street

Река сегодня спокойнее, чем обычно. Чонгука это, почему-то, угнетает. Он обещает себе не смотреть на часы пятнадцать минут и вслух называет себя придурком, когда проверяет, сколько минут из пятнадцати уже прошло. Голова сегодня вообще не варит, ощущение времени размазывается с каждой минутой все более тонким слоем. Чонгук запрещает себе пить еще один кофе, и следит за дыханием, рассматривая противоположный берег из маленького квадратного окна. Почти шесть, после работы зайдет парочка постоянников. Главное их не разочаровать. Сегодня он сварил себе самый худший в жизни кофе. Даже его первые попытки во время обучения не казались настолько ужасными. Перед гостями такого произойти не должно (и не произойдет, потому что Чонгук сейчас тревожнее, чем когда-либо, а значит внимательнее). От монотонной картинки и ровного дыхания ненадолго становится спокойнее. Все худшие варианты развития событий продуманы, записаны в дневник, оценены со всех сторон и оставлены там, где он сам решил их оставить. Все слова, которые он собирается говорить, продуманы, отредактированы и отрепетированы. Чонгук делает глубокий вдох и замечает знакомые светлые волосы на пешеходном переходе от офиса. Чимин-щи, как всегда в костюме, как всегда уставший, как всегда уверенно шагает в его сторону за своим капучино на овсяном с тремя шотами. — Добрый вечер, как обычно? — Еще спрашиваешь, — Чимин ударяет кулаком по кулаку Чонгука. — Чувствую, надо переходить на четыре шота. — Побереги сердце, без тебя вся компания развалится. — Да пусть хоть сгорит, они меня там все заебали. — Пятничный Чимин-щи, — лепечет под нос Чонгук, — самый злой из всех. — Сегодня уже пятница? — И он опять потерял счет времени… — Не издевайся! Ты знаешь, что если не я, то никто. — Никто, да. А если ты вздернешься от стресса и переработок, то тоже никто, плюс ты умрешь. — Если ты не сделаешь мне кофе, я прямо на твоих глазах пойду и утоплюсь. — Все-все, сбавляй обороты. Я правда переживаю. — Мне до суицида еще пахать и пахать, не переживай, — отмахивается Чимин. — Кстати, сегодня же не твоя смена… — У Тэ экзамен, он тебе не говорил? — Блять, сегодня?! Твою мать! — Чимин цепляется пальцами за раму окошка и бьется об них головой. — Я забыл, представляешь? — Обещал его забрать? — Нет, но я мог хотя бы послать ему смс с пожеланиями удачи. Он же мне говорил, блять… — Ну, он через, — первый взгляд на часы за некоторое время, спасибо, Чимин, — через сорок минут будет здесь дорабатывать за меня вечер. Думаю, он уже едет. — Кто? Я? Да, я уже еду, — Тэхен выныривает из-за спины Чонгука, и тот едва не роняет питчер. — Не пугай, придурок. Ты когда зашел? — Сам придурок. Привет, Чим-чим, как дела? — он закидывает куртку на крючок, садится на стул перед окошком, прямо перед до жути растерянным Чимином, и с интересом улыбается ему. Чонгук пытается слиться с кофемашиной и надеется, что до Чимина дошло, — Тэхен все слышал, иначе бы так не лыбился. А они еще не на том этапе, когда можно откровенно сокрушаться, что не уделил чему-то не очень важному внимание. Они знакомые, недавно обменявшиеся телефонами. Ничего больше. — Да обычная пятница, ничего нового… — «Попытка в непринужденность,» думает Гук, «на шесть из десяти». — Как твой экзамен? Он же сегодня был, да? — Я сделал все, что от меня зависело. Если они меня не возьмут, то многое потеряют, — Тэхен подмигивает в секунду смягчившемуся Чимину, когда между ними появляется стаканчик с кофе. — Твой капуч, и сходите уже на свидание, — последнее сказано тихо и прямо Тэхену в макушку. Ким смеется, Чимин в ужасе смотрит на Чонгука.  — Сходим, — кивает Тэхен. — Сходим? — повторяет Чимин. — Сходим, если ты согласишься.  — Так, ребята, очень мило, но я пошел, — пока Чонгук застегивает на себе шлем, Тэхен поворачивается к нему и говорит очень серьезно: — Удачи, бро. Ты будешь героем, если сделаешь это. В любом случае. — Спасибо. Правда. И вам тоже удачи! — он машет им рукой и выходит из помещения.  Когда Чимин говорит «я согласен», мимо них проносится байк Чонгука. — Я не расслышал, повторишь? — ядовито улыбается Тэ.

