Making Lemonade

      Как только Джозеф вышел из комнаты, он споткнулся и инстинктивно выставил вперед обе руки, чтобы удержать равновесие, но все равно упал. Он совсем забыл о своей левой руке. Подтянувшись правой, он проковылял как можно дальше по коридору и прислонился к стене.              Цезарь не помнил. Он не помнил, и все же…              «Не смотри так испуганно.»              Это замешательство, это угасающее тепло его руки на щеке, эта слабая алая улыбка…              Уже четырнадцатый раз. Четырнадцатый раз, когда он наблюдал за его смертью. Пятнадцатый, если считать сегодняшний.              «Четырнадцатый, — резко сказал он себе. — Он не мертв. Не мертв.»              Он схватился за голову. Почему казалось, будто вселенная пытается повторить его сны, как будто ей не понравилось, как все закончилось? Может ли быть так, что…              Нет.              Он бы не принял этого.              Ему все это почудилось. Голос Цезаря звучал нормально, в нем не было той хрипотцы, он был в сознании, и его сердце билось…              Логгинс похлопал его по плечу, заставив подпрыгнуть.              — Все в порядке?              Он сделал несколько судорожных вдохов, желая, чтобы его голос вернулся к норме.              — Ммм…              — Давай, выкладывай. Тебя что-то напугало.              — Он солгал? — хрипло спросил он. — О том, что все в порядке.              Логгинс посмотрел ему в глаза совершенно серьезно.              — Могу гарантировать, что физически с ним все будет в порядке. У него не все хорошо кое с чем другим, но мы работаем над этим…              Джозеф кивнул, со вздохом отпуская и часть своего беспокойства. Это лучше, чем ничего.              — Спасибо.              — Теперь давай начнем с тебя.              — С ним действительно все в порядке? Пожалуйста, скажи мне, что с ним все в порядке. Мне нужно услышать это снова.              — Да, — пробормотал Логгинс усталым, но терпеливым голосом.              Джозеф закрыл глаза и соскользнул на пол, все еще держась за голову. Затем он разрыдался, уткнувшись в ладони, чтобы не разбудить Цезаря.              Логгинс, казалось, не знал, что с ним делать, но время от времени похлопывал его по плечу и твердил успокаивающие «Ну, ну».              Тот шмыгнул и вытер нос.              — Убедись, что он жив. Убедись, — пробормотал он. — Я обещал. Я…              Ему было страшно. Еще никогда в жизни ему не было так страшно. Все его тело было похоже на гигантскую сосульку — холод приковал его к стене и заморозил слова, прежде чем они слетели с губ.              — Все в порядке, — уверенно заявил Логгинс. — Мы бы не допустили, чтобы с кем-то из вас что-то случилось.              Он не поднимал голову.              — У вас двоих действительно есть проблемы, — пробормотал Логгинс себе под нос. Уже громче он обратился к нему: — Ладно, ты знаешь, что делать. Вдыхай пять секунд, задержи дыхание на пять, выдыхай пять. Сделай так двадцать раз. Считай.              Он неуверенно кивнул. Вдох.              «Не оставляй его, — кричал он себе. — Ты не должен уходить, ты видел его — ему больно, а что, если…»              Выдох.              «Ты слышал, что он сказал? Он потратит всю свою энергию на заботу о тебе. Ты не можешь позволить ему.»              Вдох.              «Заткнись, оставь меня в покое, просто заткнись на секунду.»              — Выдох, — подсказал Логгинс.              Он кивнул. Еще восемнадцать раз.              Джозеф заставил свой внутренний монолог принять облик Фатума. Он все еще мог воспроизвести тембр этого голоса с намеком на снисходительность и почти всеведением. Он слышал в своей голове слова этим беззвучным голосом.              Семнадцать.              «Помни, что он жив. Это правда. Единственная правда. Все остальное — фантазм, фантомы твоего воображения. Ты сделал выбор. Ты победил.»              Шестнадцать.              «Помни. Ты победил.»              Пятнадцать.              Лед в его горле растаял.              — Теперь я в порядке, — пробормотал он. — Больше ничего не нужно.              — Продолжай.              Он повиновался.              Джозеф собрал свои воспоминания и прикрепил их, как фото в альбоме, к мембране, которая отделяла его от ужаса, царящего на другой стороне его сознания. Он сохранил все воспоминания: по одному для каждого сна, и последнее — для двадцать седьмого.              Он победил. Он сделал это. Наконец-то он спас себя. И дышать ему стало легче.              — Лучше? — спросил Логгинс.              Он резко выдохнул.              — Да.              — А теперь давай. Я тоже дал обещание.              Джозеф позволил ему поднять себя на ноги и куда-то увести.              — Ты ведь не заставишь меня снова уснуть?              — Нет, ты выспался за нас четверых…              Он оцепенело кивнул, сидя перед набором чистых листов.              — Извини, что разбудил тебя.              — Вы двое в последнее время здорово потрепали нам нервы, знаешь об этом? — Логгинс казался недовольным, но в его раздраженном голосе не было злости. — Я насчитал пятьдесят новых седых волос.              — Прости.              — Прибереги свои извинения на потом. Прямо сейчас мы должны убедиться, что с тобой все в порядке.              — Я беспокоюсь о Цезаре, — произнес он, пока его обследовали. Сначала ему светили в глаза фонариком и просили сосчитать простые числа в обратном порядке.              — Не сомневаюсь, что это так.              — Из-за меня его могли убить…              — О боже, — пробормотал Логгинс себе под нос. — Ну вот опять…              — Что?              — О, ничего, — отмахнулся Логгинс. — Вы двое постоянно твердите о том, что кого-то из вас чуть не убили, вот и все…              Джозеф придержал язык за зубами до конца обследования.              — Я не знаю почему, — продолжил Логгинс как ни в чем не бывало, — но с тобой все в порядке, — он повернулся к своей сумке, складывая туда приборы. — Ладно, я собираюсь поспать. Ты можешь делать все, что хочешь, при условии, что будешь вести себя тихо и подальше от Цезаря. Сейчас, — быстро добавил он, — ему нужно отдохнуть.              — Да, я не настолько глуп, — буркнул он. — Я не буду его беспокоить.              — Славно.              — Ты можешь научить меня исцелять? — спросил Джозеф.              — Разве ты не умеешь? Я видел, как ты сам заживлял свои порезы.              — Ты знаешь, что я имею в виду. Не какие-то простые порезы. А вещи, которые делаешь ты.              Логгинс прервал свои поиски.              — Зачем тебе?              — Не знаю. Просто ради интереса. Мы покончили с Людьми из колонн. Чему еще можно научиться?              Они овладели только самыми простыми элементами исцеления — несколькими приемами, которые могут дать им немного больше выносливости в бою. Но ничего из этого не могло помешать ему оставить шрамы на теле Цезаря.              Логгинс выглядел задумчивым, будто взвешивая свою признательность за то, что они подняли разговор об интересующей его теме, и свою потребность во сне.              — Ну, тут как с любой другой техникой, — ответил он. Интерес все-таки взял верх. Джозеф, желающий учиться, был редкостью, словно красный берилл. — Точность и сосредоточенность — вот ключ к успеху. Тут нет другого выхода, тебе придется тренироваться. Итак, возьмем, например, Цезаря: если ты хочешь исцелить его…              — Кто сказал, что я хочу исцелить его?              — Верно, — сказал Логгинс. — Если ты хочешь исцелить его, ты должен уметь направлять свой Хамон в чужое тело, а не только в собственное. Это значит, что ты должен уметь в какой-то степени контролировать и свое, и чужое тело.              — Контролировать их? То есть, управлять?              — Нет, скорее… — Логгинс погладил бороду, — Ты не можешь управлять чьим-то Хамоном, как не можешь приготовить яичницу и выдать ее за курицу.              — А?              — Это аналогия, мальчик.              — Твои аналогии не имеют смысла, — пожаловался Джозеф.              — Качество моих аналогий — второй вопрос. Так ты хочешь учиться или нет?              Он отчаянно закивал, прикусывая свой длинный язык.              — Так, на чем я остановился…?              Логгинс огляделся, бормоча что-то себе под нос, а затем воскликнул: «Ага!» — и его глаза заблестели от предвкушения. Он достал несколько банок с краской из другой сумки.              — Если ты хочешь исцелить другого пользователя Хамона, тебе придется либо оттеснить его, либо позаимствовать. Сражаться с ним — пустая трата сил и ресурсов, так что тебе придется одолжить его. Но… — он окунул кисточку в банку с шафраново-оранжевой краской и размазал ее по поверхности стола. — Если сделать это неправильно, они будут конфликтовать друг с другом, и ты потеряешь много сил, — он взял банку с темно-синей краской и смешал каплю синей с оранжевой, пока не получилась коричневая смесь. — Яйца означают, что нельзя смешивать свой Хамон с чужим и ожидать, что они будут хорошо сочетаться вместе.              — Ладно, так как же…              — Мы приближаемся к сути, — он протер стол и прочистил кисти. — Ты должен понимать, что они могут либо противоречить друг другу, либо дополнять. Оранжевый хорошо сочетается с синим. Один холодный, а другой теплый. Оба цвета яркие, и каждый из них подчеркивает то, чего нет у другого. Но ты не можешь смешивать их. Ты должен аккуратно расположить их вместе, — он нарисовал две тонкие полоски бок о бок: одну оранжевую, другую синюю. — Тебе нужны контроль и умеренность. Пусть чужой Хамон будет твоим ориентиром. Другой человек, вероятно, знает свое собственное тело лучше, чем ты, и объединение усилий даст результаты гораздо лучше. Чем больше людей ты приплетаешь, тем сложнее, поэтому лучше остановиться на двоих. Что еще... о. Не форсируй. Плыви по течению, как лодка.              Джозефу все это показалось ясным как день, что он и озвучил Логгинсу.              — А? Это лучшее объяснение, которое я смог придумать.              — Лучшее? Почему бы тебе не объяснить мне… — он покачал головой, прищурившись на полосы краски. — Где ты взял краску?              — Принес. Не могу обойтись без нее. Никогда не знаешь, когда она тебе пригодится, — Логгинс убрал краски. — Теперь следующее, что тебе следует знать. Каждое живое существо прямо или косвенно зависит от солнца. Хамон — это прирученный солнечный свет. Ты можешь считать его орудием: не только смерти, но и жизни. Это две стороны одной медали.              Джозеф кивнул. На прошлых уроках он слушал Лизу Лизу вполуха, когда она рассказывала ему о тонкостях Хамона. Теория не казалась ему особенно полезной для реальной практики. Если честно, он и сейчас не особо вникал в суть, но старался изо всех сил.              — Ты можешь думать о нем как о жизненной энергии, в большей или меньшей степени. Вот почему ты можешь использовать его для стимуляции роста тканей животных или растений, и вот почему он воздействует на существ, которые должны быть мертвы. На вампиров, например. Итак, — продолжил Логгинс. — Когда ты исцеляешь, ты побуждаешь клетки делать то, что делают живые существа, — жить. Вбирать энергию и отдавать ее.              — Но это далеко не все, что мы делаем, — возразил он.              — Я упрощаю. Неудачные аналогии и все такое. А теперь давай вернемся в нужное русло, пока я не уснул, — приказал Логгинс. — Эта энергия — не твоих рук дело. Ты всего лишь канал для нее. Растения должны сами расти, раны должны сами заживать. Ты просто подталкиваешь их в правильном направлении. Воспринимай это как поддержку…              — Так мы... чирлидерши? — с сомнением спросил он.              — Да, ты раскрываешь их потенциал. И поэтому при больших, сложных ранах ты часто не можешь исцелить их за один раз. Размер раны, который ты можешь исцелить, конечно, зависит от мастерства. Для людей без таланта к Хамону даже порез от бумаги — слишком большая рана, чтобы ее исцелить, — Логгинс погладил себя по подбородку. — Так на чем я остановился... ах да, большие раны. С ними нужно быть очень осторожным. Ты рискуешь исцелить только те части, которые видишь, и оставить под гладкой кожей очаги воспаления. Хорошо, что Цезарь не может исцелить себя прямо сейчас, иначе он мог бы скрыть более глубокие раны, нанесенные Карсом.              — Неужели я… — начал Джозеф, но не смог закончить.              — Скорее всего, ты не имеешь к этому никакого отношения. Просто иногда такое случается, — Логгинс зевнул. — На этом все для сегодняшнего урока. Увидимся завтра.              Джозеф не знал, чем себя занять, поэтому вернулся в свою комнату и плюхнулся обратно на кровать. Его простыни были смяты, но они были гораздо чище, чем должны были быть. Кто позаботился об этом? Он даже не чувствовал особого голода или жажды.              «Я везучий сукин сын», — сказал он себе.              Но все, что застряло в его голове, осталось с ним…              «Нет. Позже.» Сейчас ему нужно было отвлечься, сосредоточиться на чем-то другом. В его голове было слишком много пустоты, и он не хотел, чтобы его снова засосало в вакуум последних двух дней.              Он закрыл глаза, почувствовав, как шипы обвились вокруг его запястья.              — Привет, лозочка, — улыбнулся он.              Ему ничего не ответили.              — Почему ты такая тихая? Я тебе больше не нравлюсь?              Но у него еще будет время устроить допрос. Теперь он мог контролировать эти лозы, призывать и прогонять их по своему желанию, как Лиза Лиза могла призывать и прогонять Це…              — Цезарь, — пробормотал он себе под нос.              Он вспомнил его бледное, окровавленное лицо.              «Нет. Не думай. Представь что-нибудь другое. Вспомни сегодняшний урок.»              Точность и аккуратность. Раскрытие потенциала. Он мог это сделать. Он вскинул обрубок руки перед глазами. Она была без единого изъяна. Он залечил свои порезы и синяки, очистил свою кровь от крови Эйсидиси. Но ему нужно было больше практики, если он хотел покорить другую сторону монеты.              Его взгляд случайно упал на пакет с мюсли и семенами.              Бинго.              

