Искушение святого Арсения

— Почему Антон?.. — оторопев, спрашивает Арсений, когда рассматривает новый вариант техзадания. — Разве не предполагалось, что объект «родитель-1» будет носить имя Адам? — Предполагалось, — вздыхает голос Виктории. Саму ее Арсений, понятное дело, не видит. Как, собственно, и она его. — Но наверху подняли архивы, и выяснилось, что давным-давно уже существовала одна бета-вселенная под названием The Мля, в которой первым человеком был мужчина по имени Адам. И там, — еще один раздраженный вздох, — что-то все совсем плохо прошло. Арсений изо всех сил старается игнорировать это раздражение в голосе Виктории — ангелам не положено испытывать негативные эмоции. Сам-то Арсений, конечно, мелкая сошка — ангел третьего разряда отдела сбора и обработки информации, с него и спрос меньше, а вот Виктория — архангел, ей совсем не к лицу гневаться и грустить. Впрочем, лица и у Виктории, и у Арсения нет до тех пор, пока они не являются людям. Кстати, о людях. — Ну так вот, с этой The Млей постоянно были сплошные проблемы, — продолжает Виктория. — Войны, ненависть, нетолерантность — пары лет не хватит, чтобы хотя бы вкратце описать. Закончилось все тем, что вселенная эта самоликвидировалась. — А каким образом? — любопытствует Арсений. Не из праздности, нет — на чужих ошибках все-таки стоит учиться. — Ой, я сама ничего не поняла, хотя читала историческую справку подробно. Какое-то долгожданное шоу там должны были выпустить с двумя популярными ведущими. Не знаю, что за шоу, но почему-то ждали его очень сильно. Сняли разом несколько выпусков, а потом замолчали. Пару раз «кормили» людей подачками в виде баннеров и трейлеров с отрывками, но дату выхода так и не объявили. И вот когда просочилась информация, что проект все-таки закрыли по неустановленным причинам, а снятые выпуски отправили на помойку, фанаты так взбунтовались, что хляби небесные разверзлись и случился Апокалипсис. С тех пор про The Млю все говорят как про один из самых неудачных проектов вселенных и сваливают почему-то всегда провал на первых людей — Адама и Еву, хотя, если ты спросишь мое мнение, там изначально проблема в демиурге была. Дерганый и злопамятный оказался, чуть что — сразу потоп или сжигание городов. Нельзя же так. Арсений ее мнение не спрашивал, но на это заявление помалкивает — не в его природе оспаривать решения высших инстанций, пусть даже полумифических, существовавших задолго до создания The Леноля — их проекта вселенной. — Надеюсь, с нами такого не произойдет, — осторожно роняет он. — Его Котейшество очень мудр и справедлив. — История покажет, — хладнокровно богохульствует Виктория. — Хотя я тоже верю в успех The Леноля. Виктория странно произносит артикли, сливая их со следующим словом: в ее устах названия вселенных звучат как «Земля» и «Зеленоль». Вообще один из серафимов как-то и вовсе предлагал артикль в названии их нового мира упразднить, оставив просто Леноль, и утверждал, что «так круче». Но потом выяснилось, что у него были планы по захвату власти, и бунтовщика экстренно лишили должности и свергли в преисподнюю, а все его предложения предали забвению. — Так или иначе, но Его Котейшество, заметив это совпадение, решил не рисковать и велел переименовать родителя-1 из Адама в Антона. На мой взгляд, разницы никакой. Хоть Адам, хоть Антон — пока он все та же упрямая ленивая шпала, отказывающаяся выполнять прямые обязанности, — опять ворчит Виктория, противореча собственной природе. Когда Арсений говорит о мудрости и справедливости Его Котейшества, он не лукавит и не пытается выслужиться. Всемогущий Поз действительно обнаруживает удивительную рассудочность для недавно вступившего в должность демиурга. Взять хотя бы это решение являться людям не в антропоморфном облике, а в виде огромного персидского кота с теплыми карими глазами — конечно, такой Бог вызовет гораздо больше симпатии, чем старик с бородой до пят. Виктория рассказывала про то, как Антон, впервые узрев своего Создателя, пришел в такой восторг, что целый день гладил Его и чесал пузико, а Его Котейшество терпеливо все сносил и не возражал. Даже замурчал в какой-то момент. Хотя тут есть и обратная сторона — Антон, отвлекшись на Его Котейшество, опять потерял весь интерес к родителю-2 — Ирине, а его и изначально было не очень много. Арсения, собственно, поэтому и привлекли к этапу «Зачатие», хотя он до этого занимался, в основном, документооборотом. Попросили выступить своего рода семейным психоаналитиком для первородной пары, когда выяснилось, что они не слишком-то торопятся размножаться. Конечно, спихнули неприятную обязанность на сотрудника невысокой должности, хотя она и совершенно не попадает в его компетенцию. Устыдившись собственных греховных мыслей, Арсений тут же корит себя за внезапную вспышку уныния — нашел, из-за чего расстраиваться. Наоборот, тут радоваться нужно, что его привлекают к непосредственному взаимодействию с главными творениями Его Котейшества (если выражаться точнее, то, скорее, креативного отдела, а не самого Его Котейшества, но суть от этого не меняется). — Есть что-то, о чем еще я должен знать и что не содержится в документации? — интересуется Арсений. — Ну разве что характеры родителей-1 и -2, — морщится Виктория. То есть, конечно, не то чтобы морщится, ведь лица у нее нет и Арсений не может видеть ее мимику, но в голове ее голос звучит именно так, будто она морщится. Вернее, не совсем в голове, потому что головой Арсений не обладает, просто, метафорически выражаясь… Ну, короче, вы поняли. — Оба вредные — не могу! Вечно всем недовольны, требуют постоянной модернизации созданного для них мира. Антон вчера себе игровую консоль захотел, а Ирина — набор для творчества. Догадались уже, что ради них это все и затевалось, и теперь манипулируют всем Сонмом, выторговывая себе все новые и новые блага, совершенно не сверяясь с бюджетом! И вот вроде бы ладят между собой, не дерутся, а как до совокупления дело доходит — ни в какую! Где-то креативный отдел при разработке промахнулся. Найди баг, Арсений, да поскорее, а то весь наш проект пойдет Его Котейшеству под хвост. Арсений снова грешит — вздыхает грустно и обреченно, но как его тут винить? Никакой полезной информации, никакой конкретики — просто сделай, чтобы работало, а как — сам разбирайся. Херувимы из креативного отдела, конечно, даже не снизойдут до того, чтобы самим исправлять свои ошибки. Да и на запросы Арсения вряд ли ответят. — Хорошо, — отвечает он деланно бодрым тоном. — Я постараюсь. — Да уж, пожалуйста, — насмешливо бросает Виктория. — Все, Арсений, до связи. Слава «Спартаку»! — Слава «Спартаку»! — традиционная прощальная аккламация срывается с губ без заминки. Ну, то есть, разумеется, не с губ, потому что губ у Арсения нет, а… Ой, все.

