Amor Post Mortem

      Как и в прошлый, и в позапрошлый день, Гвидо Кавальканти не работал у себя в кабинете. Он сидел за кухонным столом с двумя стопками бумаг с двух сторон. Из них некоторые — письма и политические доклады — были присланы неделями тому назад. Взяв листок с верха постоянно растущей кучи, он раскрыл конверт кончиком кинжала, стараясь не испортить содержимое, пролистал за минуту три страницы текста на латыни, не вдумываясь в то, что было написано. Внизу стояла подпись какого-то якобы известного кардинала, которому он написал несколько месяцев назад. Письмо полетело в меньшую из стопок.       Кардинал Орсини может и подождать, подумалось ему, он наверняка и так занят уплетанием обедов и притворством перед папой.       Для каждого письма находилась жалкая причина, чтобы не отвечать. Последняя искра его задора угасла три недели назад; с того времени груз дней проводил он в ожидании, в раздумьях, наслаждаясь хандрой — чем угодно занимался, лишь бы отвлечься. Завтра он бы размышлял над душой человеческой, а сегодня — об оптимальной толщине куска хлеба.       Слишком толстый кусок сушит и вяжет во рту, ещё и забивает кишки, а слишком тонкий — крошится и не насыщает. Характеристики идеального же ломтя находятся где-то между двумя крайностями. И опять-таки, это также зависит и от качества самого хлеба: у Джеммы Донати хлеб всегда суховат, у Якопы Джанни — сыроват и хрупок, скатывается под жирным слоем масла. Ничей хлеб не может сравниться с тем, какой печёт его жена Биче: мягким, с тонкой корочкой, влажным...       Раздался стук в дверь.       Гвидо выдернуло обратно в настоящее, он сильно перепугался. Спотыкаясь от волнения, он подошёл к проёму. Отрывисто дыша, дрожащей рукой он потянулся к ручке. Отчасти он надеялся увидеть за порогом знакомое лицо, такое же встревоженное в жажде простить его или, если перепадёт, извиниться перед ним.       За порогом и вправду ждала его знакомая головка, но к большому разочарованию (и к большему облегчению) это была его жена. Он натянуто улыбнулся.       — Прости, пожалуйста, что всполошила! — заметила она сразу его беспокойный вид, несмотря на то, что тот тщательно старался это скрыть. — Я забыла ключи.       — Всполошила? Не бери в голову, я просто работал...       Она прошла в столовую, где её встретили кучи бумаг. Ему не хотелось расстраивать её ещё больше.       — Ох, Гвидо... — подозрительно вздохнула она, — тебе нужен свежий воздух. Ты тут проторчал недели три безвыходно, я же беспокоюсь.       — Не стоит, нет причин для беспокойства, — он отмахнулся, хотя и знал её дотошный нрав.       — Господи, просто порадуй меня, пожалуйста.       Её правда нежно заботил её муж, друг детства, спутник жизни, который так незаслуженно взвалился мёртвым грузом, жалеющим себя, ей на шею.       — ...Прогулка в самом деле не повредит.       До того, как он договорил, Биче уже вышла за накидкой. Этот плащ он однажды одолжил кое-какому своему другу в неожиданно прохладный день. Иногда он прижимался к капюшону, желая вновь почувствовать запах его волос.       — Брось ты, Биче, не так уж и холодно! Обойдусь и без, — возразил он.       Но она тряхнула головой и натянула на него, поправляя воротник.       — Не глупи, простудишься! Гвидо застыдился ещё больше — не нужно ей тратить свои силы и нервы на безумца-страдальца.       Перед выходом он взял свой лучший меч, осторожно пряча под плащ, — как глава благородной семьи, ему стоит держать его при себе. Он зашагал широко и твёрдо. На людях он должен держаться важно, примерно — не спрячешься, как дома. Бесчисленные враги могут воспользоваться каждой слабинкой, если заметят.       Впервые за долгое время он покинул стены дома, и его сразу обдуло прохладным ноябрьским ветерком. И когда успело похолодать? Не взирая на погоду, прибрежные улицы были украшены яркими одеждами, заполонили дорожки группки дворянок, обсуждавших недавние скандалы и слухи. Гвидо поприветствовал их, как и всегда, — кто-то замер, кто-то осуждающе закатил на глаза.       Интеллектуально развитый мозг Гвидо таки не мог понять науку — что такое есть женщина.       