***

             Вернувшись на конспиративную квартиру, Лиза Лиза обнаружила Логгинса в единственной комнате с камином, а не с батареей.              — Ты умудряешься превратить любую комнату в офис, — заметил он, даже не глядя на нее и указывая на стол, где лежали стопки папок и аккуратно расставленные ручки.              — Дело сделано, — заверила она, имея в виду Людей из колонн.              — Приятно слышать, — улыбнулся Логгинс в ответ.              — Где Мессина?              — С врачами ДжоДжо. Он разбирается в искусственных конечностях больше, чем я.              Она кивнула.              — Я не видела Цезаря.              — Наверное, спит.       .       — Уже далеко за полдень.              Логгинс пожал плечами.              — Логично. Мальчик лег спать в четыре утра и к тому же не высыпался уже две недели. Кстати, его Хамон истощен.              Эти слова заставили ее глубоко задуматься.              — Насколько все серьезно?              — Ну... он все еще дышит, — обнадежил Логгинс. (Когда он так говорил, это никогда не было хорошим знаком.) — Но он уже несколько дней харкает кровью и не может использовать Хамон. Чем больше он пытается, тем хуже получается. А стресс только ухудшает ситуацию.              — В чем причина?              — Мы думаем, что рубцы в его легких могли образоваться от анти-хамонных мер Карса. Это объясняет, почему мы больше нигде не нашли ни малейших повреждений.              Она выдохнула, заставляя себя не проявлять беспокойства.              — Его жизни что-нибудь угрожает?              — Нет. Кажется, мы можем контролировать ситуацию благодаря нашему Хамону, пока он не злоупотребляет им. Хотя мы мало что можем сделать со стрессом, — пробормотал он. — После того как рана заживет, он сможет выполнять базовые упражнения и потихоньку восстанавливать силы.              — А как ДжоДжо? — она поджала губы.              — Он, наверное, снова пялится в стену.              — Пялится в стену...?              Логгинс тоже уставился туда, как будто пытался понять, какой интерес стена может представлять для юного ДжоДжо.              — О. Он думает, что мы не замечаем, но он отключается на несколько часов подряд. Никто не может отвлечь его или понять, что он делает. Он говорит, что «разбирается во всем». Больше мы ничего не можем от него добиться, — он отвел взгляд от стены. — С ним происходит что-то крайне нездоровое. Как только ему станет немного лучше, он это хорошо скроет. Даже слишком хорошо.              Она кивнула.              — Надеюсь, у вас есть план.              Он, наконец, встретился с ней взглядом.              — Я не думаю, что мы сможем… — осторожно начал он. — Позаботиться о них.              — Ты так быстро сдаешься? Прошел всего день.              — Я думаю, мы оба осознаем тот факт, что прошло уже больше одного дня, — со всей серьезностью вымолвил он.              — Обычно ты не так витиеват в своей речи, — заметила она.              — Я знаю, ты просто хочешь для них лучшего. Но…              — Но?              — Что ж, — сказал он. — Возможно, будет лучше, если ты не будешь с ними разговаривать.              — Я чувствую от тебя неодобрение гораздо более глубокое, чем ты показываешь.              — Ты же знаешь, я не из тех, кто задает тебе вопросы, — поморщился Логгинс.              — Если бы было иначе, то я бы ошиблась с выбором человека, который будет работать на меня, — решительно произнесла она. — Если тебе есть о чем спросить, — спрашивай.              —Тебе обязательно было говорить все это Цезарю перед уходом? — спросил Логгинс с заискивающими нотками в голосе. — Мальчик и так знает, что поступил неправильно.              Она вздохнула.              — Даже ты думаешь, что я была жестока с ними.              — Конечно, твоя жесткая любовь, э-э, еще жестче, чем сама любовь. Но дело не в этом, — пробормотал он. — Что бы ты ни делала, я думаю, они воспримут это неправильно. — Он снова начать избегать ее взгляда. — Они действительно в плохой форме, с точки зрения психики, и не привыкли к твоим обычным манерам общения.              Она оценила его честность.              — Что же, тогда я не буду с ними разговаривать. Я знаю свои пределы, — согласилась она. — Я оставила вас заботиться о них не просто так. И не собираюсь вмешиваться.              Плечи Логгинса облегченно опустились.              — Это мило с твоей стороны. Сейчас еще хуже, чем после лабиринта. Мы держали их подальше друг от друга, как могли, но ты знаешь этого парнишку Цеппели. Если он сможет сохранить дистанцию хотя бы один день, я съем свою шляпу. Он нарушил договор, который подписал.              Она услышала, как что-то зашуршало за дверью, и затихла.              — Договор?              Логгинс достал из кармана лист бумаги и потряс им с видом оскорбленного негодования.              — Посмотри. Его подпись прямо под словами «Я не буду ходить по пятам за своими преподавателями и сидеть над ДжоДжо». И угадай, что он сделал.              — Вряд ли это обязательный к исполнению текст, — заметила она. — Собираешься подать на него в суд?              — В наш суд общественного мнения, разве что, — он убрал договор. — Но не сейчас. Он и так устраивает себе какой-то ад, и ему не нужна в этом помощь. Я без понятия, что на него нашло. Ну, на самом деле знаю, но будет лучше, если скажу, что не знаю. У каждого свое горе. Хочу сказать, что самое время вскрыть этот нарыв.              Она стояла молча. Даже спустя столько лет она никогда не забудет, каково это — пережить кошмар. Ей было ясно, что Цезарь так и не оправился от потери четырехлетней давности. Его беспокойство за ДжоДжо заставляло забывать о себе. И, кажется, такое поведение не было односторонним.              Могла ли она поверить, что ее сын так сильно заботился о Цезаре, что рискнул ради него своей жизнью — не из-за внезапного порыва, а из-за расчета, который заставил его пересечь границу? Могла и не могла одновременно.              Должна ли она по-прежнему стоять у них на пути? В их нынешнем состоянии они не ужились бы друг с другом.              Но она не могла разлучить их. Это только сблизило бы их сильнее.              — ... немного похожи на леммингов, хотя я сказал Мессине, что такое сравнение немного грубо. Я знал о его дедушке, — говорил Логгинс. — Он был кем-то вроде легенды. Вундеркинд, которому суждено умереть.              — Всем нам суждено умереть.              — Но самые высокие маки срезают в первую очередь. В нашем мире царит полный беспорядок, не так ли?              Она кивнула.              — Два проклятых поколения, — пробормотала она. — Почти три.              Логгинс нахмурился.              — Ты говоришь о Цеппели или Джостарах?              — Об обоих. — Она поставила портсигар на стопку коробок. — Обе семьи прокляты.              — Но все кончено, — он выжидающе посмотрел на нее. — Дети наконец-то смогут отдохнуть.              — Не торопись, — пробормотала она. — Все Люди из колонн еще живы.              — Тебя это не устраивает, — усмехнулся Логгинс.              — Маски. Вампиры. И гниль в человеческих душах, — продолжила она. Убийца ее мужа, возможно, и не был человеком, но те, кто его покрывал, были. — Предстоит еще много работы. Если бы я могла, то не оставила бы от этого и следа.              — Ты просишь слишком многого. Это лучший результат, о котором мы могли мечтать. Мы обошлись минимальными потерями.              — Потери трагичны, даже если они минимальны.              «Так оно и есть, — подумала она. — Я уже привыкла к этому.»              Логгинс на мгновение замолчал.              — Как ты думаешь, зачем он все это сделал? — спросил он. — Я имею в виду Карса.              Вместо ответа она достала Красный Камень.              — Он прекрасен, не так ли? — спросила она. Логгинс знал, что лучше не перебивать ее, когда она решила высказаться. — «Выкованный из самого сердца нашей планеты, скрытый от солнца на многие годы, и все же являющийся братом самих звезд». Так меня всегда учил отец.              Логгинс кивнул. Все они слышали ту или иную версию этой истории от своих тренеров.              — Он рассказывал, что раньше камень был чисто-белым, но с годами каждая жизнь, которую он забирал, окрашивала его все больше и больше в красный, кусочек за кусочком. — Кулон болтался на серебряной цепочке. — Конечно, это миф. Но я все равно хотела бы взглянуть, — она уронила его на ладонь, и алый свет озарил ее лицо, будто огонь, мерцающий в камине. — Тебе не кажется, что он стал еще краснее?              — Он всегда был таким.              — Да, — она невесело улыбнулась. — Он всегда был таким алым.              Что значит еще одна капля крови в этом океане?              — Мне всегда было интересно, — продолжила она. — Как, и почему, на свет появилась такая опасная драгоценность? Сколько природных случайностей потребовалось, чтобы создать Супер Эйша? Сколько химических совпадений сформировало каждую молекулу внутри него?              В этом камне заключена уникальная разрушительная сила. Все драгоценные камни могли вызывать жадность и разрушение, но этот вдохновлял на нечто более темное. Его нельзя было уничтожить. Пока что. Его можно было только охранять.              — Современная наука обнаружила атомы, но не может понять структуру камня или плоти такого уровня сложности. Даже Карс и ему подобные не смогли. Но Карс не хотел Камня, — она сжала его в своей руке, и в кабинете сразу же потемнело, как будто погас свет. — Он хотел совершенства.              Логгинс кивнул, нахмурив брови.              — И ему нужен был идеальный Камень для его идеального «я».              — Дурацкая затея. Даже у этого камня есть изъян, — заметила она, раскрыв ладонь и подняв камень за цепочку. — Вот здесь. В сердце. Каждый атом расположен хаотично. Видишь, как тускнеет свет, проходя сквозь него? Совершенства достичь невозможно.              — И все же твой ученик, похоже, вбил себе в голову, что ты этого от него и ждешь.              — Я никогда не притворялась идеальной, — она прикрыла глаза. — Если он так думает, то заблуждается.              — Такие вещи, возможно, пока не стоит говорить ему, — предположил Логгинс. — Прости за мой английский, но сейчас он немного дурной. Возможно, ему приходится труднее, чем он показывает, а сейчас он показывает довольно много.              — Он не понял моих уроков, — произнесла она, застегивая ожерелье на шее. — Или понял их глубоко неправильно.              — В значительной степени.              — Мне придется это исправить.              — Теперь я знаю, откуда он научился всем этим разговорам, — догадался Логгинс. — Возможно, я начал не с того человека.              Она вздохнула, взяла ручку и поправила колпачок, прежде чем положить ее обратно.              — Тоже беспокоишься обо мне?              — Он должен был откуда-то понабраться этого: что без нескольких порезов, ссадин и выбоин на своем пути ты не доберешься туда, где находишься. Я знаю, что у тебя с отцом... — но он замолчал, заметив выражение ее лица.              — Продолжай, — настояла она убийственно мягко.              Он чувствовал себя ужасно неловко и сменил тему разговора быстрее, чем хамелеон меняет цвет.              — Я не хочу давить на тебя, но я думаю, что если ты подашь ему пример, действия скажут громче слов. Покажи ему, что сила не означает изоляцию.              Возможно, он был прав. Она достаточно долго была одиночкой.              — Я подумаю об этом.              — Это не убьет тебя, если ты будешь время от времени подбадривать его, — продолжал Логгинс, явно набрав обороты. — Скажи ему хотя бы пару комплиментов. А то он похож на щенка, которого пнули. И так каждый раз, когда ты разговариваешь с ним. Не то чтобы мы его не критиковали, но ты — человек, которого он уважает больше всего. Твои слова всегда больнее для него.              Эта фраза... «Это не убьет тебя». Как будто она боялась собственной смерти, если потерпит неудачу как наставница.              — Ты хочешь сказать, что он проявлял к тебе неуважение?              —Нет, — брякнул Логгинс. — Но... у тебя большая власть.              — То есть ему было бы полезнее, если бы я не критиковала его?              — Нет, просто... критикуй его по-другому. У него довольно извращенное мировоззрение. Как его наставники, мы все частично ответственны за это. И, прости, что я так говорю, особенно ты. Но если ты присоединишься, мы сможем помочь ему выпутаться из этого.              Она не возражала против его откровенности. Она назначила Логгинса на эту должность не просто так. Как и все ее сотрудники, Логгинс был честным, наблюдательным и проницательным. Он высказывал то, что думал, и чаще всего его мнение было правильным.              — Тогда я расцениваю это как «да»?              — Я подумываю назначить его следующим Хранителем Камня, — проронила она. Брови Логгинса взлетели выше линии роста волос. — Думаешь, плохой выбор?              — Нет, но… — Логгинс запнулся. — Но… сейчас?              — Не сейчас, — сказала она, отчего он выдохнул с облегчением.              — Да уж, это такое давление… Подожди, пока ему не исполнится хотя бы тридцать.              — Я держу себя в руках и знаю, что он еще не готов. Я буду беречь его, пока он не придет в себя. — Она снова взяла свой серебряный кейс и приоткрыла его. — Кажется, ты очень заботишься о нашем воспитаннике.              — Я знаю этого парня много лет. Жаль видеть, что такой молодой талант пропадает даром. И…              — Он тебе кого-то напоминает?              Логгинс уклонился от ее вопроса и взгляда.              — Твое прошлое — это твое прошлое, и я не хочу совать нос не в свое дело. А наше прошлое — это наше.              Она покачала головой, убирая портсигар. Она знала достаточно об их прошлом, чтобы оставить его в покое.              — Прости. Твои скелеты — твои собственные.              — Мы ненамного старше его, — сказал он отстраненно. — И такие же упрямые. Но не бери в голову, — он посмотрел вверх. — Как только все немного уляжется, мы подумываем о поездке в Тибет. Чтобы отдать дань уважения нашему старому Мастеру.              Она долго ждала, когда они попросят об этом снова.              — У вас есть мое разрешение.              — Благодарю, Ваше Высочество.              — Я не смею принять этот титул, — возразила она, извлекая папку из коробки и открывая документ. — Но теперь я вижу, откуда мои ученики взяли на вооружение эту шутку.              — Виновен по всем пунктам обвинения, — беспечно отозвался он. — Насчет Камня…              Она позволила себе сделать один медленный круг по комнате.              —Ты все еще думаешь, что он — плохой выбор.              — Его темперамент уже чуть не погубил его, — отметил он.              — Верно. Он проигнорировал мои инструкции. Замечательный пример того, чего не следует делать. Но путь впереди долог. Он не самый одаренный от природы мой ученик, хотя у него большие таланты. Еще он не самый уравновешенный или дисциплинированный. Но самый преданный и один из самых смелых. Он научится. Еще десять лет, и я уверена, что он справится с этой задачей.              Он бросил на нее лукавый взгляд.              — Насколько я понимаю, ты единственная, кто видит в нем себя.              — Почему это звучит как обвинение? — пробормотала она, складывая документ пополам.              — Если ты такого высокого мнения о нем, почему бы тебе не сказать ему об этом? Он был бы на седьмом небе от счастья, услышав это.              — Ты попросил меня говорить ему комплименты, — невозмутимо произнесла она. — Он такой же, как я. И это не комплимент.              — Да, — сказал он. — Я был прав. Он действительно похож на тебя.              Она бросила документ в камин.              — Что это? — спросил Логгинс.              — Мое свидетельство о смерти.              —А, — протянул он. — Скелеты, я понял.              «А теперь еще один секрет», — подумала она.              — ДжоДжо — мой сын.              — Приятно, что ты воспринимаешь его таковым спустя такое короткое время, — откликнулся Логгинс.              — Это не фигура речи, — добавила она. — ДжоДжо — мой сын.              Глаза Логгинса сузились в замешательстве.              — Прости?              — Я его мать.              Логгинс пару раз подвигал челюстью, затем почесал щеку.              — Привяжи меня к крыше и называй флюгером, — ошеломленно выдавил он в смятении. — И ты держала нас в неведении? Я бы и за миллион лет не узнал, — он покосился на ее волосы. — Но теперь, когда ты упомянула об этом... я заметил, что вы действительно похожи. Те же брови.              Сюрприз длился недолго. Она сделала пометку.              — Понятно.              — Судя по всему, ты не говорила ему, иначе он бы кричал об этом со всех крыш. Зачем рассказывать об этом мне?              — Вы с ним чем-то похожи по характеру. Я хотела посмотреть, как отреагировал бы кто-то вроде него.              Логгинс ухмыльнулся и скрестил руки на груди.              — Теперь ты оскорбляешь меня.              — Не хотела называть тебя незрелым.              — Дело не в этом, но спасибо, — отмахнулся он, посмеиваясь. — Я — не он, и я не могу реагировать так, как отреагировал бы он.              — Я и не ожидала, что это будет идеальное совпадение. — Она отвернулась, чтобы не видеть, как его ухмылка становится шире.              — Цезаря тоже ждет потрясение. Они как отражения друг друга, — сказал Логгинс. — Причинив боль одному из них, ты причинишь боль им обоим. Если ты скажешь ему сейчас, то с таким же успехом можешь пырнуть их обоих мечом. Так будет быстрее.              — Я пока не буду им говорить, — заверила она. — Им нужен хотя бы месяц, чтобы расслабиться и отдохнуть. Дисциплина может подождать.              — А ты?              — А что я?              — Тебе тоже нужен перерыв, — призвал Логгинс. — И мы можем дать тебе список Спидвагона…              — Спасибо. За все, — произнесла она.              Он вздохнул и похлопал ее по плечу, проходя мимо.              — Увидимся позже.              Оставшись в одиночестве, она достала из-под стола бутылку виски и стакан, а затем вытащила единственный портрет, который всегда носила с собой, — ее и мужа. Она уставилась на свою застенчивую улыбку и на руку, обнимающую ее за плечи. Рассмотрела его темные взъерошенные волосы.              Это были безмятежные времена, вернуться к которым было невозможно.              Но темное прошлое не исключает светлого будущего. То прошлое давным-давно превратилось в дурные воспоминания.              — Все кончено, — произнесла она, после чего подняла бокал в знак тоста и сделала глоток.              

