Свет среди ночи

В Синей Тюрьме проснуться среди ночи — дело обычное, уже успевшее приесться настолько, что машинально хотелось перевернуться на другой бок, накрыть голову одеялом и продолжить спать, игнорируя шум хождения других футболистов по корпусу. Ещё на первом отборочном этапе, когда одиннадцати людям приходилось делить одну комнату и постоянно отмахиваться от чужих конечностей во сне, все поняли, как же порой неудобно иметь разную вечернюю рутину. Второй отборочный, впрочем, сильно в лучшую сторону не изменился. К примеру, будучи снизу двухъярусной кровати, стандартной процедурой считалось проснуться среди ночи от тряски, ведь некто свыше резко начинал ёрзать или вовсе подскакивал с места, предаваясь внезапным порывам выпить воды или «потренироваться». И, что удивительно, все вокруг — в том числе Эго — словно считали нормальным во втором часу ночи выйти на тренировочное поле и приняться бездумно заколачивать мячи в ворота. Напрочь сбитый режим, по-хорошему очень важный для спортсменов, мало кого волновал, если в голову закрадывались мысли о необходимости меняться. Одно «я вылечу отсюда, если не стану сильнее», и ноги сами поднимали некоторых особо взволнованных. Но Отоя не такой. Карасу прожил с ним достаточно времени, чтобы подметить сотни маленьких деталей и особенностей поведения, а также составить близкий к правде психологический портрет. С его-то любовью к анализу всего подряд, ничего удивительного. Стал бы Отоя, во сне забывающий обо всех вещах на свете: как важных, так и неприятных, игнорировать отдых ради сомнительной тренировки? Вряд ли. Может, он ушёл попить? Нет, бутылки с водой в достаточном количестве находились и внутри спальни. Тогда, возможно, он не мог уснуть от голода и решил перекусить в столовой? Нет, Карасу не слышал даже банального урчания в животе. Туалет вообще находился в противоположной стороне от той, куда направился Отоя. И, чем больше вопросов за считанные секунды перебирал Карасу, тем отчётливее понимал, куда они приведут в итоге. В мыслях засело очертание фигуры уходящего Отои, неясно запечатлённое сонными глазами сквозь ночной мрак. Напряжённые мышцы, особенно в шее и плечах, сжатые кулаки, дрожащие пальцы и мелкий тремор во всём теле кричали об одном: он не в порядке. И о причине, разумеется, Карасу уже догадывался. Если так, для него оставался лишь один вариант, как правильно действовать дальше. Кто бы ещё мог помочь и Отое, и себе, сохранив ценного игрока команды хотя бы до следующего матча? Точно не спящие Киёра с Химизу. Карасу никогда не ошибался, если речь заходила о вещах, полученных им в ходе тщательного анализа среды или человека. Причин сомневаться в себе у него не было, особенно при том, что и в этот раз он не ошибся. Конечно, Отоя обнаружился сидящим на полу в зале с кучей мониторов. Там, как правило, игроки пересматривали старые матчи, выслеживали ошибки и размышляли, как лучше их исправить в следующий раз. Только вот голова Отои явно была забита чем угодно, только не футболом. Зажатые плечи, тяжёлое дыхание, напряжённая поза. Карасу скользит взглядом по сокоманднику, вздыхает и начинает обратный отсчёт. Три. Два. Один. Вдруг Отоя оборачивается, лишь сейчас замечая чужое присутствие. Смотрит из-под чёлки некоторое время помутневшим взглядом, выдавливает хриплым голосом что-то непонятное и прячет лицо в коленях. Ноль. Всё ровно так, как Карасу и ожидал. Не просчитался ни на миллисекунду. — Паническая атака, — по задумке Карасу хотел задать уточняющий вопрос, но прозвучал слишком утверждающе, не поддавая озвученное никаким оспариваниям, — это неприятно. И, не стараясь шагать осторожно или тихо, Карасу подошёл ближе. Резко и быстро, без промедлений, всё равно Отоя