***

На скромный взгляд Арсения, с Антоном креативный отдел перестарался. В проектной документации значилось, что родителю-1 предписано быть смелым, заботливым, выносливым и ответственным. Каждый пункт включал несколько подпунктов и подробное описание положительных качеств. Насчет внешнего вида было указано лишь, что он должен быть «чуть красивее обезьяны». Когда Арсений смотрит на результат усилий херувимов, то думает, что либо за основу они взяли невероятно прекрасную собой обезьяну, либо вообще пропустили это замечание. Потому что Антон получился каким-то уж слишком благообразным. Ирина, впрочем, тоже очень хороша собой, но у нее это качество было изначально прописано в приложении к макету самым первым, так что тут ничего удивительного. Хотя Арсений бы сказал, что Антону все же в этом отношении она уступает, но, слава «Спартаку», его никто о таком и не спрашивает. Он вообще ловит себя на том, что слишком часто и подолгу рассматривает Антона, и сначала пугается и стыдится такого неуместного внимания, а потом успокаивает себя тем, что любоваться творением Его Котейшества — занятие полезное и праведное. Антону, кстати, он почти то же самое говорит про родителя-2. — Разве не отрадно тебе на сердце, когда ты смотришь на Ирину? Посмотри, какие у нее волосы блестящие. А глаза какие большие и теплые! А талия — перехватить двумя пальцами можно. Ну неужели ты не считаешь ее красивой? — давит Арсений на чувство прекрасного в Антоне, когда обращается к нему напрямую. — Считаю, конечно, — Антон даже не пытается спорить, и это озадачивает сильнее отрицания. — Ирка очень красивая. Но я и дерево вот это, например, считаю красивым, так что ж, мне его выебать теперь нужно? Он указывает на выращенную в специально для них с Ириной возведенном саду круглогодично цветущую сакуру, и Арсений приходит в ужас. Не из-за того, что пугается за честь безъязыкого жителя The Леноля, а из-за лексикона другого его жителя. — Антон, ты откуда такого набрался?! — восклицает он в негодовании. — Такого слова вообще нет! Не используй его никогда, это ужасно! — Какое слово? «Дерево»? — Нет, не «дерево», конечно! — А какое тогда? — То, другое… Ну, которое означает то, что ты… должен сделать с Ириной. Если бы Арсений мог, он бы покраснел. — Нифига себе. Слова, значит, нет, а сделать должен? — хмыкает Антон. — И вообще мне его Вика сказала. Ну, конечно, этого следовало ожидать. Виктория порой позволяет себе совершенно недопустимые выражения, даже когда общается с начальством. Удивительно, но ей это постоянно сходит с рук. Которых, разумеется, у нее нет. — Виктория — архангел, — терпеливо объясняет Арсений. — Многое, что дозволено ей, не дозволено человеку, то есть тебе. — Звучит как какая-то ужасно несправедливая хуйня, — мрачно изрекает Антон, садясь под грушу. — Это слово тоже запрещено! — верещит Арсений, хотя вообще-то Антон совершенно прав. — Да откуда мне знать?! Сколько их вообще — запрещенных слов? — Строго говоря, семь, — выдавливает Арсений. — Но все производные однокоренные тоже считаются. — Какие? Назови все, чтобы мне не ошибиться в следующий раз, — уголок рта Антона подпрыгивает вверх, а тон его становится каким-то удивительно теплым и игривым. Арсений догадывается, что тот над ним издевается. Или, возможно, не совсем издевается. Как будто у того, что делает Антон, есть еще одно, более точное название, но Арсений его не знает. Только чувствует, что, по идее, Антон должен делать вот это, непонятно-безымянное, в сторону Ирины, а не Арсения. И то, что это плохо, когда он делает это именно в сторону Арсения. И то, что ему самому не хочется это прекращать. — Ну не мучай меня, — просит он жалобно. — Ты же понимаешь, что мне нельзя это произносить. Антон, услышав это, вдруг вмиг сникает и принимает виноватый вид. — Прости, я не хотел тебя обидеть, — все-таки с добротой первого мужчины креативщики тоже перестарались. Но это даже хорошо. — Почему ты не показываешься мне, как Вика, Арсений? — А зачем? Разве ты плохо меня слышишь? — Слышу хорошо, но я и видеть тебя хочу. — В этом нет нужды, Антон. Незачем бесплотному духу принимать человеческий облик понапрасну. — Вика же его принимает! — Арсений прикусывает несуществующий язык на этом возражении: опять он зачем-то критикует действия начальства. Хотя Антон вряд ли будет ябедничать. — И нужда есть! У меня, по крайней мере. Хочу видеть того, с кем разговариваю, а то так нечестно. Ты же сам постоянно за мной наблюдаешь, Арс! — Не называй меня так. Сидя, Антон вытягивает вперед ноги. Длинные-длинные, красивые-красивые. Пожалуй, Арсений действительно наблюдает за ним непозволительно много и не в том ключе, что способствует его производительности. — Почему? — недовольно спрашивает Антон. — Это тоже запрещенное слово? По мнению Арсения, даже еще запрещеннее тех, что Антон произносил раньше. По той причине, что, когда оно вылетает из его рта, цепляясь за язык на растянутой «р», с Арсением происходят какие-то страшные вещи. А с ангелами не должно происходить ничего страшного — это против законов мироздания. — Нет, но ведь меня не так зовут. — Почти так, — бубнит Антон еле слышно: будь Арсений человеком, не разобрал бы ни звука. А Арсений и не человек. Надо бы повторять себе это почаще. — А какое у тебя человеческое обличье? — продолжает выпытывать Антон. — Ты похож на Вику? — Не знаю, — искренне отвечает Арсений. — Я ведь раньше никогда людям не являлся, поэтому и не было возможности выяснить. — Ну вот и появился повод тебе мне показаться! — тут же радуется Антон. — Хотя бы ради того, чтобы самому узнать, как ты выглядишь! — Я подумаю над этим, — осторожно соскальзывает с темы Арсений. — А тебе понравилось, как выглядит Виктория? Почему-то в ожидании ответа на этот вопрос он начинает нервничать. Наверное, из-за того, что переживает, вдруг человеческая оболочка Виктории пришлась Антону по вкусу больше, чем Иринина. Да, точно поэтому. — О да, Вика крутая. Волосы у нее длинные такие! У Ирки тоже длинные, но не настолько. А почему у меня короткие, Арсений? — Антон хватает свисающую на лоб прядь и тянет вперед, пока она полностью не выпрямляется, а затем пружинит обратно, рассыпавшись на несколько пушистых завитков. — Я бы тоже мог отрастить себе такие… О, или наоборот, лучше постричь их покороче и цвет поменять! На какой-нибудь белый! Или нет, лучше сразу розовый, вот как этот тюльпан! Как думаешь, мне бы пошло? «Тебе бы все пошло, — с каким-то болезненным опустошением думает Арсений. — Ты же венец творения». — Ты не о том думаешь, Антон, — произносит он вместо этого. — Мужчина не должен заботиться о своей внешности. Он должен думать о том, как прекрасна его избранница. И ты отвлекся от темы. Прельстила ли тебя краса Виктории больше красы Ирины? — Прельстила, — морщится Антон, почесывая голую коленку. — Ты же умеешь разговаривать нормально, зачем вот это все? И нет, ничего Вика во мне не зашевелила, если ты об этом. На последней фразе Антон делает кистью символическое круговое движение рядом с той областью его тела, где у него, по идее, должно шевелиться в случае реализации текущего этапа, и Арсению хочется зажмуриться, да вот только век для этого нет. — И Вика, и Ирка очень красивые, и мне нравится на них смотреть, но это все, Арс. Больше они во мне ничего не вызывают. Интересно, а ты в человеческом теле красивый? По голосу мне кажется, что да… Это предположение будит в Арсении недостойную радость, и приходится несколько раз произнести про себя, что тщеславие — это тяжкий грех. — Антон, не имеет никакого значения, хороша или нет моя оболочка. Это всего лишь гниющий сосуд для бессмертной души, который не имеет ценности, будь он хоть красивым, хоть безобразным. — Погоди-ка… — Антон с подозрением прищуривается, как будто и в самом деле видит Арсения. — Ты же мне постоянно талдычишь про то, как я должен восхищаться Иркиной красотой и что именно она и должна возбуждать во мне… всякое. То есть сосуд Ирки, по твоим словам, для меня якобы имеет первостепенное значение, а твой — наоборот? В чем разница? Нет, определенно, Арсений — последний из ангелов, кому стоило доверить решение таких важных задач. Антон постоянно замечает подобные противоречия в их мироустройстве, а Арсений недостаточно компетентен, чтобы их объяснить. — Разница в том, что Ирина — твоя возлюбленная и твое предназначение, а я — всего лишь твой друг и куратор. Тебе не должно быть важно и интересно, как я выгляжу, когда спускаюсь на The Леноль. — Друг, значит, — Антон невесело опускает голову, и Арсению хочется предать себя анафеме за то, что его расстроил. — Все, что я тут слышу, — это «должен» и «не должен». А сам я что-нибудь могу решать?.. Антон, кажется, претендует на звание короля риторических вопросов в этом мире и, скорее всего, его получит, потому что конкуренция у него пока не велика. А если они с Ириной так и не приступят к зачатию, то она и не увеличится. — Давай, лучше расскажи мне подробно, какие черты в облике Ирины радуют тебя больше всего? — пробует Арсений перевести тему и отвлечь его от горьких мыслей. Антон стонет и заваливается лицом вниз в траву. Арсений до сих пор не всегда его понимает, но сейчас он уверен: едва ли это хороший знак готовности к открытой беседе о возлюбленной.