***

             Цезарь проснулся ближе к вечеру. На изголовье своей кровати он нашел кружку с медовой водой и записку, которая гласила, что он лжец. «Я собираюсь проверить».              Он выпил напиток, благодарный за сладость, которая смягчила его горло и сделала вкус во рту немного чуть менее похожим на кровь (и немного больше на мед, смешанный с кровью). Он заметил, что все старые носовые платки были убраны, а на столе аккуратно разложены новые. На вершине стопки лежала еще одна записка, напоминающая ему о диете, которой он должен придерживаться, а также времени его ежедневных внутривенных вливаний и приемов антибиотиков.              Прежде чем встать, он провел целую вечность в постели, пытаясь вспомнить, о чем именно он солгал.              Список был довольно внушительным. Большую часть из него он явно не озвучивал: то были продукты его внутреннего монолога, и ни одна живая душа не должна была об этом знать. Тем не менее за свою жизнь он солгал довольно много.              «Говорить себе, что все в порядке, — это не ложь. Это... стремление.»              Вот это была ложь.              «Логгинс и Мессина знают, что такое горе, — подумал он, — но они не понимают, что иногда оно заслужено.»              Но если бы он действительно думал, что заслуживал это, то с радостью пережил бы эту боль.              Страдать с радостью. Разве это не оксюморон?              Вся его психика держалась на хрупком равновесии множества таких маленьких парадоксов. Он должен был страдать от невыносимой боли и терпеть ее. Не показывать ее и одновременно с этим не бояться показать. Он хотел, чтобы его близкие были рядом и в то же время далеко от его тлетворного влияния. Чтобы его оставили в покое и чтобы рядом с ним кто-то был. И так далее.              «Ты не должен знать, что это все ложь, — сказал он себе. — Притворись, что ты не знаешь. Тогда ты сможешь вернуться к нормальной жизни.»              Он пролежал еще час, прежде чем понял, что впустую потратил целый день на сон.              Нет, не впустую. Ему нужен был отдых.              Он нахмурился. Сон, лекарства, еда, вода и воздух казались для него предметами роскоши, а проблемы с их получением стали утомительной рутиной, пусть и неосознанно. Но даже когда он понял, что чувствует именно так, эта мысль показалась ему чуждой, как назойливый сорняк, посаженный без его ведома.              «Что... со мной случилось? — подумал он. — Раньше я был не таким». Но он не мог вспомнить, когда произошла эта метаморфоза.              День тянулся, и делать было совершенно нечего.              Цезарь привык ко многим неприятностям, но ему никогда не приходилось сталкиваться с такой... скукой. Никаких тренировок. Никаких книг, которые можно было бы почитать. Никаких писем, на которые нужно было ответить. Никаких общественных работ, которые он бы взвалил на себя. Никакой работы. И они должны были оставаться здесь бог знает сколько времени.              Он подумал о положительных моментах. Он проспал больше шести часов впервые за... месяц? Два? Он не мог вспомнить. Сон не решил всех проблем, но определенно помог.              Он должен быть благодарен.              Каким-то образом мир постоянно подкидывал ему новые вызовы. Теперь он столкнулся с бесконечными часами, которые тянулись перед ним, день за днем, сон за сном, запечатлевая в его сознании одни и те же узоры, записывая одни и те же слова на грифельной доске его сознания, вырезая одни и те же линии на стенках его черепа.              «Разве ты не устал от этого? — спросил он себя. — Ты должен быть уставшим».              Его тошнило от этого. Его тошнило от боли и от того, как она терзала его, от бесконечных споров о том, как ее назвать. Гнев? Горе? Вина? Ужас? Мучение? Что бы это ни было, оно превращало его внутренности в жидкое пламя.              «Если я назову тебя, — подумал он, — ты уйдешь?»              Он не сомневался, что ответом будет «нет». Имеет ли значение, как бы он назвал это?              «Тогда привыкай. Перестань ныть. Докажи, что ты не просто вакуум бесконечной боли.»              

