Обряд

Андрей глухо кряхтит и поглубже зарывается в тёплые, пропахшие потом простыни, плотнее укутывается в жаркое одеяло. Где-то в ногах щекочет нежную кожу лодыжек шершавая поверхность пледа. Стягивать его на пол, чтобы не мешался и не жарил еще сильнее — лень. Шевелить руками совсем не хочется, шевелить ногами и вставать — тем более, но полоска яркого оранжевого света в коридоре неимоверно раздражает. Злополучная лампочка была намеренно проигнорирована Андреем, когда тот пару часов назад плелся из ванной в спальню чтобы позависать в телефоне, а после крепко, быстро (и желательно надолго) вырубится. Чтобы поскорее наступил следующий день и восход солнца забрал все вязкие, склизкие и приставучие вечерние мысли. И чтобы поскорее настал уже другой вечер а домой все-таки пришел Мишка: после трех дней бесперебойного существования за кулисами, ночевок в гримерках (на скрипучем, продавленном диванчике, спать на котором нормально он не мог: длинные ноги попросту там не умещались и постоянно съезжали на пол), вымотавшийся, уставший, с чернеющими кругами под глазами, недельной щетиной и затекшими мышцами — зато свой, родной, домашний. Упахивался сейчас до посинения лишь потому, что они готовили премьеру новой рок-оперы вместе с Лешкой и еще парочкой широко известных в Питере (да что уж там, известных в фандоме рмт! мысленно поправлял каждый раз себя Андрей) актеров. Без него в квартире было слишком пусто, слишком тихо, слишком просторно, слишком темно и мрачно, слишком пыльно: с балкона на Андрея всегда в моменты такого одинокого, безмишкиного существования (ха-ха, да нет же, выживания!) слишком выразительно глядел старый хлам, в ночи представляющимся почему-то огромным, ветхим монстром. Это напрягало. Без Миши в жизни Андрея резко становилось все больше таких напрягательных моментов, и с этим нужно было что-то делать. Откуда бралось это странное щемящее чувство тревоги и страха, когда того не было рядом? Иногда Андрею казалось, что Миша ускользает от него, и иррациональное желание быть все время поблизости (для чего…? чтобы что? предотвратить что-то? уберечь от чего…?) все время маячило на периферии сознания. Выныривая из мыслей, Андрей снова косится на полоску света: если пристально, чуть прищурив глаза смотреть на источник раздражения, он, как ни странно, никуда не исчезает. Приходится выпутаться из одеяльного кокона, вынуть (или выпнуть) наконец душивший его ноги плед и ползти в коридор, громко шкрябая тапками. Когда с раздражающим источником искусственного освещения покончено, можно со спокойной душой снова ложится в кровать. Чтобы покрепче уснуть, Андрей тыкается мордочкой в громадную и чрезвычайно мягкую мишину подушку (легче и надежнее представить, что тыкается он ему в раскрытую ладонь, но да ладно). Ему кажется, что та все еще хранит еле слышный аромат чужого тепла — тонкий шлейф от сигарет, что-то мускусное и родное, напористый запах по-своему вкусного хозяйственного мыла. По крайней мере методы самовнушения все еще работают: жадно подышав в подушку пару минут, Андрей поворачивается спиной к окну и погружается в долгожданные объятия сна. Через пару часов, когда Князь относительно спокойно посапывает в обе дырочки, дверь в квартиру тихонько открывается: скрипят несмазанные петли, звенят ключи, что-то глухо шмякается об пол, слышится неразборчивое бормотание. Пару минут в ванной тихо журчит вода. Миша, неаккуратно сгорбившейся и ели волочащий ноги аккуратно пробирается в комнату — сегодня решил переночевать дома. Дело это бесполезное, ему на смену к 9, значит выйти из дома нужно в 8, проснутся еще раньше. Сейчас уже очень поздно, те жалкие 4 часа сна, которые ему остаются — это вовсе не отдых, можно было сэкономить время и, неловко подогнув под себя длинные ноги, поспать на диванчике в гримерке на пару часов больше. Отчего-то, спать, даже эти самые жалкие пару часов, хочется непременно в своей квартире, рядом с тихо сопящим во сне Дюшей. Миха подходит к кровати наощупь, не заморачиваясь скидывает вещи прямо на пол (надеюсь его помилуют и простят все грехи) и наконец переводит свои опухшие глаза на Андрея. Тот лежит на боку, умильно подоткнув руку под щеку, одеяло небрежно скинуто на пол, между его белыми бедрами зажата мишина подушка. Миша недолго вглядывается в ели заметные очертания чужого лица, и наконец с задушенным стоном опускается на мягкую и теплую постель: его тут же куда-то глубоко утягивает матрас, но собрав все свои силы, Мишк кряхтя разворачивается в сторону посапывающего Князя. Укрывает его тяжелым телом со спины, пристраиваясь большой ложечкой, вытягивает шею и аккуратненько лижет в неприкрытые мягкие губы. Вдыхает кисловатый запах потного, жаркого тела и втирается лицом в мягкую кожу чуть выше спины, губами утыкаясь в лопатки, гладится носом об слипшиеся волосы на загривке. В конце концов счастливо выдыхает и только потом прикрывает глаза: налившиеся свинцом веки благодарно опускаются, утягивая во тьму. Все по порядку, все как надо и как должно быть всегда. Наверное, проводя свой маленький тайный обряд после каждого такого позднего возвращения, он думает, что Андрей спит. Но это не так: обычно в такие моменты он мягко улыбается в подушку, крепче обхватывает ногами сбившееся одеяло и ощущает кой-то дурацкий трепет в сердце, как будто уже завтра новогоднее утро, и под елкой можно будет разглядеть кучу пестрых подарочных свертков, а потом без зазрения совести лопать оливье из огромной кастрюли все выходные и лежать у телека совершенно ничего не делая. Андрей нежно накрывает руками большие мишины лапища, покоящиеся на животе, аккуратно гладит выпирающие переплетения вен и жмурит глаза, когда какое-то пузырящиеся чувство восторга поднимается к голове, а потом медленно расползается по всему телу. Наверное, это счастье.