***

— Арсений! — громогласно зовет Виктория, даже не поздоровавшись. — Эти два ебасоса совсем распоясались! Точнее, наоборот — запоясались! Они теперь требуют себе одежду! Арсений мысленно просит у Его Котейшества прощения дважды: за то, что Виктория произносит нехорошее слово, и за то, что он сам его слышит и разумеет. И только после этого вдумывается в смысл произнесенного. — Но как это возможно?! — восклицает он. — Разве им знакома концепция одежды? — Не знакома, если только ты им сам о ней не поведал. Но им и концепция жилища была тоже не знакома, однако же они спустя две недели существования запросили каменный дом с крышей, центральным отоплением и канализацией! А то на травушке-муравушке им, видите ли, спать холодно и жестко! Такими темпами они скоро и мусор сортировать начнут! — Да как же это… — теряется Арсений. — Как они сами смогли до всего этого додуматься? — Полагаю, опять креативщики перемудрили, — Виктория, как обычно, никого не щадит. — Чтобы облегчить родителям-1 и -2 процесс адаптации в новом мире, в них изначально заложили память предыдущих поколений. И, видимо, чуть больше нужного. В общем, как бы там ни было, теперь они оба одеты. И это снова отодвигает нас от изначальной цели этапа «Зачатие». Нагота ведь была задумана как форма естественного соблазна! Еще какого. Несмотря на то, что Виктория, безусловно, права и теперь они все снова на шаг дальше от желанного результата, Арсений малодушно испытывает несказанное облегчение. Каждый день лицезреть обнаженного Антона оказалось задачей сложной, а невольно опускать взгляд ниже пояса и вовсе было пыткой. Как ни странно, в отношении Ирины таких проблем не возникало и на нее Арсений всегда взирал равнодушно, хотя она и выше пояса была наделена некоторыми дарами. Вот и в этот раз, наведавшись к родителям-1 и -2 в своей бесплотной форме для душеспасительной беседы после получения необходимых инструкций от Виктории, Арсений скользит по обтянутым лосинами стройным ногам Ирины незаинтересованным взглядом, а когда доходит черед обратить внимание на Антона, внутренне обмирает от восторга. Потому что у Антона вся спина белая. И это не плохая шутка, ведь, помимо этого, у него белые грудь, ноги и руки — все это скрыто просторной тканью мелового оттенка. А еще все это вызывает в Арсении неоправданно хульные помыслы, свергая с истинного пути и заставляя думать о том, что Антон сам похож на ангела, пусть у них и нет традиционного обличия. Но если бы оно существовало, то, Арсений уверен, было бы именно таким. — Мне кажется, ваше общее нежелание вступать в интимную связь проистекает из отсутствия информационной насыщенности, — начинает Арсений, несколько раз пробормотав про себя «Слава «Спартаку»!», чтобы прийти в чувство. — Давайте приступим к изучению устройства яйцеклетки… — Какое ужасное название, — перебивает его Ирина. — Клетка для яиц! Тут у кого хочешь всякое желание пропадет. И вообще вы бы там, наверху, поработали с неймингом получше. У меня лично куча претензий. Почему, например, я — всего лишь родитель-2, а Антон — родитель-1, хотя по факту основные обязанности в деторождении ложатся на меня? — Ну… — теряется сбитый с мысли Арсений. — Потому что мужчина выступает донором семени, то есть процесс, по сути, начинается с его действия… — Вот это да, — насмешливо присвистывает Ирина. — Значит, он должен совершить одно действие, причем, если я правильно понимаю, еще и крайне для него приятное, а я — кучу разных мучительных действий на протяжении целых девяти месяцев, но все равно в нумерации буду стоять на уровень ниже него?! В целом, она, конечно, права в своей логике, но Арсений не в первый раз ловит себя на том, что ее голос его почему-то раздражает, даже если изрекает вполне рациональные мысли. — Никто не говорил, что крайне приятное! — тут же спорит Антон. — Мне кажется, это вообще очень странно и мерзко — пихать то, чем ссышь, в другого человека! Вы бы там подумали, как следует, прежде чем засунуть сразу несколько прямо противоположных функций в один прибор! — Еще какие-нибудь претензии имеются? — вздыхает Арсений, понимая, что нужный разговор опять пошел не в ту сторону. — Конечно! — снова берет слово Ирина. — Я просила грабли и тяпку еще на той неделе — и где они?! — Зачем тебе грабли? — удивляется Арсений. — Разве этот сад недостаточно хорош, чтобы услаждать твой взор? Ирина недовольно жмет обтянутыми желтой футболкой плечами. Желтый, кстати, плохой цвет, совсем не способствующий сближению, надо будет ей как-то на это намекнуть. — Нормальный сад, но какой-то бестолковый. Суккуленты растут рядом с кувшинками, бахчевые плодоносят в пальмовых зарослях — никакой систематизации. Я бы тут все сама привела в порядок, раз уж я хозяйка. И почему здесь нет ни одной яблони?.. Яблони действительно оказались под строгим запретом — почему, Арсению никто не объяснил, только было велено строго пресекать любые разговоры со стороны людей об этих деревьях. Особенно от Ирины. — Хорошо-хорошо, будут тебе и грабли, и тяпка, и даже зерноуборочный комбайн, если захочешь, — пытается отвести ее от крамолы Арсений, задобрив дарами. — Кстати, раз уж тебе так нравятся растения, может, поговорим о пестиках и тычинках?..