***

             В конце концов, Цезарь побрел по коридору со своей кружкой, чтобы помыть ее и приготовить себе еду, заменяющую те три порции, которые он обычно съедал. Он услышал голос Лизы Лизы за одной из дверей и остановился. Логгинс докладывал ей о них. Стены были слишком толстыми, чтобы он мог уловить большую часть их разговора, но все же он расслышал: «... Если он сможет сохранить дистанцию хотя бы один день, я съем свою шляпу».              «Я не могу не разочаровывать их, правда?»              — Подслушиваем? — громко прошептал Джозеф у него за спиной.              Его глаза чуть не вылезли из орбит.              — Тс-с-с, — прошипел он, прикрывая рот Джозефу и отводя его в полумрак. — Что ты здесь делаешь?              Джозеф что-то пробормотал в его руку, и он поспешил убрать ее.              — Я искал тебя весь день, — пожаловался Джозеф. — Ты все это время спал?              — Да.              — Хорошо, — Джозеф улыбнулся. — Тебе нравится вода? Я не смог сходить за какао.              — Д-да, спасибо. Ты…              — Ты сказал мне, что меда нет, — обвинил он.              — Я не смог его найти.              — Это все из-за того, что ты мало спишь, — заявил Джозеф. — У тебя уже мозги набекрень.              Он схватил Цезаря за подбородок и приблизил его лицо, заглядывая прямо в глаза.              — Э-э, — пролепетал Цезарь, с неловкостью осознавая их близость, нежные прикосновения Джозефа и тот факт, что ни один из них, похоже, не почистил зубы.              — Ш-ш-ш, я просто хочу убедиться, что ты не повредил себе мозги из-за недосыпа и не испортил зубы из-за кровотечения, — пробормотал Джозеф, на мгновение задержав взгляд на его губах, прежде чем отпустить подбородок Цезаря.              Цезарь почувствовал смутное разочарование, но не понимал почему.              Джозеф сложил большой и указательный пальцы в лупу и прищурился, как опытный ювелир.              — Хм. Ты действительно похудел. Нам придется тебя откормить.              — Я не домашняя скотина, которую нужно откармливать.              — Да, — Джозеф ткнул его в живот. — Но иначе Лиза Лиза подумает, что мы плохо с тобой обращаемся. Кроме того, если ты станешь слишком худым, кого я буду бить вместо боксерской груши? — Прежде чем Цезарь успел среагировать, Джозеф схватил его за голову и запустил пальцы ему в волосы. — Ты должен лучше заботиться о себе.              — Ты слышал его, Цезарь, — сказала вдруг Лиза-Лиза, и они замерли в углу, где прятались (или не прятались). — Не подведи нас.              — Мастер Лиза Лиза, — пробормотал он, вырываясь из хватки Джозефа и поспешно вытягиваясь по стойке смирно.              Она переступила порог, плотно обмотав шею шарфом.              — Ты подслушивал? — спросила она.              — Да, — честно ответил он. — Я приму любое наказание, которое вы сочтете нужным.              — Не волнуйся, — она повернулась, чтобы уйти. — Извинений будет достаточно.              — Мне жаль, — раскаивался Цезарь. — Я не хотел подслушивать.              Она снова повернулась к нему.              — Я нарушил строй.              — Да. Нарушил, — подтвердила она.              Теперь он был равнодушен к этой критике. Он более чем привык к ней.              — Я приму свое наказание.              — Наказание? — она долго смотрела на него. Тот держал подбородок высоко, хотя по его телу прошлась дрожь беспокойства.              Она без колебаний вынесла бы любой приговор, так почему же она была столь нерешительна сейчас…              — Слушайся своих инструкторов. Никаких тренировок в течение месяца. И оставайся дома.              Он моргнул. Наказание было гораздо более мягким, чем он заслуживал.              — Ох, кто-то наказан, — последовал ликующий шепот Джозефа. — Мамочка злится на тебя…              Его лицо покраснело.              — В последний раз говорю: она не моя ма…              — Тебя это тоже касается, ДжоДжо, — добавила Лиза Лиза. — Я хочу, чтобы вы двое держались как можно дальше друг от друга в течение следующих двух недель. Вы можете встречаться за едой, но вы должны следовать рекомендациям ваших врачей и инструкторов. Я ясно выразилась?              ДжоДжо угрюмо кивнул.              — Цезарь?              Тот с трудом сглотнул.              — Да?              Бесстрастный взгляд Лизы Лизы вновь столкнулся с ним — изучающий и бесстрастный.              — Ты хорошо справился, — наконец сказала она. — Я горжусь тобой.              С этими словами она прошмыгнула мимо них и исчезла в коридоре. Цезарь стоял с отвисшей челюстью около минуты, прежде чем Джозеф радостно вскрикнул и хлопнул его по спине.              — Она никогда прежде не говорила… — пробормотал Цезарь, ошеломленный, словно ему только что дали пощечину. — Она никогда не говорила подобного раньше. И я не справился так хорошо… Я должен был разочаровать ее…              — Ты смеешь противиться указу ее величества? — напыщенно спросил Джозеф.       Цезарь непонимающе уставился на него.              — Может, я ослышался?              Джозеф покосился на него.              — Я думал, ты будешь рад услышать это, — удивился он. — Что с тобой?              — Не знаю, — выпалил Цезарь. — Наверное, я все еще сплю.              Джозеф сильно ущипнул его за щеку, и (к своему смущению) Цезарь вскрикнул.              — Не-а. Мне кажется, ты проснулся. Поторопись и докажи мне, что тебя не подменили, пока я не посчитал тебя самозванцем.              — Посмотри, — сказал он нерешительно, — как ведет себя настоящий последователь Хамона. Надеюсь, ты возьмешь на вооружение этот пример.              —Вот так-то лучше, — кивнул Джозеф.              Но он только разминался.              — Единственная причина, по которой твое безучастное отношение не привело тебя к смерти, — это чистая удача, и тебе следует привести себя в форму, прежде чем…              — Хорошо-хорошо, достаточно, — поспешно сказал Джозеф, а затем плутовато улыбнулся ему. — Одно ее слово — и ты ошарашен.              Он оцепенело кивнул. Я горжусь тобой.              — Итак, чем хочешь заняться? — радостно спросил Джозеф. — Здесь не так много всего, но я нашел комнату с кучей старых металлических тележек. Мы могли бы кататься на них по коридору…              — Тренер сказала, что мы должны держаться подальше друг от друга, — отрезал он, и лицо Джозефа вытянулось.              — Оу, ну ладно, — Джозеф выглядел таким несчастным, что Цезарю захотелось дать себе пощечину.              — Это не значит, что я не хочу проводить с тобой время, — поспешил ответить он. — Хочу. Но они правы. Не стоит мешать тебе отдыхать, когда ты так в этом нуждаешься, — «И если ты действительно умрешь, я не смогу смотреть на это». — Она не говорила держаться подальше друг от друга весь день, мы все равно можем поесть вместе.              Джозеф скрестил руки на груди. Он не выглядел удовлетворенным.              — Это займет всего несколько недель. Совсем недолго, — пытался он успокоить не только Джозефа, но и самого себя. — Вот что я тебе скажу: когда все закончится, я пойду кататься с тобой на тележках.              — Обещаешь? — немного оживился Джозеф.              — Обещаю.              

***

             В течение следующих нескольких недель они разбирались с последствиями своей битвы. Людей из колонн без происшествий доставили до центрального штаба и заперли в шести стенах, обложенных слоями камней Эйша. Состоялась сотня похорон. И Цезарь с Джозефом мало-помалу выздоравливали на конспиративной квартире.              В кои-то веки Цезарь вел себя безукоризненно. Он не пытался улизнуть, чтобы проведать Джозефа. Не пытался заставить себя использовать Хамон, а только выполнял небольшие упражнения, которые ему предписали, чтобы постепенно вернуть себе утраченные силы. Единственное, что разрешали делать — это готовить, и его времяпрепровождение было наполнено придумыванием разных способов обжаривания пастернака. (Он нашел семнадцать.)              Он заставил бы Логгинса съесть шляпу, даже если бы это было последнее, что он хотел сделать.              Хотя время от времени у него случались приступы кашля, но его дыхание в основном было чистым. У него больше не кружилась голова каждый раз, когда он вставал, рефлексы стали острее, а мозг реагировал быстрее. Белый шум в его голове утих, и он, наконец, почувствовал, что распутал еще несколько клубков в своем мозгу.              Только сны оставались прежними.              Ну что же. Он не мог избавиться от всего сразу.              Он заставил себя ограничить общение с ДжоДжо, однако и его инструкторы вовсе не были плохой компанией в непринужденной обстановке. У Лизы Лизы были бесконечные встречи и бюрократическая волокита, с которыми нужно было разбираться, но Логгинс показал ему основные приемы карвинга, а Мессина попытался поговорить с ним о литературе. Пытался — ключевое слово.              — Вы с Сьюзи — пара яйцеголовых, — проворчал он после того, как Цезарь небрежно высказался о метафизике. — Я как-то просматривал «Записки из подполья», но я не умею читать по-русски.              — Не было перевода?              — Больше никогда я не хочу читать переводы. Они ужасны, — Мессина пренебрежительно пожал плечами.              Цезарь вежливо кивнул, задумывая однажды разуверить Мессину в этом.              — Я собираюсь проверить, чем занимается ДжоДжо, — произнес он так небрежно, как только мог.              Ни один из них и глазом не моргнул.              — Я сказал, что собираюсь повидаться с ДжоДжо, — повторил он на случай, если они не расслышали.              — Валяй. Мы верим, что ты будешь разумен.              Он позволил себе проявить немного гордости и наполовину пошел, наполовину побежал к крылу ДжоДжо. Прежде чем зайти к нему, он забежал на кухню.              Джозеф не хотел, чтобы ему помогали с повседневными делами, настаивая на том, что ему необходимо практиковаться самостоятельно. Единственным исключением стал момент, когда Цезарь принес ему еду. Когда Цезарь впервые принес суп в комнату ДжоДжо, тот съел его так, словно его никогда в жизни не кормили. Этот раз не стал исключением.              — О боже, этот суп почти лучше, чем тот, что готовит Сьюзи. Она всегда кладет слишком много соли в куриный суп, — с наслаждением произнес он, балансируя ложкой на пальце левой руки. В качестве практики он использовал свой протез для разных нестандартных задач. — Только не говори ей то, что я это сказал.              — Не скажу. Аккуратнее, ты разольешь на одеяло.              — Да ладно, не каждый день я получаю обед в постель, приготовленный и доставленный самим Цезарино, — промурлыкал он. Суп капал с ложки на простыни. — И я собираюсь растянуть удовольствие.              — Прекрасно, — пробурчал Цезарь, изображая раздражение. — Не забывай только пользоваться салфеткой, когда будешь растягивать удовольствие.              Он внимательно наблюдал за Джозефом во время этих трапез. Как ни старался, он не мог связать воедино больше, чем несколько фрагментов воспоминаний. Когда его проткнула лоза, он говорил... что-то. И Джозеф сделал... что-то еще. Он казался... нормальным, но Цезарь не мог поверить в это. Что бы ни случилось, это произвело на ДжоДжо глубокое впечатление.              — Хочешь немного? — Джозеф протянул ему миску, вытирая рот рукавом.              — Это твое. Я уже поел.              — Я же говорил, что мы должны откормить тебя, — он снова протянул миску. — Ешь.              Цезарь взял миску, чувствуя, что не может точно определить, кто о ком заботится.              

