       Очередной вечер в МПП подходил к концу, и Соня вновь и вновь поглядывала на кабинет замминистра. Работать уже не хотелось.       — Ксения Борисовна, вы это… — и вот она уже стояла в кабинете Нечаевой, поправляя очки на переносице, — кофе не хотите?       — А чего это мы такие заботливые стали, Скворцова?       — Ну как… Просто… Вы, наверное, устали… И вот я хотела…       — Скворцова, я сейчас от тебя больше устаю и от того, что ты там мямлишь у себя под носом.       — Извините, Ксения Борисовна…       — Сюда подошла, — резко ответила Нечаева, что у Сони холодок пробежал по спине.       — Ксения Борисовна… — замешкалась та, не зная, что сказать.       — Скворцова, подошла ко мне живо.       Девушка медленными шагами продвинулась вглубь кабинета, встав рядом с Ксюшей. Замминистра повернулась на кресле, держа в руках заветный джул, оглядывая практикантку с ног до головы. Потом встала в полный рост, смотря Соне в глаза — голубые, как чистое море. Нечаева для неё как нефть, губящая всё живое в Сонином океане, и обе это знали.       — Внятно говори, чего хочешь.       — Ксения Борисовна… — вновь повторила Скворцова, съежившись и пытаясь сбежать.       — Стоять, — женщина схватила Соню за запястье, не давая уйти. — Я вот сколько смотрю на тебя, одного понять не могу — ты как живешь-то так? Самой не надоело?       — Вы это о чём?       — О желаниях твоих, Скворцова. У тебя хоть одно своё есть? — произнесла Нечаева, пустив дым от джула прямо в лицо девушке, что та поморщилась, а после вздрогнула от прикосновения чужой ладони к своей щеке, но неосознанно поддалась вперед, прикрывая глаза. Ещё мгновение и Соня неуверенно потянулась для поцелуя, останавливаясь в каких-то жалких миллиметрах.       — Ну…       — Какая ж ты дура, Скворцова, — всё, что сказала Ксюша прежде, чем её губы оказались на чужих. Она целовала её до одури, то и дело сбиваясь с долгих и тягучих на кроткие и резкие движения, скользя тонкими пальцами по шее Сони, а после перемещая их на хрупкую талию девушки. Та, лишь на пару секунд отстранившись, хотела что-то сказать, но вместо этого увлекла Нечаеву в поцелуй. Ей нравилась такая инициативность. Ей вообще нравилось, что Скворцовой нравилось, что Скворцова таяла и обмякала в её руках, что поддавалась и забывалась, что желала только Нечаеву одну, а Ксюша, кажется, хотела тоже только одного — чтоб Скворцовой нравилось. По-настоящему. Чтоб на губах у неё было только одно: «Ксюша», «Ксения Борисовна».       Ксения Борисовна выдохнула, когда усадила Соню на свой стол, пока та держалась за её плечи — такая маленькая, как статуэтка золотая, которую лелеешь, как бы не разбить.       — Ксюш… — слетело с уст девушки, но вместо злобы во взгляде Нечаевой она увидела еле заметное смущение. Тогда Соня притянула её к себе, касаясь её кончика носа своим, заставляя застыть женщину в оцепенении. Звучало, и правда, хорошо.       — Нежности решила устроить? — ответила Ксения Борисовна, аккуратно снимая сначала свой, а потом Сонин пиджак вместе с блузкой и дурными очками, которые ей вообще не шли.       — Поцелуй.       Нечаевой два раза повторять не надо — она нависла над Скворцовой, терзая чужие губы, спускаясь ниже, оставляя отметины на молочной коже. Соня смотрела на неё с восхищением, заправляя темные пряди волос за ухо. Так вот как это ощущалось — быть её, принадлежать ей. Соня не хотела думать, что будет после этого, главное, что сейчас Нечаева если не дарила ей тепло, то хотя бы заставляла сгорать и плавиться под ней. А это стоило её разбитого образа, стоило всего, чего бы то ни было, она уверена — впервые. Впервые — это то, чего хотела она, а не общество или маменька с папенькой.       — Всё ещё хочешь? — остановилась Ксюша, становясь между разведённых ног Скворцовой.       — Хочу.       — Умничка, — похвалила Нечаева, и девушка тут же расплылась в улыбке.       — Ксения Борисовна, я…       — Чего, зайчонок?       — Обнять хочу вас… — смущённо отвела взгляд Соня, всё ещё чувствуя на своей талии чужие ладони.       — Трахаться, значит, не хотела, да?.. — разочаровано пробубнила под нос Ксюша.       — Хотела, ну, просто… Можно?       — Можно, Скворцова, — вздохнула женщина, ощутив, как Соня прижалась к ней, поглаживая её спину, — зайчонок, видимо, из чувствительных попался, — продолжила она, перебирая светлые пряди на чужой макушке.       — Я не хотела момент портить… Извините…       — Сонь, достала уже со своей идеальностью. В кои-то веки что-то испортила и извиняется.       — Не понимаю, Ксения Борисовна, — всё так же обнимая Нечаеву, бурчала Соня.       — Скворцова, никто не идеален. И ты тоже. Прими уже это и живи себе спокойно.       — А вы… Больше не будете злиться на меня тогда?       — Скворцова, — повысила тон Ксюша.       — Всё-всё, я поняла, — подняла голову Соня, потянувшись за поцелуем. Нечаева охотно коснулась желанных губ, продолжая водить руками по чужому телу, стягивая брюки с девушки.