~

Мыслей о друге-придурке хватает только на половину пути. Потом Чонгук вспоминает, куда он едет. И что собирается сделать. Сразу за этим в голове бегущей строкой появляется «может, не надо?» и «ты все похеришь, идиот, оставь, как есть». Как есть? А как оно есть? Есть Чонгук, который подстраивает свой график под выступления уличного музыканта, и закатывает истерики, когда этот график почему-то меняется. Который каждый раз приезжает в одно и то же место, трясясь, как школьница, увидевшая своего возлюбленного в другом конце коридора. Который смиренно выстаивает все три часа выступления, в перекуры подходя к малознакомой компании. Им он, кажется, нравится. Ребята обычно активно обсуждают жизнь кого-то, кого в этот день нет в кругу, а Чонгук никогда не пытался запомнить их имена, поэтому для него это все – белый шум. Но это круг вокруг Юнги, а значит, он хочет быть в нем.  Сам Юнги молчит и курит, иногда колко отшучивается или просит быть потише. Он ищет что-то в телефоне, наверное, трек-лист на ближайший блок, интересуется у аскера, как сегодня дела с деньгами. За их диалогом Гук наблюдает особенно пристально, — от него зависит, будет ли Юнги петь свои песни.  Пару месяцев назад Чонгук приехал раньше, чем успела собраться компания. Юнги, скручивающий микрофонную стойку, повернулся на звук мотоцикла и помахал, увидев знакомое лицо. Чонгук расценил это как приглашение (и немного – как подарок). — Почему ты так редко поешь свои песни? Они курили, сидя на гитарном чехле, кинутом на асфальт. Аскер опаздывал, а Юнги не имел никакого желания начинать без него.   — Потому что за них не платят. Люди дают мне деньги, когда я делаю то, что им нравится. — Ты думаешь, им не нравятся твои песни? — Куки, ты же умный, — Юнги закатывает глаза. — Люди их не знают, и шансов, что им понравится с первого прослушивания на улице на дешевом оборудовании, гораздо меньше, чем если я просто буду играть то, что им уже известно. Я спел то, что они знают, значит, я их друг, я им близок, а близкому можно и денег дать. Все просто. — Просто, — соглашается Чонгук. — И логично. Но несправедливо по отношению к твоей музыке. — Все, что происходит с моей музыкой, несправедливо. — Что ты имеешь в виду? — Буквально все. Мне жаль ее, потому что ничто в мире не заслуживает ненависти от создателя. Но не ненавидеть я не могу. — Но она же— — Вон Хоба бежит, надо начинать, — Юнги быстро поднимается и протягивает Чонгуку руку. В тот день Чон услышал еще одну из немногих авторских песен и очень долго улыбался.  Диалог, ужа выученный, целиком всплывает в памяти. Возможно, сегодня его последний вечер на этой улице. Возможно, после этого вечера его не подпустят ни к микрофону, ни к Юнги. Возможно, он действительно все похерит, и лучше оставить все так, как оно есть. Он паркуется, снимает шлем, поворачивается на сто восемьдесят и останавливается на своей любимой картинке. Справа на асфальте сидят ребята со смутно-знакомыми лицами и цветными волосами. Слева комбик, старый и весь в наклейках. Кто-то, пританцовывая, проходит мимо, кто-то останавливается, чтобы получше рассмотреть или подольше послушать. По хаотичной траектории порхает Хоби с неизменной улыбкой и черно-белой шапкой для денег. В центре всего этого с закрытыми глазами стоит Юнги и играет на гитаре самыми – Чонгук клянется – самыми красивыми руками в мире. Если он смотрит на эту картину в последний раз, он будет смотреть настолько долго, насколько это возможно. — А теперь, дамы и господа, открытый микрофон! — время вышло. Юнги приглушенно перебирает аккорды последней спетой песни, толпа оживляется, Чонгук слышит звук, которого боялся больше всего. — На ближайшие пять или десять минут микрофон ваш, читайте свои стихи, читайте свою прозу и, пожалуйста, не подбегайте передать привет своим друзьям — этот микрофон только для ценного творчества, — он делает три шага назад и, не переставая играть, садится на чехол. Чонгук сидел на нем же, когда ему в голову пришла эта идиотская, странная и до жути самонадеянная идея. Поэтому, чем быстрее он ее осуществит, тем быстрее груз упадет с плеч. Он шагает к микрофону своими самыми уверенными шагами. — А можно… Спеть? — он поворачивается к Юнги, и тот удивленно прекращает играть. — Акапелльно?  — Возможно. — Пой, — командует Юнги и достает из пачки сигарету. Чонгук смотрит на его пальцы, зажмуривается и поворачивается к публике. — Перед тем, как начать, я хочу представить песню. Она не моя, так что это тоже не очень по правилам, хах, — он пытается не слышать шепот от компании справа. Он чувствует взгляд на затылке. — В общем, ее написал один важный для меня человек. Его творчество очень много сделало для меня в свое время, а сейчас он сам играет в моей жизни большую роль. Это первая его песня, которую я услышал, она повлияла на мое желание продолжать…жить. Поэтому, пожалуйста, когда я буду петь ее, подумайте об этом музыканте и пожелайте ему и его музыке чего-нибудь очень хорошего, потому что он заслуживает этого, как никто другой. Толпа подбадривает его. Его руки трясутся. Его голос трясется. Он начинает слышать себя, и всё вокруг, корме его голоса, исчезает. Он поет почти идеально. Он никогда не говорил, что учился этому очень много лет. Он знает, что акапелла звучит совсем не так, как нужно, как правильно, но это всё, что он сейчас может. В его пузырь вместе со вдохом просачивается музыка. Он старается не отвлекаться, он не открывает глаза и тем более не оборачивается. Но он слышит, что Юнги играет. Играет свою песню, которую Чонгук выучил, услышав несколько раз на улице. Которую Чонгук пообещал себе выучить с первого дня. Которую Чонгук с того момента и до сих пор считает своим спасением. Которую Юнги ненавидит потому, что не может посмотреть на нее чужими глазами. — …please just stay alive. Толпа аплодирует Чонгуку. Компания справа шепчется тише, чем обычно, кто-то иногда поглядывает на Юнги. Юнги молча смотрит на гитару, даже когда Чонгук поворачивается спиной к микрофону.  — Прости меня. — Извинения не принимаются. Юнги звучит надолмленно. Чонгук почти плачет.  — Прости еще раз, — он вставляет микрофон в крепление. — Не уходи.  Он замирает. Думает, что ослышался. Думает, как сдержать слезы.  — Я вернусь попозже.