***

             Как только Цезарь ушел, Джозеф сел на кровати, положил голову на металлическую перекладину позади себя и уставился в потолок.              Он успешно обманул себя и одурачил всех остальных, заставив их поверить, что он вернулся к нормальной жизни. Но в глубине души понимал, что Логгинс и Мессина о чем-то догадываются. Ему приходилось слышать обрывки их разговоров о том, что он ведет себя странно: «Да, снова стена» (Мессина) и «Я думаю, он ведет себя странно» (Логгинс). Они продолжали пытаться завязать разговор с ним, но не продвинулись дальше, чем «Итак, поговорим о Людях из колонн», прежде чем он прерывал их.              Цезарь тоже был обеспокоен, но Джозеф молчал. Нельзя просто взять и сказать человеку, который откашливает ведра крови, что от этого зрелища у тебя желудок наливается свинцом, особенно если ему явно хуже, чем тебе.              И он не мог просто сказать ему, что тот умер.              Он знал, что они пытались вмешаться, но пресекал каждую попытку еще до того, как они заходили слишком далеко. Они хотели как лучше, но только нарушали Процесс. А этот Процесс был необходим ему.              Сон два дня подряд — лишь начало. Ему было трудно объяснить (хотя все, что случилось, было трудно объяснить), но он не спал, а скорее бодрствовал в мире грез, постоянно сортируя и перебирая все, что с ним произошло, пока он не смог разобраться со всем этим.              Это было облегчением. Ни один голос не твердил ему на ухо о надвигающейся смерти. Вокруг него не падал снег, похожий на мягкий шепот. Его разум был надежно окутан паутиной покоя.              Фатум играл им, как набором карт, и его воспоминания и переживания сложились карточным домиком, где прошлое и настоящее были разделены тонкими перегородками, покачивающимися на ветру. Он потратил много времени, пытаясь разговорить Фатум о произошедшем, но в тех редких случаях, когда хотелось услышать его голос, тот оставался безмолвным.              Как только он осознал, что не может найти ответы в собственном сознании, он проснулся.              Возвращение в реальный мир было похоже на выныривание из морских глубин. Мир вокруг него накренился и закружился, новый месяц захлестнул его сознание приливной волной — безмерно дезориентирующий, но в то же время желанный глоток свежести. Он прошел через одну фазу Процесса.              Анализы Джозефа не выявили ничего необычного, и его физические травмы, полученные в результате предыдущего инцидента с фонтаном, полностью зажили. Однако он знал, что Процесс еще не завершен, о чем свидетельствовали его настойчивые попытки сжать воображаемый кулак и учащенное сердцебиение всякий раз, когда он замечал хотя бы малейший намек на недомогание Цезаря.              По шее Джозефа поползла тупая боль, и он поудобнее устроился, чтобы посмотреть в окно. За запотевшим стеклом шел снег, и он отвернулся.              Он делал все возможное, чтобы сохранять видимость самообладания, но его истинное «я» проявлялось только в короткие моменты передышки. Остальное время он сидел в тишине, пока его разум неустанно работал над Процессом. Всякий раз, когда у него выдавалась свободная минутка, он размышлял, следя за тем, чтобы никто не заподозрил неладного. К счастью, его спутники не проводили рядом с ним слишком много времени, чтобы обеспокоиться его поведением.              Но он был очень проницателен. И у него был план. Он умел быть скрытным.              Несмотря на все его усилия, на следующий день после пробуждения все были обеспокоены его прострацией, особенно Цезарь — бедняга, он был не в том состоянии, чтобы беспокоиться о ком-то еще. Сердце Джозефа чуть не остановилось, когда он услышал его ужасный кашель и увидел кровь, казавшуюся черной в лунном свете…              В любом случае Джозеф был бы рад отвлечься от беспокойства о Цезаре, если бы тот не был таким... таким бесцеремонным в отношении своего здоровья.              «Он не был таким раньше, — размышлял Джозеф, — обычно именно он читал лекции об ответственности, осторожности и всем таком прочем.»              Если подумать, Цезарь вел себя странно с тех пор, как произошел инцидент с кровавым фонтаном. По какой-то причине Джозеф остро ощущал, что он каким-то образом несет за это ответственность, но не мог понять почему и не знал, как заговорить на эту тему, чтобы его не послали.              Были и другие поводы для беспокойства. Цезарь, по-видимому, не мог использовать Хамон для самоисцеления — он создавал чрезмерную нагрузку на его легкие. Однако Джозеф достаточно хорошо знал Цезаря. Этот чокнутый итальянец исподтишка использовал столько Хамона, сколько позволяла его тупоголовая гордость или безрассудное упрямство. Поэтому Джозеф взял на себя ответственность держать Цезаря в узде всякий раз, когда они обедали вместе.              

— Если ты хотя бы попытаешься, я... — (Джозефу пришлось напрячь мозги, чтобы придумать достаточно устрашающую угрозу. Мало что могло напугать Цезаря. Единственное, что сработало, — его побег, чтобы сразиться с Людьми из колонн, но больше он не мог воспользоваться таким вариантом.) — …Использую твою зубную щетку, — воскликнул он, собравшись с силами. — Так, как рекомендуют стоматологи и моя бабуля: почищу ею свои коренные зубы и заставлю тебя смотреть.

      

      

— Это отвратительно, — возмущался Цезарь.

      

      

— Не так отвратительно, как будут выглядеть твои легкие после того, как ты превратишь их в винегрет.

      

      

— Хорошо, — согласился Цезарь. — Я не стану использовать Хамон. — А потом ему пришлось извиниться, потому что он откашлял еще пинту крови.

             Ему не нравилось вспоминать об этом, поэтому он двинулся дальше.              Джозеф неохотно согласился, что для них с Цезарем будет лучше держаться на расстоянии друг от друга по крайней мере неделю, чтобы они оба могли сосредоточиться на своем выздоровлении. Хотя Джозеф чувствовал себя несколько обделенным в веселье и общении (а он считал их заслуженными), он не хотел быть настолько эгоистичным, чтобы настаивать на присутствии Цезаря. Тот все еще был... прежним Цезарем, и это приводило в глубокое замешательство.              Отдых. Все советовали ему отдыхать. Но лежать в постели целый день стало утомительно. Он даже изучил пыльные медицинские словари, которые обнаружил в одной из комнат, и дочитал их до конца. Он уделял как можно больше времени тренировкам со своим протезом, и особенно — с живительным Хамоном.              Позже у них будет достаточно времени для празднования того факта, что все остались живы. По прошествии недели они не смогут оттащить его от Цезаря даже ломом.              Помимо решения более интеллектуальных этапов Процесса, Джозефу пришлось приспосабливаться к жизни с одной рукой. Протянуть ее и не почувствовать ничего было, пожалуй, самым сложным. Он продолжал пытаться использовать свою руку для задач, которые она больше не могла выполнять.              К счастью, все унитазы, светильники, краны, дозаторы шампуня и мыла, а также другие приспособления в доме приводились в действие рычагом, что позволяло ему управлять ими одной только правой рукой. Однако отсутствие дверных ручек расстраивало его, особенно когда он нес поднос с завтраком и ему нужно было пройти через весь дом в свою комнату. В кои-то веки он был благодарен за то, что ему почти не приходилось бриться, поскольку делать это одной рукой было бы непросто, и ему пришлось бы либо учиться бриться одной рукой, либо полагаться на то, что кто-то другой поднесет бритву к его шее и случайно не порежет ее. Хотя он знал, что этого никогда не произойдет, подобная перспектива вызывала беспокойство. Люди слишком легко раздражались на него.              По просьбе Джозефа местное отделение фонда Спидвагона снабдило его гидравлическим протезом руки – съемным металлическим приспособлением, которое они соединили с его нервной системой. Эту процедуру он пытался стереть из своей памяти. Озадаченным протезистам потребовалось две недели, чтобы изготовить что-то подходящее по размеру. Они знали о Хамоне и создали множество биоэлектронных прототипов для его пользователей, но раньше им не приходилось сталкиваться с биомантами, подобными Людям из колонн.              — Давайте не будем называть имена. Так безопаснее, — сказал один из сотрудников при первой встрече с ними, а вскоре добавил: — Боже мой, Стивенс, ты только посмотри на это.              — Я никогда не видел ничего подобного, — тихо заметил один из них. — Кровеносные сосуды и нервы восстановились почти без повреждений.              — Форма и качество кожи нисколько не изменились.              — Феноменально!              — Я здесь, знаете ли, — буркнул он. Они разглядывали его, как будто он был какой-то призовой телкой.              — Прошу прощения. Мы в душе ученые, и иногда нас заносит. — Тот, кого звали Стивенс, снял очки. — Пожалуйста, дайте нам знать, если мы снова перейдем черту.              — Класс, — пробормотал он. Этот ученый хоть и был в некотором роде ослом, но, по крайней мере, он был осознанным ослом. — Итак, о моей новой руке… она сможет делать все, что делала моя старая?              — Боюсь, мы не сможем создать идеальную копию, но можем заверить вас, что вы сможете выполнять большинство повседневных функций. И вы молоды, физически активны и в хорошей форме. У вас перспективы лучше, чем у многих. Конечно, все равно придется приспосабливаться.              — Приспосабливаться?              — Поначалу вы должны носить его не очень долго, чтобы ваша конечность могла привыкнуть к нему. Не хотелось бы усугублять травму. Вот график, которому мы рекомендуем вам следовать.              Он посмеялся над расписанием, которое ему предложили.              — Разве я не могу просто носить его все время? Я же могу исцелить себя, если мне будет больно.              — Мы не рекомендовали бы, — и в глазах Стивенса появилось выражение, которое немного напомнило ему бабушку.              Он сделал мысленную пометку хотя бы частично подчиняться им. Ему показали, как надевать и снимать свою новую руку, и он более или менее следовал инструкциям и не надевал ее слишком часто.              Хамон также значительно облегчил ему жизнь: не нужно было менять форму конечности, не было кровопотери. Но крепление руки к нервам имело несколько непредвиденных последствий. Одно из них заключалось в том, что вся боль, которую он должен был почувствовать в момент, когда его рука только-только рука оказалась отрублена, неожиданно активировалась и вспыхивала короткими и беспорядочными приступами в течение дня.              — Почему она продолжает болеть? — спросил он у Мессины. — Нервные окончания ведь отмерли, верно?              — Мы не понимаем, почему, — ответил тот. — Но, возможно, у тебя был шок, когда Карс поглотил твою руку. Или, может быть, твой мозг думает, что она все еще там, и обращается к этому воспоминанию. Не забывай дышать и следи за тем, чтобы твоя новая рука не раздражала культю.              «Карс, какой же ты ублюдок. Как, черт возьми, ты продолжаешь доставлять все это дерьмо?»              Стреляющие боли — это одно, а сложный график технического обслуживания его новой руки — совсем другое. Но больше всего его раздражало то, насколько медленным он стал. Мышечная память левой руки стала нечеткой, и ему приходилось планировать каждое движение до мельчайших деталей, разбивая каждое действие на мельчайшие составляющие. Протез был тяжелее, чем он привык, и иногда заедал из-за биоэлектрических помех. Чтобы наилучшим образом использовать свою энергию, он должен был быть осторожен в том, как, когда и как часто он использует свою руку.              Ну что ж. Ему повезло, говорил он себе. Хотя протез двигался не так плавно, как его прежняя рука, и не обладал достаточной ловкостью, сила хвата была сравнимой. Со временем он смог заново освоить большинство повседневных задач, хотя сомневался, сможет ли когда-нибудь снова вытворять свои прежние трюки.              По их словам, это будет тяжелая работа — против воли он познакомился с ней.              Он собирался использовать Процесс.              