***

Ирину Арсений совсем не понимает. Казалось бы, вот он — твой суженый, совсем рядом, собою пригожий, добрый, веселый — вперед, беги, милуйся с ним, рожай ему детей. По крайней мере, Арсений именно так и поступил бы, если бы мог. Так нет же, Ирина предпочитает ковыряться в саду и огороде, терпеливо поливая грядки с капустой. И найти объяснение такому поведению невозможно, если только не предположить, что кто-то по ошибке сообщил Ирине, будто детей находят в капусте, но это звучит как какой-то бред. Впрочем, Антона он понимает еще меньше. Ирина нашла себе хоть и странное, но все-таки увлекательное занятие, а все, чего хочет Антон — так это общения с Арсением. И тут уже никакую логику применить невозможно. Арсений ведь даже не архангел, а со своими обязанностями, как выяснилось, справляется из рук вон плохо (возможно, как раз потому, что руками не обладает). Себя же он понимает хуже Антона с Ириной, вместе взятых. Он изо всех сил старается сблизить вверенных ему людей, но и уроки полового просвещения, и тщательно поддерживаемая романтическая обстановка в виде свечей за ужином и исполнения серафимом Джорджем старинной песни «Careless Whisper», и подстроенная алкогольная игра «Я никогда не», в которой оба участника остаются удручающе трезвыми, потому что оба никогда не ничего, — все это не приносит никаких результатов. И это, хоть и прискорбно, но все-таки терпимо, а вот то, что Арсений после каждой неудачной попытки прискорбия-то как раз не испытывает, а наоборот предательски радуется, — это уже прямой путь в Геенну. У Арсения появляется внезапная догадка, что на самом деле никакого этапа «Зачатие» не существует и все это — лишь симуляция, фальшивка, созданная, чтобы подвергнуть его искушению и проверить его веру на прочность. От таких мыслей Арсений впадает в ужас, начинает избегать Антона и две недели общается только с Ириной, докучая ей, пока та пропалывает грядки. От недостатка разговоров с Антоном он совсем грустит и теперь грешит не только тем, что поддается соблазну, но и тем, что впадает в уныние. В первый раз это происходит с ним случайно и как раз после двухнедельной депривации от Антона. Перед тем, как обратиться к созданиям Его Котейшества напрямую, Арсений всегда немного выжидает и сначала наблюдает за ними молча. Сам себе он это объясняет так: лучше не спешить, чтобы ненароком не прервать интимный момент между Антоном и Ириной. А то, что во время таких разведок он преимущественно смотрит на Антона, иногда даже забывая о существовании Ирины, — так это частный случай рассеянного внимания. Ирина снова роется в земле, а Антон от скуки испытывает прямо в саду шлем виртуальной реальности, который первым людям выдали после претензий о несовершенстве их плоти, не умеющей летать. Он, судя по движениям рук, как раз пикирует с заснеженной вершины, когда по неосторожности наступает на кустик лемонграсса, совсем недавно начавший свое зеленое существование благодаря заботливым рукам Ирины. Заметив плачевную гибель юного создания, та распрямляется и зычно кричит, бросаясь вперед на Антона с воинственно занесенными вверх грабельками. Эта вне всяких сомнений замечательная демонстрация материнского инстинкта с ее стороны толкает Арсения вперед, чтобы предотвратить членовредительство и защитить Антона. Но почему-то вместо того, чтобы остановить Ирину с помощью чуда, заставив ее уснуть или выронить нехитрое оружие, Арсений упирается ей в плечо рукой. Рукой. Что?.. Она непонимающе хлопает глазами, забыв про свой гнев на Антона и впервые в жизни столкнувшись с Арсением прямым взглядом. — А ты еще что за хрен?.. — Я, — собственный голос, когда срывается с губ, звучит удручающе слабым и тонким, и Арсений не сразу его узнает. — Это я, Ирина… — Арсений? — спустя несколько секунд замешательства она скептически осматривает его. — Думала, что ты пониже. Неужели все мужики такие громадные? Не дождавшись ответа, Ирина сама теряет к нему интерес, опасно сверкнув глазами поверх его плеча и погрозив туда кулаком, а после вновь возвращается к своим грядкам. Арсений в недоумении рассматривает ту руку, что только что прикоснулась к человеку, — бледную, тонкую у запястья, с уходящей вверх порослью темных волосков. — Арсений?.. — звучит растерянный голос сзади, а плеча мягко что-то касается. Ого, у него теперь есть плечо. Захваченный этим наблюдением, Арсений медленно оборачивается, а потом забывает и про плечо, и про руку, и все остальные новообретенные органы. Он впервые видит Антона так близко, да еще и снизу вверх. И вроде бы все черты уже давно были изучены до мелочей, а все-таки остроты первого впечатления это не снижает. — Это правда ты? — выдыхает Антон, приближаясь, и Арсения изнутри, ведь сейчас у него действительно есть эта нутрь, сковывает страхом не оправдать его ожидания. Твердил же ему сам, что красота внешняя — это пустое, а теперь едва ли не дрожит, боясь увидеть признаки разочарования на чужом лице. Одна ладонь Антона так и продолжает лежать на плече, придавливая Арсения к земле сильнее физических законов The Леноля, но вторая нерешительно повисает в воздухе напротив арсеньевского носа. — Ты гораздо больше похож на меня, чем на Ирку или Вику, — шепчет Антон, бегая взглядом по его лицу. — А в то же время и не похож… Какие у тебя глаза прозрачные… — Это плохо? — Арсений почему-то тоже переходит на шепот, хотя Ирина не обращает на них никакого внимания, занятая своим огородом, а Его Котейшество и так все видит и слышит. — Плохо?.. — Антон едва-едва хмурится, будто пытается вычленить в произнесенном слове какое-то новое, неведомое ему раньше значение. — Нет, совсем не плохо. Что же плохого в чем-то красивом? Недостойное чувство облегчения почти накрывает Арсения, но тут он замечает за спиной у Антона сакуру и ассоциативно вновь предается сомнениям. — Таком же красивом, как это дерево? — кивает он на цветущие ветви, сам смущаясь своей дерзости. Антон оборачивается и сначала озадаченно хмурится, а потом, видимо, все же вспоминает тот их разговор, в котором он оценивал красивые объекты на предмет возбуждения в нем плотских желаний, и улыбается лукаво и немного загадочно: — Нет, не таком. По-другому. И вот здесь Арсений наконец-то краснеет. — Эй, вы, — доносится сзади голос позабытой Ирины, — если вытопчите мои флоксы, я вас обоих на этом же месте и зарою!..