~

Чонгук давно не водил настолько быстро и опасно. Каждый сигнал от водителей, которых он подрезал, звучал оскорблением. Кажется, он что-то сломал. Кажется, он сделал что-то не так. Он сделал все не так.  Почему Юнги играл?  Почему Юнги попросил остаться? Почему Чонгук решил, что имеет право влезать в дела абсолютно чужого ему человека? Почему Чонгук решил, что влюблен в абсолютно чужого ему человека? Почему, блять, красный всегда загорается так невовремя?!

~

— Кто-нибудь знает, куда он уехал? — Ты ж знаешь, он не особо любит с нами болтать… — Юнги-хен, чего ты так переживаешь? Он придет, просто не сегодня. — Он сказал, что вернется, — огрызнулся Юнги. — Он имел в виду сегодня. — Он знает, во сколько ты заканчиваешь, хен. Но его нет. — Да я вижу, блять, что его нет! Он же красивый, как модель с обложки, что, никто не додумался взять его номер?! — Прошу прощения, вы, случайно, не про Чонгука говорите? — Юнги оборачивается на незнакомый голос и недоверчиво смотрит. Два парня, один, в джинсах, кедах и рваном свитере, вписывается в картину куда лучше, чем другой, в костюме и с портфелем.  — Ты кто? — КимТэ, — Тэхен улыбается ему также сладко, как и своим клиентам, но смотрит оценивающе. — Я его друг. — И что ты тут делаешь, друг? — Доделываю то, что он не смог сделать сам. Как я вижу, частично у него все-таки получилось. — Он ушел, — Юнги делает паузу и отворачивается, продолжая сматывать шнуры. — Я сказал ему, что его извинения не приняты. — Я знаю.  — Где он? Он хочет… Я могу с ним поговорить? — Ты должен, если хоть немного этого хочешь. Он в отделе, просил его забрать. И я подумал, что ты можешь это сделать вместо меня. — В каком отделе? — у Юнги в глазах тревога, и Тэхен оценивает это как хороший знак. — Успокойся, он никого не убил. Просто проехал на красный прямо перед носом полиции. Второй раз за полгода. Так что теперь он пешеход. А еще он очень сильно себя винит, так что, пожалуйста, забери его оттуда и сходите уже на свидание, — после этих слов парень в костюме почему-то хихикает и шепчет себе под нос «один – один, говнюк».

~

— Что ты тут делаешь? — Забираю тебя из полицейского участка. Чонгук подумал, что старенькая машина, остановившаяся у тротуара, просто такая же, как у Юнги. До него дошло, только когда Юнги встал перед ним, сидящим на ступеньках отделения.  — Ты познакомился с Тэ? — Да. Он странно улыбается. — К этому привыкаешь. — Зачем ты это сделал? — Что?  — Где ты научился так петь? — В музыкальной школе. — Когда ты успел выучить ее? — Я же говорил, она стала для меня очень важной. — Почему ты— Чонгук обнимает шлем, лежащий на коленях, и отбивает все вопросы, которые вываливает на него Юнги. Чонгук устал, у него отобрали гребанные права, он ужасно нервничал весь этот день и, если честно, все, чего ему сейчас хочется, это… — Можно тебя поцеловать? Юнги застывает. — Зачем? — Потому что я хочу. Потому что ты мне нравишься. — Не путай, тебе нравится моя музыка. — Я не путаю. Твоя музыка мне понравилась, когда я впервые ее услышал. А сейчас мне нравишься ты. Не только из-за того, какую музыку ты пишешь, хотя это, конечно, имеет значение, потому что она— Когда Юнги целует его, он не дышит. Он не чувствует земли под ногами. Он не чувствует, как бьется его сердце. Он не думает ни о чем, ни о вине, ни о смерти, ни об извинениях, которые Юнги все еще не принял. Чонгук просто целует его в ответ.