***

             

Процесс

             Этот процесс был попыткой Джозефа разобраться в новом мире, в котором он оказался. Теперь он знал, почему голос Цезаря звучал так бесстрастно, когда он говорил о своем прошлом. Нет лучшего способа сделать что-то трагичным, чем сделать это скучным, и нет лучшего способа убить все чувства, чем описать их в мучительных подробностях. Изматывающая скука и ментальная бюрократия могли бы стать его спасением.              Процесс был долгим, изнурительным и нудным. Для начала нужно было изложить все прошедшие события, как если бы они были товарами в списке покупок начиная с самого начала и далее в упорядоченном хронологическом порядке вниз. Ему пришлось разобрать их до мелочей, чтобы не испортить Процесс излишними эмоциями.              Например:       

      В мире были вампиры, зомби и другие подобные существа.

      Теперь, возможно, больше не осталось ни одного из этих существ, и…

      Он стал причиной этого.

             Подробнее:       

      В каменных стенах были заточены древние люди, о которых никто не знал.

      Они пытались обручиться с ним и убить его одновременно.

      Теперь они были полумертвы. Возможно.

             Несколькими звездочками он отметил особо тяжкие их преступления: они сожгли меня в фонтане, угрожали дяде Спидвагону, создали кучу вампиров, чуть не убили Цезаря и съели мою руку.              Затем:       

      Они с Цезарем больше не были друзьями, и это была его вина.

      Они снова стали друзьями, и…

      Он также был причиной этого.

      

      И главное:       

      Цезарь был жив.

             (Он даже не хотел вспоминать Карса и его лозы. Не хотел возвращаться к тем секундам, которые показались ему вечностью, когда Цезарь лежал умирающим — мертвым — в его объятиях.)              Таковы были факты. Теперь ему предстояло решить, что он обо всем этом думает.              Он подумал о Цезаре и о том, что тот выжил, и, очевидно, этот факт приносил ему облегчение. Но затем он думал о том, как Цезарь чуть не погиб, и это, очевидно, не приносило ему облегчения. Каждое положительное событие сопровождалось гниющим негативом, и это оставляло его в подавленности.              (Его кровь так быстро остыла, и он все еще мог слышать, как тяжело дышал Цезарь с полными легкими крови. Он все еще ощущал слишком медленный пульс его сердца, опутанного лозой.)              Он мог бы посмеяться в лицо невзгодам — или, по крайней мере, слегка улыбнуться, даже если ему хотелось вынуть мозги из головы и трясти до тех пор, пока из них не вывалится весь мусор.              Все это напомнило ему о разъездах по всей Великобритании, о разрыве с корнями и оседании в разных городах, пока его бабушка пыталась найти другую работу. Или когда бизнес его дяди начал идти в гору, и они стали жить в разъездах чаще. Он приспосабливался к переменам, перечисляя плюсы в уме:              Не так много коров за окном.       Не было слышно сверчков.       Название города оканчивалось на -шир, а не на -таун.              Все его навыки в конечном счете увенчались успешной адаптацией к иммиграции в Соединенные Штаты — в новую страну с новыми обычаями и незнакомыми людьми, говорящими со странным акцентом. Все говорили на одном языке, но разными словами; они ездили по другой стороне дороги; у них были другие деньги, еда, дорожные знаки, архитектура — даже угол наклона неба и расположение звезд изменились.              (Зачем Цезарю понадобилось нападать на Карса именно так? Почему? Его сердце остановилось…)              Но Джозеф был общительным. Какой пейзаж его окружал, не имело значения. Пока у него были бабушка, дядя и несколько друзей, с ним все было в порядке. В Нью-Йорке его смелый характер позволял ему вписываться в общество, хотя местные жители всегда могли распознать в нем «нездешнего», поэтому он никогда не чувствовал себя поглощенным толпой или растворившимся в обществе, которому он не принадлежал. Через несколько месяцев он начал думать о себе как об американце, к черту акцент и детство тоже.              (Его сны оказались пророческими. Он никогда не думал, что сможет пережить такую боль. Как он вообще остался в живых?)              Он всегда умел приспосабливаться, и он почти безболезненно приспособился к новой национальности и своей новой идентичности. Адаптация — это самая приятная способность, присущая человеку. В восемнадцать он уже начал думать о себе как о совершеннолетнем. То же самое он начал думать и о Смоуки, его другом из Америки. День рождения Смоуки был в январе, и когда они отправились поужинать, чтобы отпраздновать, он пришел к выводу, что они перестали быть парой друзей-подростков и теперь стали компанией взрослых. Это застало его врасплох, но он совсем не возражал против перемены, даже если это было очередное пересечение порога, исчезновение невинности.              Адаптация. Это подходящее слово.              (Может быть, он умер там, и все это было галлюцинацией. Может быть, он умер вместо Цезаря, может быть...)              Если подумать, Спидвагон не только перевез его через континент, но и в совершенно новый мир сверхъестественных интриг. Он перешел из мира невежества в царство тайных знаний, и он не мог просто отмахнуться от этого.              (... да, жизнь за жизнь, возможно, такова была цена…)              Он не мог притворяться, что Соединенные Штаты чем-то похожи на Англию, с ее резкими и четкими буквами «р» и странной интонацией гласных. Другого выхода не было; он не мог ни откладывать, ни отрицать — он уже привык к идее мира с вампирами, а теперь он должен был привыкнуть к миру вообще без них. Маски исчезли, зомби уничтожены, а их создатели заключены в тюрьму. И его лучший друг не умер.              «Процесс, — подумал он, закрывая глаза. Он еще раз разложил свои мысли по маркированным спискам. — Помни, Цезарь жив. Ты сделал это. Ты сделал это.»              В жизни не все было хорошо. Нет. Но и не все было так плохо. Просто все было по-другому.              

***

             По истечении двух недель тележки, на которых Джозеф хотел прокатиться по коридору, таинственным образом исчезли. (Он не мог понять, куда они подевались, но, когда Джозеф спросил о них, Мессина лукаво улыбнулся и пробормотал: «Скатертью дорога, их шум разбудил бы мертвого».) Джозеф выглядел ужасно разочарованным целых пять секунд, но собрался с силами, когда вспомнил, что Цезарь теперь в его полном распоряжении.              Он был полон решимости наверстать упущенные дни молчания и разлуки, заполняя каждый момент бодрствования общением.              — Мы должны переименовать этого кота, — предложил он однажды, указывая на большое пушистое белое существо, съежившееся под стулом в кладовой. Они нашли его на балконе: тот выглядел слишком упитанным, чтобы быть бездомным, однако на нем не было бейджа с именем, и, казалось, он был рад бродить туда-сюда, когда ему заблагорассудится.              — Зачем? — Цезарь ждал, пока закипит кастрюля.              — Логгинс назвал его Снежком. Снежком! — возмутился он, будучи глубоко шокированным.              — И...?              — Мне нужно объяснить тебе по буквам? Существует миллион белых кошек по имени Снежок. Этот бедняга достоин более оригинального имени.              Раньше Цезаря бы это раздражало, но сейчас Джозеф просто искал предлог поговорить с ним. И было действительно приятно поболтать о вещах, которые в кои-то веки ничего не значили.              — Давай назовем его ДжоДжо Второй. Как тебе?              — ДжоДжо — хорошее имя. Красивое, — одобрил Джозеф. — Но… Второй, — промурлыкал он. — Не очень подходит для кошки.              — Тогда мы можем называть тебя ДжоДжо Второй.              — Нет, давай остановимся на твоей первой идее. Сюда, ДжоДжо Второй...— Джозеф привлек кошку поближе к себе, встряхнув пакет с зерном и держа его вне досягаемости бедного животного. — Сюда, второйвторойвторой...              — Ты прав, это ужасная кличка, о чем я только думал?              — Эй, а мне нравится. — Он заставил кота подпрыгнуть на метр в воздух за пакетом. — Ого, какой ты дерзкий!              Цезарь посмотрел на кота, и тот посмотрел на него в ответ с безразличным отвращением, на которое способны только кошки, и выражение его морды лишь слегка изменилось на более мягкое презрение, когда Джозеф почесал его под подбородком.              Джозеф, уже уставший от трюка с пакетом, сел на пол, скрестив ноги, и похлопал себя по бедру.              — ДжоДжо Второй, иди к папочке. Я не сделаю тебе больно.              Кот зевнул, потянулся и, изображая беззаботность, запрыгнул к нему на колени и свернулся клубочком.              Джозеф выглядел восторженным.              — Ты знаешь свое имя! — завопил он, чуть не спугнув со своих колен недавно нареченного ДжоДжо Второго. Он погладил кота за ушком, чтобы успокоить его. — Такой пушистый… Цезарь, потрогай.              Цезарь наклонился и попытался погладить его, но тот зашипел, прижав уши.              — О, он тебе не нравится, — радостно проворковал Джозеф, понизив голос до доверительного шепота и держа его за лапы, как пару маракасов. — Ты тоже видишь, что Цезарино — большой подлец, да? Ты умный, прямо как я.              — Хм. — Цезарь снова сел в кресло. — Можешь оставить кота себе. Я сохраню свое достоинство.              — Уф, Снеж…Джо все равно тяжелый, — Джозеф согнал ДжоДжо Второго со своих колен и встал. Оскорбленный, пятикилограммовый кошачий зверь покинул комнату. Или попытался покинуть. Обнаружив, что дверь закрыта, он мог только сидеть, отчаянно хлеща своим пушистым хвостом. Джозеф рассмеялся: — Только посмотрите, он застрял!              Кот бросил на Цезаря еще один злобный взгляд, как будто в существовании дверей была виновен именно он. Затем ДжоДжо Второй запрыгнул на столешницу и принялся дергать лапой за ручку, пока дверь не отворилась. Стук когтей по линолеуму затих в глубине коридора.              — Какой ты умный, — изумленно произнес Джозеф, после чего восхищение исчезло с его лица, когда он понял, что источник его развлечений ускользнул.              — Он знал, что нужно было поскорее удрать от тебя, — кивнул Цезарь.              — Эй! Ты просто завидуешь, что я нравлюсь ему больше...— проворчал Джозеф, обратившись ко второму источнику развлечения.              Цезарь с улыбкой откинулся на спинку стула, когда Джозеф с искренней радостью поделился своим новым призванием — заговаривать кошек, а затем описал свою будущую блестящую карьеру.              Этот момент покоя был приятен. Как и во время занятий по медитации, он старался существовать только в настоящем, точно существо, состоящее из чистых ощущений и дрейфующее в потоках времени. Вдыхая аромат вчерашнего ужина, он наслаждался текстурой ткани в своих волосах, ласковым солнечным светом, льющимся сквозь окна, бульканьем воды на плите и простым очарованием компании Джозефа.              — Мне скучно. Давай поиграем в «Я шпион».              Конечно, тишина продлилась недолго. Но Цезарь все равно улыбнулся. Ему нравилась эта предсказуемость, эта нормальность, это полное отсутствие последствий.              — Я буду первым, — продолжил Джозеф. — Я гадал и загадал что-то… голубое!              Цезарь оглядел комнату: никакого голубого, только белые и серые цвета да красное пятно на плите. Затем он обратил внимание на себя.              — Я? Моя куртка?              — Бинго. Это было слишком просто, — пробормотал Джозеф. — Я гадал и загадал... что-то шерстяное и похожее на шарф.              — Мой шарф? — он невозмутимо приподнял его.              — У тебя опять получилось. Я гадал и загадал... что-то белокурое.              — Снова я.              — А ты хорош в этой игре, да? — Цезарь попытался уловить насмешку в его тоне, но не смог. — Хорошо, теперь твоя очередь.              — Нет, — ему понравилось, как Джозеф надул от этого губы, но только на секунду. — Ладно. Я гадал...              Знал ли он? Знал ли Джозеф, насколько он помог ему успокоиться, просто находясь рядом? Это напомнило ему о временах, которые он проводил с Сьюзи в библиотеке, когда они изучали английский, о времени между приемами пищи и тренировками. Хотя это и не могло заставить его забыть обо всех проблемах, это делало размеренность более терпимой, и он был благодарен за это.              

