сахарок

      димочка дубин всегда знал, что правила созданы, чтобы их соблюдать. что всё должно быть по уставу и по полочкам. что бронежилет всегда нужно носить при исполнении — необязательно спать, но чем чёрт не шутит — и его это спасло. легко отделался? легко. нет, правда, легко.       правда дима ведь — сахарочек. растает. несмотря на то, что уже опыт есть, что в одиночку расследование провёл, что пять лет на борьбу ходил и оставшиеся четыре к академии готовился, спуску себе не давая. нет-нет, сахарочек, растает.       игорь гром же так сказал.       — не еби мне мозг, димка. просто глянуть дать, — на рык низкий исходит, чуть ли пар из ноздрей; взгляд волчий, злой-злой.       — да в порядке я!       — че ты, блять, ломаешься, как пятнадцатилетка какая. или повредить, чтоб наверняка видно было?       — игорь! хватит!       дима дёргается — бесит! шаг назад делает, психует, что не в его стиле, но устал, что смотрят, как за птенчиком; то нельзя, это нельзя, сюда не ходи и из трубочки ещё попей агушу, чтобы наверняка. пальцы нервно путаются в шнурке на шее, чуть ли не рвут резкостью — вниз, вниз, мать твою, развязывайся! рывком вздёргивает бесформенный мешок пёстрый, скидывает. следом в вороте футболки путается, сраный бермудский треугольник, волосы растрёпанным ёжиком, светлым, наэлектризованным. тряпки на пол с шуршанием, торс напрягается, гусиной кожей покрываясь — мышцы рельефные, светлый, почти бледный, в свете закатного солнца из панорамного чердачного окна, с истеричным смехом хочется ляпнуть «это кожа убийцы, белла», но вовремя прикусывает. только руки с венами видными разводит, тони старк недоделанный, потому что не миллиардер, не плейбой, пусть и филантроп на полшишечки.       — видишь? ни шрама. я, блин, в норме, — как-то зло вырывается, и — сама невинность ангельского характера, сахарочек димочка дубин — брови светлые хмурит, укоризненно глядя из-под стёкол очков.       из игоря словно воздух выкачали, он так на полувздохе и замер, как утопленник, вот-вот жабры на изгибе шеи прорежутся, глаза вон уже — как у рыбы. нечасто на коллег по цеху в топлесе пялиться приходится? да хрен его. глаза и без того тёмные тяжестью вселенской чуть ли не к стене приковывают, и в голове таймер по секундам отсчёт начинает, как от чего-то неизбежного. тик. так.       а точно «чуть ли» не приковывают? потому что лопатки вполне ощущают холод осыпавшейся шпаклёвки, за которой бетон, и соски в горошины сжимаются, больно уж чувствительный сахарок.       тик. так.       когда игорь сам без футболки, запахшей по́том, взбитыми сливками, шавермой с набережной и закладывающим нос одеколоном маскулинным? когда пальцы горячие прижались к солнечному сплетению, шаря подушечками облегающими, сапёрами по минному полю? дубин почти закашлялся пульсом, из горла едва ли не хрип — не едва, только выдох прерывистый, вопросительный, холодно, мать его, жарко, чтоб его, тесно, туда его, и…       хочется, чтобы под кожу залез, отринув всё противоестественное, мерзкое, отвалил чтобы как следует, чтобы в ушах зазвенело и память отшибло — далеко и надолго, глубоко и навзрыд, не зная, не веря, не прося.       посмотрел, блять, на расстрелянного димочку, сам же сейчас расстрелял, напарник писанный.       — хватит, игорь, — осипше снова просит, надеясь, что ещё не поздно — как будто не сиганули ещё за забор по колено соседского участка, где дед ёбнутый с охотничьим за углом притаился и предохранитель спустил.       а на деле уже дома у него, труп отодвигая морщинистый ногой, в холодильнике последнюю коробку молока допивают, усами самыми улыбаясь — ироды.       — проверял просто. вдруг — больно, — совсем железно слышно голос с перекатами мурчащими, словно кота завели — точно, не последнюю коробку, а штук пять ещё до этого зафигурил.       — больно будет, если не остановишься.       — вмажешь?       — по лицу.       — сильно?       щелчок — всё-таки, морщинистый не издох и курок нажал; уши заложило от того, как бахнуло, потому совсем беззвучно ответил:       — сильно.       назад дороги уже не было. как простреленные, сорвались с цепи. щетина его царапалась больно, дыхание неподъёмное, как жара в тридцать без вентилятора и кондиционера, изводит, что хоть в окно или в угол; пальцы грубо ширинку вниз вместе со всем приданым, аж грубая ткань проедется по коже нежной и уже затвердевшей. целуется игорь плотно и больно, словно сожрать его хочет — забирает губами полностью, сыро и влажно, и места не оставляет, вытесняя, хозяин, в рот его…       дима слишком хороший, чтобы ругаться. слишком сахарок, чтобы заниматься вот таким. ему бы милашку отличницу, ипотеку на тысячу лет, сыночку-корзиночку и ужин с тёщей по воскресеньям, а не вот…       а не трахаться языками в самые дёсна с, прости господи, игорем громом, у него дома, под поганое плавленное закатное солнце и огни питера.       романтично, блять, ни в одном бульварном романчике так не напишут.       слабый визг молнии отрезвляет от лирических отступлений, заявляя, что оба ненормальных и в край поехавших сотрудника полиции теперь не просто топлес, но и ботомлес*. как ещё мозг не атрофировался от выплеска эндорфинов, раз каламбурщиной балуется? это просто дима дубин, умненький весь такой, кто бы сомневался.