***

Антон проявляет себя знатным манипулятором и отказывается отвечать Арсению, если не видит его в человеческой оболочке. Сам он всячески порицает вслух такое поведение и все же каждый раз ведется на эти уловки, потому что возможность видеть, как зажигается радостью каждая черта Антона, когда Арсений спускается к нему, в его личном рейтинге оказывается на вершине топа райских благов. И все же о других благах он старается не забывать, в частности о благе разума, то есть о благоразумии. Нестойкость собственного духа загоняет Арсения в дебри страха, и когда он в очередной раз задумывается о том, что Антон — это лишь его личная ловушка, то решается перейти к крайним мерам. Тем более, что и Виктория все настойчивее требует от него уже каких-то подвижек в общем деле. Ночью, пока Антон спит на своей половине дома, Арсений впервые вторгается в его сон. Сам он толком не знает, что именно подсовывает в человеческое сознание, воспользовавшись древней технологией дипфейка и наложив образы Антона и Ирины на действующих лиц роликов непристойного содержания, которые пришлось выписать из архива с одобрения Виктории. С содержанием этих сюжетов Арсений лично, конечно, не знакомился — чудо позволяет все осуществить, не вдаваясь в подробности. Наблюдает Арсений за Антоном снова исподтишка, не присутствуя в комнате лично, да и в темноте его тот все равно бы не смог увидеть. Антон, потревоженный ранее не присутствовавшими в воображении проекциями, начинает беспокойно ворочаться на постели, да еще и мельтешить время от времени перед лицом рукой, будто пытаясь отогнать назойливое насекомое. Выглядит все это так, словно он видит не пикантный сон, а кошмар, и, когда из Антона вырывается какое-то протестующее мычание, Арсений начинает волноваться. Стоило все-таки, наверное, полюбопытствовать, что именно он собирается показать человеку — вдруг в сценариях копуляции предшествующих цивилизаций содержатся практики, жителям The Леноля совершенно не подходящие? А если в результате Антон лишь заработает травмирующий опыт и это окончательно отвратит его от ласк с Ириной?! И вот здесь Арсению, наверное, стоило бы остановиться и просто стереть Антону память об этой ночи, но, перепугавшись, он действует необдуманно и пытается исправить все на ходу. А если быть точнее, то впопыхах кипятит Антону кровь и гонит ее по телу в район паха, создавая чувственное томление. На что он сам тут рассчитывает — сказать сложно. На то, что подстегнутое картинками из сна воображение Антона, заручившись внезапным телесным возбуждением, спишет всю эту реакцию на резко пробудившееся влечение к Ирине, и он радостно побежит его удовлетворять? Маловероятно, а еще не очень честно по отношению к ничего не подозревающей и мирно спящей Ирине, но Арсений паникует и теряется в логическом построении собственных действий. В чужие физиологические процессы он тоже вмешивается впервые и, наверное, поэтому плохо контролирует мощность чуда — от накатившего желания Антон мгновенно просыпается и порывисто садится на постели, комкая испуганными движениями пальцев одеяло у себя в ногах. Он проводит в таком положении несколько секунд, осоловело моргая и приходя в себя, пока сознание отряхивается от жаркого сновидения, а потом издает тонкий стон и снова падает на подушку. Тыльной стороной ладони Антон пытается собрать выступивший на лбу пот, но лишь хаотично размазывает влагу по лицу, а щеки его становятся все краснее с каждым трением кожи о кожу. Или дело тут вовсе не в трении. Цвет скользит от щек к шее, а затем еще ниже, убегая за кромку одеяла, и ладонь срывается за ним. Рукой Антон беспокойно елозит по широким блестящим плечам, по груди, будто пытаясь нащупать очаг боли в теле, и жмурится, закусывая нижнюю губу. — Арсений… — зовет он наконец робко и несдержанно одновременно. — Да? — отвечает тот тут же тоном, глухоту которого разумно объяснить невозможно: ведь у Арсения сейчас нет пересохшего горла. — Ты тут? — спрашивает Антон немного удивленно, распахнув каким-то чудом горящие в темноте глаза. И Арсений вновь себя ругает: нужно было, конечно, немного подождать с ответом, чтобы не выдать свое бестелесное присутствие этой спешкой. — Да, я тебя слушаю, — отзывается он со всей присущей ему ангельской невинностью, которой с появлением в его существовании Антона, кажется, сильно поубавилось. — Что-то случилось?.. Антон хмурится, и Арсений понимает, что, пожалуй, невинности в его голосе еще меньше, чем он предполагал. — Мне… плохо… Или хорошо… Я не знаю. Кажется, я заболел. Я никогда раньше не болел… Что это? В словах его сейчас слышится такая искренняя мука пополам с непониманием, что Арсений почти умирает от жалости. Но раз уж он все это затеял, значит, должен довести до конца и выполнить уже, наконец, свои прямые обязанности. — Что ты испытываешь? — интересуется он осторожно, ломая голову над тем, каким образом подтолкнуть Антона в сторону Ирины. И еще как справиться с собственным естеством, противящимся этой идее, — но это, конечно, второстепенное. — У меня жар, наверное… — шепчет Антон, опять прикрывая веки, а ладонь его, исследовавшая просторы кожи, наконец скрывается от взора Арсения под одеялом, и его пронзает странным трепетом. — А еще я не могу перестать думать о тебе… Хотя я и так всегда думаю о тебе, но сейчас… сейчас немного иначе… Острый язык юрко окрашивает его губы влажным блеском, и Арсению, кажется, теперь тоже плохо. — Может, тебе лучше стоит подумать об Ирине? Вдруг это поможет? — топорно пытается он искривить направление мыслей Антона, но, похоже, делает лишь хуже. Тот открывает глаза и супит брови в нелестной для Арсения догадке. — Погоди… Это твоих рук дело, да? — рука самого Антона тем временем, судя по натянувшейся ткани, что-то находит и сжимает под одеялом, а с губ его снова слетает стон. — Бля-я-ядь… И не смей меня сейчас осуждать за это слово — это ты натворил! Обида в его голосе неподдельная, искренняя, почти детская, и она разрывает Арсения на части от чувства вины. Ткань одеяла собирается горкой на костяшках ладони и приходит в равномерное движение, поднимаясь и опадая, пока Антон выгибается на своем ложе. Он стонет теперь почти беспрерывно, но звучит больше с облегчением, чем с мукой, только Арсению это все равно не помогает. — Это ведь ты сотворил этот нелепый сон, да? — продолжает истязать его Антон в своей оправданной жестокости, не сбавляя темпа пододеяльных движений. — Я даже там чувствовал, будто не в своей голове нахожусь, что это все не мое, чужое… Мне не было противно, только смешно и неловко, хотелось отвернуться или сбежать, а не получалось. А теперь, теперь знаешь, о чем я думаю? Описать тебе, что представляю сейчас? Или ты уже сам догадался, Арс?.. Нас с тобой обоих ведь сошлют в Ад, если я произнесу это вслух, да? Он поворачивает взмокшую голову, упираясь щекой в подушку, а открывшимися лихорадочными глазами — в глаза Арсения. Стоп, в глаза?.. Опять он материализовался перед Антоном, даже этого не почувствовав! Что за непозволительная потеря контроля над собой! — Противно тебе видеть меня таким? — несет Антон какую-то противоестественную ересь, потому что Арсению сейчас много чего, но противно — в последнюю очередь. — А ведь это из-за тебя происходит. И я говорю не про чудо или какую-то еще небесную херню, которой ты воспользовался, чтобы сделать это со мной. Это было только начало. Я говорю о том, что испытываю к тебе, что сейчас представляю у себя в голове, глядя тебе в глаза… Потому что вот это — оно мое, не внушенное и неподдельное. Колени Антона подскакивают на постели, разъезжаясь в стороны, и Арсений практически чувствует, как ускоряется кровь в его человеческих венах. Кулак под одеялом тоже ускоряется, сбивая ткань все дальше, и с каждым открывшимся сантиметром бронзовой кожи язык Арсения все больше немеет и прирастает к небу. — Антон… — еле выдавливает он из себя умоляюще наконец. — Прости меня… Антон гневно сверлит его взглядом в ответ на эти слова, поднимается на постели в сидячее положение, и одеяло окончательно сдается в этой неравной борьбе за границы приличий. Из центра кулака мелькает порочно-розовое, мокрое, скользкое, изо рта вырывается протяжное «Ар-р-рс», и с появлением этого зрительно-слухового наказания Арсений бесповоротно пропадает. Пропадает из своей телесной оболочки, позорно спасаясь бегством с места преступления, и пропадает метафизически, признавая падение своей бессмертной души перед лицом порока и подписывая тем самым себе приговор.