***

             Март превратился в май.              Джозеф неплохо приспособился к своему протезу, и Цезарь в основном перестал кашлять кровью. Вскоре Лиза Лиза сняла запрет на выход из здания, и Джозеф ухватился за возможность отправиться на прогулку. Хотя Цезарь и пытался скрыть это, но он тоже с нетерпением ждал этой возможности.              — Мы можем поехать в город? Я слышал, у них отличный шоколад, — предложил Джозеф.              — Что не так с шоколадом дома, в Италии? — спросил Цезарь.              — Ничего, но кому не понравится что-нибудь новенькое?              — Вы должны оставаться в пределах двух метров от этого здания. Не усложняйте мою работу еще больше, — приказала Лиза Лиза.              — Вот зануда, — пожаловался Джозеф. — Прошло уже несколько недель, и здесь совсем нечего делать — какая скука.              — В моем кабинете есть дюжина коробок с файлами, — отозвалась Лиза Лиза, ничуть не удивившись. — Ты можешь отсортировать их по дате.              — Как я уже сказал: делать здесь нечего, — повторил Джозеф.              — Я не вижу проблемы. Нам нужно время, чтобы спокойно расслабиться после всего, что произошло, — вмешался Цезарь. — Учитель Лиза Лиза права. Нам не стоит далеко уходить.              — Любимчик учителя. Не сомневался, что ты так скажешь, — фыркнул Джозеф. — Мы только и делаем, что сидим дома, встречаемся с врачами, которым не нравятся мои шутки, и смотрим в окно на снег. Никакого веселья.              — Мы отлично повеселились, — возразил Цезарь. — Ты целый час дразнил кота фальшивой едой.              — В мои обязанности не входит развлекать вас, — вмешалась Лиза Лиза. — Я обязана лишь обеспечивать вашу безопасность, а это значит — никаких ненужных прогулок.              Немного поворчав, Джозеф принял предложение Цезаря прогуляться с ним вокруг здания, и они ушли переодеваться.              Полчаса спустя Джозеф так и не пришел в условленное место встречи.              

***

             Джозеф на пробу пошевелил рукой — холодные металлические суставы плавно скользнули, подчиняясь его командам. Хорошо. С каждым днем он все больше привыкал. Он согнул каждый палец по отдельности. Его протез был замечательной работой, пусть он был жестким и чувствительным к магнитам и холоду, но тем не менее добротным.              Сделав глубокий вдох и используя новые техники фокусировки, которым его научил Логгинс, он послал Хамон по металлу. Его рука согнулась и так и осталась в этом положении. Он попробовал пошевелить рукой, но каждый палец вытянулся по отдельности, а не все сразу.              Скорее всего, его рука не будет такой же проворной, как раньше. Он сам уже никогда не будет прежним. Ну да ладно. Он был не из тех, кто зацикливается на мелочах.              Побеспокойся об этом позже.              Он вздохнул и снял протез, однако это не остановило импульсы, которые пронзали его несуществующие нервы. Это было не больно, просто... странно. Точно тоска в его груди, предшествующая победе над Карсом, но теперь в его руке. Логгинс сказал, что это может уменьшиться через некоторое время, после того как его мозг примет эту металлическую форму как продолжение его самого, как переносица принимала очки, а зуб — золотую коронку.              Он должен был чувствовать больше... но прошел уже месяц, а «больше» никак не проявлялось. Наверное, это способ его разума отгородиться от натиска событий, чтобы он мог разобраться с ними по очереди. Ему придется запастись терпением.              Он выглянул в окно. Солнце еще не добралось до этой стороны здания. Даже в мае стекла в тени индевели.              У него ушло больше времени, чем он предполагал, но он должен был пройти через этот Процесс.              Он чувствовал себя... довольно удачливым, учитывая все обстоятельства. Он был жив. Цезарь был жив. Это был его звездный час, плоды которого он будет пожинать до конца своих дней. Остальные проблемы, которые у него были — это невозможность слишком долго разговаривать с людьми, слишком частое зацикливание на болезненности и бледности Цезаря, колющие боли в левой руке…              … и что он делал?              «Мозг, — сказал он себе. — Отныне все будет не так, как всегда. Понял? Не начинай сейчас никакого дерьма.»              ... Это не сработало. Пока что.              «Ладно, попробуй еще раз. Мозг, давай просто представим, что мы на тридцать лет в будущем, когда я к этому привыкну. Пусть эти новые ощущения, эта непривычность будут подобны цвету выцветших на солнце костей.»              Хм. Кости. Почему бы не придумать сравнение получше: скажем, как жевательная резинка теряет вкус? Над этим ему придется поработать.              Ему было трудно привыкнуть к новой реальности. Но он мог адаптироваться.              Ему просто хотелось сделать это быстрее.              