*«bottomless» — бездна. «bottom» — низ. букв. перевод с англ.

      ладонь шершавая, с мозолями закостеневшими давно и облезлой кожей от грубых задержаний и постоянных драк-тире-выбиваний-зубов-дверей, накрывает член, о, теперь же уже два члена, прижимающихся друг к другу, как потерянные родственные души — дима просто не может перестать нести чепухню в своей голове, мысленно моля, чтобы ему просто нахрен выбили мозг часика на полтора. глаза вскидывает блестящие, масла как будто капнули в каждый, и смотрит на грома — а тот не просто смотрит в ответ, ох, блять, лучше бы просто.       там совсем темно и не протиснуться, там настолько темно, что вязко, что задохнуться, что не вынырнуть — там как будто тебя одним взглядом выебали и с голой жопой на улицу выставили, там даже вариантов нет, сразу стреляться и «мальчик, водочки нам принеси». совсем дебри, куда же, чёрт его, полез, дубина.       — хватит? — как будто год молчал, не ел, не пил — хрипит, до исступления доводит, и знает это; глаза щурятся лукаво и смешливо, издевается, гад, издевается, и подтверждает это движением медленным, вдоль и поперёк бы его, прямо тут, и съесть на завтрак, и запить ещё моросью питерской, чтобы дышалось легче.       — хватит, — совсем неубедительно, стёкла очков поблёскивают, оранжево-розовое отражая, совсем уж по-блядски как-то, наверное; но нет, по-блядски будет, когда, — мхх-м, — стон вырвет резким движением, вот оно тебе и вдоль-поперёк, да чтоб под провалился и весь мир узнал, какой игорь гром совратитель, чтобы их в одну камеру потом посадили, весело анекдот зашоренный про короля и заключённых и чифир с сигареткой, а потом так же весело зад отклячивать. жизнь хороша и жить хорошо, а!       совсем мрачняк в голове царит, и от этого тошно — дима дёргается; губами припадает к шее загорелой, сам биту в руки уж возьмёт и из головы это выкинет; всасывает остервенело, пусть синяк, на юлю всё скинет, у них же серьёзно типа, для прессы под вспышки — сенсация да все дела. ниже съедет, языком пробуя этот мускусный одеколон и пот, солёный, зараза, и сосок оближет, чтобы вырвать протяжное и зажёванное на согласных «димк…». а сам рукой тянется, чтобы ускорить, хватит резину жевать — невмочь уже, закончить всё и забыть, чтобы не было. не страшно, не стыдно.       воздух аж свистнул и стукнуло об стену. рукой сильной притаранил оба запястья, над головой закинув, как распял, да придавил — и хваткой, и телом, и взглядом.       — не мельтеши, димка, — совсем уж шёпотом, казанова хренов; дима зло губы жмёт, выглядит, как детсадовка, у которой коржик на полднике забрали, чтобы на паужин осталось.       только детсадовку не целуют потом; да что там, целуют — не засасывают до мысли, а появляются ли на губах синяки от интенсивных оральных ласк? гугл мысленный подсказывает, что нет, но отёки непродолжительные будут — да я и так их, блин, чувствую, уже иголочки проходятся по верхней и нижней, чувствительность возрождая, а то горячий язык совсем зря старается, бедняга.       стонет, мычит, оба — на ноте верхней, какая там, в музыкалку же ходил полтора года; а по ощущениям, что его — полтора раза сейчас; горячее накапливается и — всё. колени дрожат, напряжённые мышцы уж в камень давно, холод-жар утомили, и уже не страшно и не стыдно, можно и на грома навалиться — сам виноват. доскребутся до поверхности горизонтальной, отличной от пола, и обнимутся — взъерошенные, потные, вялые и довольно-недовольные.       какой-то спринтер по глазам втопит, в тишину врываясь рёвом моторным, и птицы заухают и крыльями затрепыхают, голуби, похоже. стемнело почти, навалилась темнота — август ведь уже. дремота спасительная не приходит, жрёт правильность.       — что делать с этим будем?       — с чем?       игорь бровь вопросительно-лениво приподнимет, и дима подслеповато щурится, то ли очки запотели, то ли раздражение уже не знает, как через глаза пролезть.       — мы почти занялись сексом, игорь. это ненормально.       — а че, хочешь исправить? дай отдышаться хоть, че ли, не подросток уже.       хриплый смешок слышен, когда ощутимо под ребро загонят костяшки. гром лапу на макушку светлую кладёт и к груди прижимает, чтоб покачивался равномерно и успокаивался, пока отдышаться пытается.       — нормально всё.       — нельзя же… — в голосе что-то надорвётся, совсем обречённое…       — димка. хорошо было? хорошо. так че зря кислород тратишь. если хочется — можно. я разрешаю. устраивает?       пройдёт минута. или две. тихо так, только сопение слышно. дима что-то пробухтит, неопознанно-согласное.       сегодня сахарочек погрызли.       сегодня димочка дубин понял, что некоторые правила действительно созданы, чтобы их нарушать.