Знакомые спрашивали, где он пропадал, а он отвечал, что его подкосила страшная болезнь, что могло объяснить его бледное посиневшее лицо. Он накинул пелену уверенности и смог продержаться под нею довольно долго, пока не встретил его. В городе, где все всех знают в лицо, глупо было надеяться, что этого не случится. Три дворянина стояли у подножия моста, разговаривая. Подойдя ближе, он смог различить только двух: в жёлтом был Лапо Джанни, а рядом с ним — в красном — Данте.       Гвидо словно ударило током, сердце сбилось с ритма и тут же разогналось, его затрясло так, будто дорогого пальто на нём вовсе не было, в глазах помутнело, лёгкие чуть глотали воздух. Каждую ночь ему снилось, как они встанут лицом к лицу; метаясь по комнате, он проигрывал в голове разные варианты, обдумывал миллионы фраз, что бы мог сказать, но не вспомнил ни одной.       Он прошёл дальше, назря убеждая себя в том, что этот человек его больше не заботил. Зачем будет его заботить мелкий помещик, дружбы с которым он не искал, в которой не нуждался и которую с радостью оборвал? Ныне это просто знакомый-враг, что было в его жизни не необычное явление.       Вроде как даже убедился в том... до тех пор, пока не встретился с ним взглядом — взглядом, который когда-то выражал восхищение, ожидание, желание, а теперь — отвращение.       Гвидо хотел его побить, что мог — он был сильнее, выше, мужественнее; как ему хотелось выдрать ему волосы и сломать его орлиный нос об ограду; ему было интересно, того же ли цвета его кровь, как и одежда.       Хотел его обнять, что бывало — некогда он был мудрее, одарённее, опытнее; как ему отчаянно хотелось прижать его к себе, зарыться носом в волосах и остаться так навсегда; ему было интересно, затемнят ли слёзы его одежду.       Вдруг он с ужасом узнал третьего из стоявших мужчин. Не то чтобы человек, а сущность, что ореолом затемняла Данте; опасный враг, которого Гвидо знал всю свою жизнь — Любовь.       — Подойди поближе, — поманила Любовь чуть слышно, — подойди ко мне. Он пытался сопротивляться — безуспешно. Всё, что он мог слышать, — сладостные звуки Любви, заглушавшие даже журчание Арно.       Взор Данте холодел с каждым шагом его бывшего друга. Разные варианты развития событий мелькали в мыслях Гвидо, пока он взвешивал: кровь или слёзы, — Данте бы его так просто не извинил, он это знал, и от этого болезненного взгляда гнев распирал его изнутри, затмевая Любовь, ослабляя тягу от повторяющихся призывов:       — Не-ет... приди ко мне, Гвидо! Я всё исправлю, верь мне, Гвидо. Верь мне, я — Любовь.       Его голос стихал с тем, как росла злоба Гвидо. Злоба — единственный яд, к которому у Любви не было иммунитета. Данте с трудом отвернулся, стараясь не обращать внимание на этого человека, но Гвидо схватил его за ворот и притянул его губы близко к своим, — вместо того, чтобы поцеловать, он зарядил ему в переносицу. С хрустом и треском Любовь исчезла.       Данте упал на мощеную дорожку, опёрся на предплечья. Возбуждение замяло боль. Переведя дыхание, он развернулся, чтобы встать, но оказался нос к носу с остриём меча.       Флоренция затихла. Мужчины пялились, женщины закрывали лицо руками, даже Арно стихла, ожидая крови. У Гвидо не было намерения ни убить его, ни причинить ему тяжёлого вреда; он хотел только унизить, запугать его. Исторгнуть из себя Любовь и все чувства.       Тишину прервали мольбы Данте:       — Хватит! Прекрати! Прости меня, Гвидо, извини меня! Ты этого хотел?!       Но пустые извинения не утоляли его голод — вот ежели бы он провёл лезвием по его щеке...       — Гвидо! — опять завопил Данте знакомым жалким голоском.       Гвидо думал, не тем ли голосом Данте просит искупления у своего Бога?       Смех Любви наполнил его уши и его образ засенил всё и коленопреклонённого перед ним. Внезапная совестная боль ослабила хватку Гвидо за рукоять. Он выронил меч, давая Джанни возможность оттолкнуть его и убежать с Данте. Гвидо смотрел за ними, пока они не скрылись из виду. Когда он наклонялся, чтобы поднять оружие, холодная рука скользнула по его спине. Он подорвался и побежал, не в их сторону, а подальше от Любви.       — Беги-беги... — голос Любви следовал по его пятам до самого его дома. Гвидо ворвался внутрь и захлопнул за собой дверь.       — Впусти, — требовала Любовь глухо за закрытыми дверьми, которые скребла и в которые колотила.       