***

             Цезарь наткнулся в своей комнате на Джозефа, тщетно пытавшегося застегнуть пальто одной рукой. Его протез лежал на кровати в беспорядочных конвульсиях.              — Нужна помощь?              — Не-а, дурашка, я справлюсь. — Ему удалось застегнуть его, и Джозеф торжествующе улыбнулся, хотя его улыбка исчезла сразу же, когда он понял, что забыл надеть кофту.              Цезарь кивнул на забытую одежду.              — Уверен, что не хочешь…              — Я могу сделать все сам, — твердо ответил Джозеф. — Хотя… Думаю, ты можешь расстегнуть пуговицы, они раздражают.              Когда Цезарь расстегивал пальто, Джозеф заметил прямоугольную повязку на тыльной стороне его ладони.              — Все еще принимаешь жидкость?              Он опустил взгляд на свою руку. Его кашель прошел, но рубцы в легких упрямо сохранялись, из-за чего его дыхание было прерывистым и временами болезненным, а его кровотечения привели к легкому обезвоживанию и нехватке минералов, поэтому они решили продолжать давать ему жидкости, заряженные Хамоном. Его собственный Хамон стал лишь малой толикой того, каким он был раньше.              Он мог им пользоваться, хоть тот и был слабым — но все же был.              Цезарь размышлял о многом последние нескольких недель. Основная причина, по которой он использовал Хамон — и единственная, по которой он вообще тренировался, — заключалась в уничтожении Людей из колонн и их ужасающего наследия. И теперь, когда борьба с ними позади, он мог позволить себе изменить свой подход.              Грубая сила никогда не была главным его достоинством. Он гордился тем, как умело и бережно мог использоваться небольшое количество Хамона, что позволяло ему побеждать более опытных учеников Лизы Лизы в битве на истощение. Восстановить и умело использовать Хамон, восполнив его дефицит, было бы... сложной задачей. Однако она хотя бы не являлась вопросом жизни и смерти.              Он был рад этому.              — Алло? — Джозеф нахмурился. — Ты слушаешь?              — Для профилактики, — он поднял взгляд на Джозефа.              Джозеф кивнул, все еще выглядя подозрительным.              — Твое железо пришло в норму?              — Да. Прошел месяц.              — А твои легкие?              Он закатил глаза. Джозеф спрашивал это по три раза на дню.              — Настолько хорошо, насколько это вообще возможно. — Даже после того, как кровотечения прекратились, Джозеф в любой момент готов был поднять тревогу, стоит ему только чихнуть. С каких это пор Джозеф стал таким внимательным? — Емкость снижена, но со временем должна восстановиться.              — Хорошо, — улыбнулся Джозеф.              — А ты как? — он кивнул на металлическую руку на столе. — Все в порядке?              — Карс сделал чистый срез, — сказал он. — Хотя это даже не срез. Моя рука просто... исчезла, — его голос звучал отстраненно. — У меня не было дефицита витаминов, гниения легких или чего-то еще.              — Я имею в виду… почему ты не носишь свой протез?              Джозеф моргнул, возвращаясь в настоящее.              — О. Что же, он намного круче оригинала, но слишком тяжелый. Плохо переносит холод. И щелкает, — он нахмурился, глядя на протез, который щелкнул как раз в этот момент. — К нему нужно привыкнуть.              — Понятно. — Цезарь расстегнул последнюю пуговицу, и Джозеф выскользнул из пальто. — Если он плохо работает, мы можем попросить фонд твоего дяди сделать другой…              — Нет, все в порядке. Просто нужно привыкнуть. Мой дядя еще не знает, да и не стоит рассказывать ему, — он прикусил щеку изнутри. — То есть, конечно, я ему расскажу, но не сейчас. Он и так злится, что я сбежал…              — Он просто беспокоится о тебе. Уверен, что он не будет на тебя злиться.              — Наверное, — Джозеф просунул руки в рукава кофты, а затем еще раз окинул взглядом зимнее пальто. — Знаешь, не думаю, что мне нужна куртка…              — Все равно надень. Сейчас ниже нуля, а уже полдень.              — Ла-адно, — он надел пальто и откинулся на спинку стула. — Эй, застегиватель пуговиц, застегни мне пуговицы.              Он усмехнулся, но все же сделал шаг навстречу.              — В моей стране мы обычно говорим «пожалуйста».              — О, неужели? — Джозеф ухмыльнулся, хотя улыбка довольно скоро соскользнула с его лица. Он рефлекторно схватился за запястье, но промахнулся. — Ой.              Цезарь отступил назад, положив руку ему на плечо.              — Ты в порядке?              — Да. Проклятой руки здесь даже нет, но все равно чертовски... больно. — Он опустил взгляд, поднял правую руку и осторожно сжал предплечье, морщинка на его лбу стала глубже. Он покрутил запястьем, рассеянно сжимая и разжимая его другой рукой, и снова встретился взглядом с Цезарем. — Не волнуйся, все в порядке. Такое случается нечасто. Просто… я как будто пытаюсь ухватиться за нее, и это... — он резко выдохнул. — Мой мозг еще не привык к тому, что ее больше нет, или что-то в этом роде. Доктор говорит, что это может пройти само по себе через пару месяцев или лет, — он еще несколько мгновений сидел, сгорбившись и держась за запястье. Иногда он вздрагивал. — Боже. Надеюсь.              — Я слышал об этом, — кивнул Цезарь. — О фантомной конечности. Дай нам знать, если все станет слишком серьезно.              Тот лишь закатил глаза, хотя все еще выглядел обеспокоенным.              — Как скажешь, мамочка, — он взял протез и вздохнул, прикрепляя его обратно. Это заняло несколько секунд. — Его еще и чистить неудобно... столько деталей, — он сжал кулак и улыбнулся. — Вот так, мозг, теперь я роборг.              — Ро...борг?              — О, от слов «робот» и «организм». Роборг — это машина, но частично органическая. Я только что это придумал. — Он натянул перчатки. — Как-то стыдно скрывать его... ну, ничего не поделаешь.              Лучше не подвергать сомнению его мастерство придумывать новые слова.              — Ты, кажется, был бы рад похвастаться.              — О да. Сьюзи наверняка понравится. Это она рассказала мне о «Россумских Универсальных Роботах». О боже, не могу дождаться, когда вернусь домой и увижу выражение лица Смоуки... он взбесится. Хотя я и так был крутым, но теперь я гребаный роборг! — он улыбнулся, говоря это, наверное, в шестидесятый раз с тех пор, как они встретились. — Между нами не могло быть никакой конкуренции и раньше, но думаю, что официально теперь я круче тебя.              Он проигнорировал последний комментарий, застегивая последнюю пуговицу.              — Нам нужно найти тебе что-нибудь с меньшим количеством пуговиц.              — Это точно. Мне нравятся молнии, — сказал он, хмуро разглядывая ремень, висящий на стуле, и все его петли. —Хм. Стоит ли мне надеть ремень, или мои брюки будут держаться сами...              — Делай что хочешь. Только не вини меня, когда поставишь себя в неловкое положение.              — Эй…              — Увидимся на улице через десять минут? — уточнил Цезарь.              — Да. Увидимся.              ***              Цезарь в ожидании стоял на балконе, глядя на далекие горные вершины. Перила уходили за горизонт, напоминая плавник дельфина. Казалось, что снег здесь никогда не тает. Зимняя атмосфера была одновременно уютной и бодрящей. Это было прекрасное зрелище: тихий снегопад, темные вечнозеленые растения, усыпанные белым покрывалом горы, небо — голубое, как яйцо малиновки, и пронизывающий ветер, сменившийся нежностью. Даже облака казались мягкими и манящими, скорее подчеркивая, чем умаляя красоту. Возможно, у него найдется минутка, чтобы насладиться этим зрелищем.              Если бы он только мог забыть эти сны.              Он закрыл глаза.              Прошел почти месяц.              Когда же все это закончится?              — У меня для тебя сюрприз.              Его глаза распахнулись. В нос ударил легкий маслянистый аромат, а затем он увидел цветок с ярко-желтыми лепестками и бесчисленными семенами, напоминающими ониксы.              Подсолнух.              Это был искусственным? Нет. На толстых листьях блестела роса, а стебель казался упругим и свежим. Он взял цветок в руки, удивленно повертев его в руках.              — Где ты его нашел?              Джозеф оперся локтем на перила и подпер голову рукой.              — Вырастил.              — В такой мороз?              Джозеф ухмыльнулся и продемонстрировал свою правую руку — вокруг его перчатки засверкали искры.              — Я нашел несколько семян в мюсли. Подумал, что стоит попробовать, — себе под нос он добавил: — Это первое, что сработало.              Он повертел цветок в пальцах, и улыбка тронула уголки его рта.              — Это...              — Невероятно, правда?              «Невероятно» не передало и малой части его эмоций.              — Ты не выглядишь как садовник. Какая муха тебя укусила?              — Я хотел посмотреть, как ты отреагируешь, — произнес он, вновь подперев подбородок рукой. — Ты сказал мне, что они нравятся тебе. Мне хотелось узнать, насколько.              — Ну что же, — он держал подсолнух между ними и поднял его на уровень глаз. Цезарь восхищался каждым отдельным цветочком, их гладкими семенами идеальной формы и лепестками, раскинувшимися веером, как львиная грива. — Это не один цветок. Видишь? Каждый лепесток сам по себе является цветком. Вот почему в них так много семян. Подсолнухи гораздо сложнее, чем кажутся на первый взгляд.              — Я этого не знал, — сказал Джозеф, и даже если ему было неинтересно, он умело притворялся.              — Независимо от времени года, они приносят с собой воспоминание о лете. И посмотри, — он поднял подсолнух в воздух. — Они всегда поворачиваются к солнцу — знают, как найти его на небе. Даже в темноте. Они такие удивительные.              — Тебе они действительно нравятся, да?              — Они заставляют меня улыбаться, — он провел большим пальцем по ножке. — А если серьезно, зачем ты это сделал?              Он пожал одним плечом.              — У тебя ведь скоро день рождения, не так ли? Ранний подарок.              — А. Что же... спасибо.              Цезарь не сводил глаз с маленького невозможного цветка.              «ДжоДжо помнил. Он помнил все мелочи, что я ему говорил.»              — И... — тот слегка кашлянул. — Я подумал, что попрактикую Хамон, раз уж, как ты знаешь, сражаться больше не с кем. И я буду готов, если тебя снова пырнут чем-нибудь.              Он удивленно взглянул на Джозефа. Тот заерзал, отводя взгляд.              — До этого я никогда не практиковал... то, что дает жизнь, рост и исцеление. Если бы я умел, возможно, ты был бы в лучшей форме.              — ДжоДжо, — произнес он. — Я не знаю, что ты сделал, но ты спас мне жизнь.              — После того как заставил тебя прийти сюда и рискнуть ею? — Джозеф сардонически улыбнулся. — Это меньшее, что я могу сделать.              Цезарь покрутил подарок в руках, обдумывая слова Джозефа.              — И как твои успехи? В практике.              — Все идет хорошо. Так можно быстрее избавиться от мелких порезов и прочего.              Цезарь кивнул сам себе.              — Иногда я не понимаю, о чем ты думаешь.              — О, так ты признаешь, что я умею думать?              — Я серьезно.              — В последнее время ты всегда серьезный. Я пытаюсь заставить тебя расслабиться.              Цезарь хмыкнул и снова повернулся лицом к горам.              — Не меняй тему. Ты нарочно избегаешь разговора, да?              — Что ты имеешь в виду?              — Ты знаешь, что мы все беспокоимся о тебе. Думаешь, мы не видим, как ты весь день сидишь в своей комнате, уставившись в никуда?              — Не в никуда, — пробормотал он.              — Тогда что ты делаешь?              — Разбираюсь во всем.              Обычный ответ. Цезарь снова кивнул.              — И твоя рука. Ты закрываешься в себе, когда она болит. Что… что с тобой происходит?              — Ты начинаешь понимать, — Джозеф не изменил тона, но Цезарь почувствовал его напряжение, когда он прислонился к перилам и принял более осторожную позу. — Мне придется сменить тему, — его улыбка стала более натянутой — еще не вымученной, но и не совсем искренней.              — Не хочешь рассказывать, о чем думаешь?              — Не совсем, — Джозеф поднял глаза вверх, на проплывающее мимо толстое пушистое облако. — Оно напоминает ДжоДжо Второго.              — Я думал, все британцы похожи на учителя Лизу Лизу, — пробормотал Цезарь. — Конечно, по бумагам ты не совсем британец, но ты родился им.              Джозеф фыркнул.              — Поделом тебе за то, что веришь в стереотипы.              — У тебя такая же чопорная манера держаться.              — Опять к стереотипам, да?              — Ты молодец, надо отдать тебе должное. Как я уже говорил, иногда я не могу даже догадаться, о чем ты думаешь, — Цезарь повернулся к Джозефу, взъерошил ему волосы и легонько постучал костяшками пальцев по его виску. — Я знаю, что в твоей черепушке происходит много такого, во что я не посвящен. Я знаю, что ты умный и хитрый и не хочешь, чтобы мы беспокоились о тебе. Я уважаю твое личное пространство. Но если тебе нужна помощь хоть в чем-то… просто скажи мне. Я буду рядом.              Джозеф снова замолчал. Теперь он делал это ужасно часто.              — ДжоДжо...?              — Я тебя услышал, — он похлопал Цезаря по плечу, снова ухмыляясь. — Если ты видишь меня насквозь, я не такой уж и молодец. Я поработаю над этим.              — Это не то, что я имел в виду.              — Эй, я просто сказал, что у нас обоих есть свои дела, — он протяжно выдохнул. — Поверь мне. Я работаю над этим. Все будет отлично.              — Рад это слышать, — тихо сказал он. — Не торопись.              Джозеф кивнул, и выражение его лица стало более резким.              — И ты. Не думай, что я забыл, что ты сказал на горе.              Цезарь задержал дыхание в ожидании потока нежелательных воспоминаний. Он был готов к ним и не проявит ни единого внешнего признака дискомфорта.              — Твои братья и сестры... Теперь, когда я подумал, мне кажется, ты никогда не рассказывал мне о них. Это потому, что...— он заколебался. — Они ни разу не поговорили с тобой за все эти годы?              — Это мое дело, — выпалил он с решительностью, которую, как он надеялся, Джозеф уважит. Раньше он не доверял его чувствительности, но... — Это очень трогательно, что ты заботишься. Но мне не нужно, чтобы ты беспокоился обо мне.              — Ничего не могу с собой поделать. Ты излил мне свою душу, помнишь? — он грустно улыбнулся. — Кто бы не волновался?              — Тогда я должен извиниться. Я не должен был поднимать эту тему, — медленно произнес он. — К тому же это было неподходящее время и место...              — О, заткнись, — тон Джозефа был игривым, но выражение его лица оставалось нечитаемым. — Я благодарен, что ты мне сказал. Серьезно. Как я еще смог бы узнать, как тебе плохо? И как сильно я облажался.              — Мастер Лиза Лиза рассказала тебе достаточно, да? — он покачал головой. — Я вел себя глупо. Сентиментально. Ты, наверное, считаешь меня глупым…              — Нет. Ты казался очень расстроенным.              Это было уже слишком.              — Тебе не нужно ничего от меня скрывать, — вкрадчиво произнес Джозеф.              — Скрывать нечего, — его плечи напряглись.              — Ты мне доверяешь? — Джозеф склонил голову набок, не отводя взгляда.              — Доверяю.              — Тогда можешь рассказать мне все что угодно, — повторил Джозеф.              «Скажи ему…»              Но что он мог сказать? Разве это поможет?              Хотел ли он, чтобы ему помогли?              Заслуживал ли он помощи?              Цезарю пришлось сделать паузу и медленно, глубоко вздохнуть. К его облегчению, разум не погрузился в бурлящий хаос.              — Я... в порядке, не смотри на меня так.              — Уверен? Ты...              — Я сказал, что я в порядке, — его тон прозвучал резче, чем ему хотелось. ДжоДжо подошел к этому слишком близко, а Цезарь слишком долго тянул с разговором. — Забей. Пожалуйста.              —... хорошо.              Цезарь знал, что Джозеф этого так не оставит. Но он позволил себе еще одну ложь, еще одно маленькое пари: у него все было под контролем. Снег и холод раздражали его дыхательные пути, а в незнакомой стране он чувствовал себя стесненно, и это мешало ему справляться со всем остальным. Когда он вернется в Италию, все будет хорошо. С ним все будет в порядке.              Ему нужно было в это верить.              — Ты действительно лицемер, знаешь об этом? — пробормотал Джозеф. — Хотя я вижу, что ты не в настроении, — он кивнул в сторону подсолнуха. — Хочешь, я принесу тебе еще один такой же?              — Я… — он опустил взгляд на цветок, и его испорченное настроение чуть сгладилось. — Я бы хотел, да.              Джозеф улыбнулся.              — Сейчас будет.