***

Шесть дней Арсений работает над собой, а на седьмой отдыхает. Вернее, шесть дней мучается страхом и совестью, а в конце недели собирается с духом. Еще вернее, никакой стойкости и мужества он не демонстрирует, просто сам, в конце концов, устает от собственного малодушия и отвращения к собственной персоне и решает, что проще принять неизбежную кару лицом к лицу. Он скрывается ото всех — и от Сонма во главе с Его Котейшеством, что довольно глупо, ведь Он все видит, и от людей, что тоже лишено всякого смысла, ведь Ирина об Арсении вряд ли даже вспоминает, а Антон, должно быть, его просто ненавидит. Если, конечно, Антон вообще существует в том виде, в каком его Арсению изначально представили. Было ли все это действительно испытанием или только плодом его мнительного сознания — уже неважно, в любом случае он все провалил и теперь вынужден расплачиваться. Но перед тем как явиться на строгий, но справедливый суд Его Котейшества, Арсений должен принести извинения. Момент он снова выбирает крайне неудачный, точнее, даже не выбирает: просто, психанув, срывается вниз, в сад The Леноля, не сверяясь заранее со временем и не наблюдая в этот раз за Антоном тайком. И, разумеется, застает его полуголым, готовящимся к отходу ко сну, со снятой рубахой в руках. Опять в точку, Арсений. — Арс?.. — выдыхает пораженно Антон и судорожно дергает пальцами, отчего рубаха вырывается из них и оказывается на полу. Арсений оторопело прослеживает взглядом ее падение и напоминает себе, что в скором времени ему предстоит такое же. — Антон, — вторит ему Арсений, нечеловеческим трудом в человеческом теле заставляя себя посмотреть ему в глаза и виновато улыбнуться. — Я хочу извиниться. За то, что заставил тебя испытывать в нашу последнюю встречу, и то, как сбежал, ничего не объяснив… — Погоди, — Антон дергается ему навстречу, но тут же, будто испугавшись этого движения, замирает и даже стыдливо скрещивает руки на голой груди. Глупый, Арсения это уже не спасет. — Это я должен извиняться. За все, что тебе наговорил в тот раз. И за все, что говорил до этого, смущая тебя. Если тебе все мои слова были омерзительны, пожалуйста, забудь их, я обещаю, что никогда больше ничего подобного не произнесу. И все те плохие слова, что говорила Вика, тоже упоминать не буду, только… Только ты не оставляй меня больше, Арсений. Когда ты в прошлый раз исчез, мне очень грустно было, но я хотя бы знал от Ирки, что с ней ты продолжаешь общаться, и не терял надежду вновь тебя услышать. А в эту неделю я чуть с ума не сошел, решив, что окончательно тебя обидел и потерял навсегда. Если хочешь, можешь не являться мне больше в этом теле, для меня это не главное, я просто хочу продолжать слышать твой голос хотя бы иногда… Не бросай меня, пожалуйста. И… Если это обязательное условие твоего ко мне расположения, я готов выполнить свой долг. Правда, понятия не имею, как уговорить на это Ирку, но ради тебя я постараюсь, просто не исчезай больше… Если красивыми полными губами Антона сейчас говорит искушение, то для Арсения это уже ничего не изменит — он сдался заранее и покорился своему грешному нутру. Поэтому хотя бы напоследок он явит свое настоящее лицо и больше не будет притворяться покорным рабом Его Котейшества. — Антон, — Арсений сам делает вперед тот шаг, на который Антон не решился, — Сонм создал для вас с Ириной чудесный и удивительный мир, но ничто в нем, включая меня и мои просьбы, не сто́ит того, чтобы ты шел наперекор своим желаниям. Как я могу тебе что-либо запретить? Если ты не хочешь детей от Ирины, так не заводи их. Просто живи так, как тебе нравится, а я там, наверху, передам твои слова. — А что с нами тогда сделают? — хмурится Антон, впрочем, без особого страха. — Уничтожат как неудачный проект? — Ну что ты, — улыбается ему ласково Арсений и берет за руку — пальцы пронизывает током от первого прикосновения. — Его Котейшество не жесток. Он придумает что-нибудь другое, например, создаст новых людей на основе размножения почкованием или вообще какую-нибудь иную форму жизни, но вас с Ириной точно не тронет. — А тебя? — шепчет Антон, придвигаясь еще ближе и сжимая пальцы в ответ до боли. — А обо мне не думай, — беспечно отвечает Арсений, замирая от зрелища того, как зрачки Антона увеличиваются, насильственно вытесняя зеленую радужку из законных границ. — Это у меня хуже всего на свете получается, — качает тот головой. — Ты сказал: «живи, как тебе нравится», а что если я не представляю себе жизни без тебя?.. — Значит, — Арсений сглатывает, наблюдая за приближающимися губами, — ты не оставляешь Его Котейшеству выбора… Он врет, разумеется, он врет, но сейчас это ложь во спасение. Когда Арсений думал, что его ударило током от прикосновения к пальцам Антона, он просто еще не знал, на что способны во взаимодействии их губы. У Арсения слишком мало телесного опыта, чтобы подобрать верное сравнение для этих ощущений, но выясняется, что и в его ангельском существовании тоже ничего подобного не случалось, а ведь ему приходилось испытывать восторг при виде создания земной тверди. Губы у Антона очень мягкие, и, подаваясь им навстречу, Арсений внутренне трепещет в испуге, что сейчас раздавит или поцарапает их, но ощущает лишь ответный пыл и напор. Потом эти губы сползают ему на шею и вдруг резко прихватывают кожу, втягивая во влажный жар, а Арсений понимает, что тело ему досталось очень слабое и невыносливое, потому что ноги с этими испытаниями плоти совершенно не справляются. Одновременно всего становится меньше — меньше одежды, меньше воздуха, меньше пространства. На счастье Арсения он вскоре обнаруживает под спиной шершавую простынь, и почему-то тонкая ткань справляется с тем, чтобы удержать его стремительно гибнущее тело, гораздо лучше твердого позвоночника. — Откуда ты все это