Нельзя было медлить — он мог вломиться в любую минуту. Гвидо вспомнил, где бы мог спрятаться, если хотел уцелеть — схватил ключи и побежал к кабинету.       Последние две недели он избегал это место: ему было страшно — не от чего-то, что там находилось, а от того, что произошло там. Ясно было, что вернуться было бы равно, как сорвать корку со свежей раны.       Не только бумага и чернила оставались нетронутыми — в стенах того помещения остались определённого рода воспоминания и письма, предметы одежды и клочки волос. Гвидо рассуждал: если избавится от них, то избавится от недуга Любви.       С широко распахнутыми от ужаса глазами, он ввалился в комнату и зажёг камин. Схватил пару зелёных чулок, оставленных нечаянно в мучительно жаркий летний день; скрученную прядь тёмных волос, отправленных в конверте со стихом; подушку, запятненную грехом, к которой раньше прижимался он лицом, чтобы заглушить имя Данте, — всё это без раздумий было отправлено на пожирание языкам пламени.       Он упал в кресло, сбросил плащ и закатал рукава, наконец-то свободный от Любви, избавленный от неё. Вскоре встал, намереваясь затушить огонь, но известный голос остановил его.       — Думал, что порешаться со мной так просто? — раздался пронзительный хохот Любви, присевшей расслабленно на его место, раздвинув широко ноги, как бы с издёвкой, маня. — Ох, милый мой Гвидо, голубчик, ты же учён. Я-то думал, что быстро выучишься.       Потом перевёл взор на небольшой сундучок под столом. На нём не было пыли — значит, поставлен он туда был не из легкомыслия, а, напротив, из осмотрительности.       — Открывай, — приказала Любовь. Раб его, Гвидо, невольно нащупал связку ключей, потянулся к ящику, как гробовщик со скальпелем тянется к мертвецу. Дрожащей рукой он поднял крышку и распечатал сундук.       Хотя в нём не было ничего, кроме старых писем, ему казалось, что вся его утроба замурована под весом дерева. На самом верху лежало письмо особое, украшенное не сусальным золотом, а до боли знакомым почерком.       — Прочти мне, — его возбуждала такая неосторожность во вскрытии.       — Сам читай, — отрезал Гвидо.       — Я прекрасно знаю, что тут написано. Я был с ним, когда он это писал.       Гвидо аккуратно держал записи, чтобы не помять, — канцону, которую выучил наизусть лучше собственного имени. Было время, совсем недавно, когда он считал её наипревосходнейшей из всех работ его друга и жаль было ему, что только они двое могли смаковать сложность её строфы.       Он снова пытался уверить себя в том, что ему не было больше дела до этого человека, чьи стихи пропитали листы, опускал смыслы слов — а если слова бессмысленны, то лист в его руке — ничто иное, как переведённая попусту бумага.       Любовь скалила зубы в страшной гримасе, ногти вонзались в подлокотники. Он слышал мысли Гвидо лучше, чем если бы он говорил их вслух.       — Для тебя это просто бесполезная бумажка, но ты же никогда не избавишься от неё. Нет... ты унесёшь её с собой в могилу.       — Неправда, — сказал он, глядя на огонь.       Пламя перешло на свежую деревяшку и ярче зажглось маленькой гиеной, плюющей угли под ноги.       — Я не умею лгать.       На миг Гвидо забылся и позволил руке ослабить хватку и выпустить письмо в сухое опасное пекло. Уголки тотчас загорелись.       К удивлению Гвидо, Любовь оставалась совершенно неподвижна, а его белозубая улыбка шире, чем когда-либо.       — Раз, — он начал счёт.       Секунда.       — Два,       Секунда.       — Три.       В одно мгновенье Гвидо упал коленями на каменный пол и простёр руки в огонь. Он не замечал сперва покалывание, потом жжение в кончиках пальцев: боль от огня не могла сравниться с болью от горящего стиха. Он яростно тушил пламя руками и после оценил ущерб: чудом прожглось только несколько дырок.       Любовь засмеялась. Он смеялся над его разбитыми коленками, наслаждался видом его обожжённых пальцев и опухших от бессонницы глаз.       — Взгляни на себя! Взгляни, что с тобою стало! Что я сделал с тобой. Гвидо Кавальканти — дворянин, рыцарь, но вечный крестьянин у моих ног!       Гвидо уступил, ослаб, лёгши на пол, сжимая крепко письмо. Он сдался, осознав, что будет рабом, преклонённым перед Любовью до тех пор, пока будет на свете человек по имени Данте.