знаешь?.. — спрашивает он, задыхаясь, когда Антон скользит по его торсу вниз, вызывая дрожь каждым касанием губ к тонкой коже. — Подсмотрел во сне?.. — Нет, там все было смешно и некрасиво. Я ничего не знаю, Арс, я действую интуитивно. Арсений смотрит вниз, напрягая шею до боли: интуиция приводит Антона туда, куда в представлении скульпторов всяких бета-вселенных лучше всего крепятся фиговые листья. Словно почувствовав чужой взгляд, Антон вскидывает растрепанную голову, подпаляя Арсения умоляющими черными сейчас глазами. — Ты разрешишь мне? — спрашивает он робко и горячо и облизывает губы таким движением, что запретить ему что-либо становится совершенно невозможно. Да Арсений и не запретил бы в любом случае. А затем ниже пояса его окутывает тесным гладким жаром, и одновременно хочется и податься в него глубже, и сбежать подальше в ужасе: так ведь и рассудка лишиться недолго. — Поз Бог Поз Бог Поз Бог Поз Бог Поз Бог Поз Бог… — спешно бормочет Арсений вслух, отчаянно и безуспешно хватаясь за остатки этого самого рассудка и проглатывая интонационно все знаки препинания. — Не пойми меня неправильно: я, конечно, Поза очень уважаю и вообще благодарен Ему за то, что меня создал, но в данный момент хотелось бы, чтоб ты думал обо мне, а не о Нем, — вылетает из освободившегося к разочарованию Арсения рта. — Да я и так только о тебе всегда и думаю, — бесхитростно признается он, мысленно умоляя Антона вернуться к предыдущему его занятию. Тот от этого известия издает победный обрадованный вскрик и, слава «Спартаку», все же вновь позволяет Арсению ощутить, насколько бархатная и мокрая поверхность его языка. Потом эта бархатность ласкает его все ниже, и Арсений, тоже действуя лишь на одной интуиции, сгибает колени и поднимает их к плечам, одновременно испытывая мощность собственных связок, когда опытным путем выясняется, что настоящий жар — это не когда он оказывается внутри Антона, а когда Антон оказывается внутри него. Он понятия не имеет, откуда в нем это порочное наитие, подсказывающее, как удобнее подхватить себя под коленями, как оторвать поясницу от постели, выгибаясь, как сорванным голосом наперебой подсказывать наречия сравнительной степени — глубже, быстрее, сильнее, как хвалить и поощрять Антона теми словами, от которых краснеют даже пятки. Но оно в нем есть. — Еще, пожалуйста, там, дальше, — бессовестно умоляет он, когда запыхавшаяся голова Антона выныривает из угла его ног. — Я… Сейчас, подожди, — шепчет он раскрасневшимися губами и немедленно погружает между ними два пальца, опять отправляя этим зрелищем рассудок Арсения куда подальше. Следом эти же смоченные слюной пальцы касаются его там же, где недавно был язык их обладателя, и Арсений в предвкушении расслабляет мышцы, уже зная, что сейчас его ждет что-то острое и сладкое. Антон же наоборот почему-то медлит, раздражающе нерешительно поглаживая его лишь снаружи. — Ты передумал? Больше не хочешь? — в ужасе предполагает Арсений. Возможно, так все и задумывалось, и его наказание состоит именно в этом жестоком лишении наслаждения в тот момент, когда он его только распробовал. — Очень хочу, — уверяет Антон и в подтверждение своих слов склоняется, снова мазнув губами по губам. — Только мне кажется… Ну, опять же, интуитивно… Что этого недостаточно. Что здесь нужно, я не знаю, что-то вроде масла… Я сейчас… — Стой! — хватает его за напрягшиеся вытянутые руки Арсений, испугавшись, что он исчезнет. — Не надо масла, я понял, о чем ты. Я сам, подожди. Это, должно быть, самое последнее чудо, что он совершает на своем ангельском веку, и вообще одно из последних его деяний, но он не жалеет. Пускай последним его воспоминанием перед падением будут счастливые и крепкие объятия Антона. Он думал, что это будет грязно и неловко, но когда мышцы расслабляются, а между ними беспрепятственно скользят пальцы Антона, пока тот целует его лицо, понимает: ничего правильнее и лучше и представить невозможно. — Арсений… я же… ты меня слышишь? — Арсений в этом не уверен. — Ты ведь понимаешь, что я это все… Что это происходит не из-за того, что ты на меня больше похож, чем на Ирку или Вику? Ты же знаешь, что мне задолго до того, как я тебя увидел, начал нравиться?.. Он кивает даже не потому что соглашается с этой мыслью, а потому что сказать уже больше ничего не в силах. Пальцы внутри давят куда-то, отчего позвоночник, кажется, рассыпается на части, но Арсений о нем не жалеет — все равно ему в этой оболочке осталось существовать недолго. Да и вообще существовать. — Помнишь, я говорил, что мне кажется мерзким пихать то самое в другого человека? — спрашивает вдруг Антон более осмысленно, заглядывая в глаза. — Да, — кое-как находит в себе силы ответить Арсений, потому что пальцы из него в этот момент вероломно исчезают. — Можешь забыть, — шепчет Антон, смещаясь сверху в иное положение и прижимаясь на этот раз всем телом. Всем телом. Всем. Телом. — Арсений, можно?.. Арсений чувствует натянутой кожей, как сильно его желание. — Я ведь уже говорил, Антон: как я могу тебе что-либо запретить? Ты же венец творения, тебе все можно. Последняя гласная превращается в стон, когда Антон качает бедрами вперед. — Пиздец, — выносит Арсений вердикт после десяти толчков, сопровождаемых звучными шлепками. — Полный пиздец, — соглашается Антон, и то, что он даже не задумывается над тем, чтобы поддразнить Арсения за сквернословие, лишь еще ярче подчеркивает, насколько же пиздец широк. Потом Антон много двигается — резко и суетно, сильно потея и тонко охая прямо в ухо. Много, но недолго, потому что выясняется, что тело человеческое, столкнувшись с оглушительным наслаждением, оказывается еще слабее, чем под грузом подавляющего горя, и Арсений приходит к этому откровению первым из них двоих. И даже после этого ни о чем не жалеет.

***

Его Котейшеству

Всемогущему Позу

от старшего научного сотрудника

отдела сбора и обработки информации

проекта The Леноль

архангела Виктории

Итоговый отчет

по этапу «Зачатие» проекта The Леноль

Довожу до Вашего сведения, что в текущем положении дел нахожу возможным и даже необходимым осуществить преждевременное завершение этапа «Зачатие» в связи с возникшими непредвиденными обстоятельствами. Несмотря на это, результаты проведенной работы предлагаю считать успешными с точки зрения обретенной нами информации. В приложении №1 к отчету мною подробно приведены основные события и выводы по этапу. Для продолжения дальнейшей успешной работы с учетом названных выводов предлагаю следующее: 1. Упразднить наименования «родитель-1» и «родитель-2» как не оправдавшие свое семантическое значение и пиздец какие неуместные. В дальнейшем именовать первых мужчину и женщину как «Антон» и «Ирина» соответственно; 2. Освободить людей Антона и Ирину от долга продолжения человеческого рода; 3. Оставить человеку Ирине ее сад, а также снабдить необходимой литературой по ландшафтному дизайну, агрономии и мелиорации ввиду стремительно расширяющегося списка интересов объекта; 4. Создать новую широкую по численности популяцию людей, наделив их свободой выбора романтического интереса или своего предназначения, если этот интерес им вообще на хуй не упал; 5. Усовершенствовать конструкцию человеческого организма, снабдив каждую особь вне зависимости от половой принадлежности способностью продуцировать как мужские, так и женские гаметы, чтобы позволить объектам в паре самим определять, кто готов к вынашиванию плода; 6. Освободить ангела третьего разряда отдела сбора и обработки информации Арсения от его сана в связи с подачей заявления по собственному желанию (см. приложение №2 к отчету) с сохранением человеческой оболочки для дальнейшего беспрепятственного совместного проживания с человеком Антоном.      

Слава «Спартаку»!

Число                                                                                                                   Подпись Заверено печатью: «Одобрено к исполнению Его Котейшеством Всемогущим Позом» Число                                                                                                                   Подпись