даже не заметил, сосредоточившись на себе и отвратительных ощущениях внутри. И, мысленно решившись на что-то в мгновение ока, Карасу принялся разговаривать. Он был уверен на сто и один процент, что лучший способ помочь Отое — отвлечь диалогом. Поначалу односторонним, но вскоре его чарующий голос должен был совершить своё дело. — Зачем ушёл в другую комнату? — Карасу спрашивал уверенно, но не строго, чтобы не вогнать в стресс и без того напряжённого Отою. На побелевшие кулаки, стиснутые зубы и трясущиеся колени даже смотреть становилось тошно, не то что представлять всё на себе, — если одиночество — именно то, чего ты боишься. О любовных похождениях Отои начали слагать легенды едва ли не в первые дни знакомства, когда это только вскрылось и походило, скорее, на шутку или сказку пятиклассника, желавшего похвастаться несуществующим умением целоваться перед одноклассниками. Но в данном случае всё оказалось серьёзно. И, пока остальные смеялись над тем, как Отоя встречался с одной, целовал другую, а спал — с третьей, Карасу оставался единственным, кто не находил в подобных историях ничего смешного. Под непринуждённой улыбкой, с которой соскальзывали все те россказни, скрывалось нечто особое. Граничащее с болью, тревогой и бесконечным страхом. Страхом остаться одному. Зачем связываться с кем-то крепкими отношениями, если человек в любой момент может пройти, бросив былой объект симпатии с разбитым сердцем? Не проще ли променивать здоровую долгосрочную привязанность на дешёвый дофамин, приливающий от ежедневных кратких свиданий? Ощущения острые, весёлые и абсолютно не сочетаемые с образом жизни, возможном в Синей Тюрьме. — Не хотел, — Отоя с тяжестью сглотнул ком в горле. Каждое слово сопровождалось невыносимой болью от того, как все внутренние органы упирались в рёбра, — будить… слишком отстойно. Очевидно. — Согласен, — Карасу улыбнулся. Разумеется, очевидно. Он и сам всё понимал прекрасно, возможно, лучше, чем Отоя, но услышать причину хотел именно от него. Перебудить всех сокомандников, признаться в страхах и попросить о помощи — верх позора для типичного семнадцатилетнего парня, привыкшего во всём быть сильным и уверенным. — Но и твои действия в данном случае не слишком эффективны для успокоения, — отметил Карасу, — не находишь? — Отвали. — Пять процентов, — хмыкнул Карасу, подняв взгляд к потолку, — что я это сделаю. Ноль — что ты этого хочешь. Расслабь руки. — А? — Отоя не столько спрашивает, сколько выдыхает. С тяжестью, с одышкой, но с трудом подчиняется просьбе. Расслабляет руки, как может, и ждёт дальнейших указаний, чтобы успокоиться. Однако происходит нечто совершенно неожиданное. Вместо того, чтобы сказать, мол, «теперь сделай глубокий вдох» или «сосредоточься на материальности тема», он почувствовал внезапный прилив тепла. Карасу его приобнял. Не сильно, не крепко, не удушающе, а легко и мягко. До ужаса приятно. Отоя сначала на автомате попытался вырваться из хватки чужих рук, но с первой попытки сделать это не удалось. А вторую он не предпринял. Причиной на то стали чувства, накрывшие Отою с головой. Карасу видел, как тот неторопливо свыкался с прикосновениями, позволял себе расслабляться, наконец-то прекращая испытывать гнетущее одиночество, и жадно вдыхал чужой запах. Вскоре Отоя закрыл глаза и сам прижался к Карасу, надеясь избавиться от ужасающих ощущений любой ценой. Больше не сопротивляясь физически — лишь мысленно — он с головой отдался моменту близости. Так легче. Это было то, чего он тайно жаждал, но никогда не имел. Настоящая эмоциональная связь. Такой жест, казалось бы, невинный, работал получше любых успокоительных. Карасу видел все слабости и давал ровно то, чего Отое не хватало. Давил на нужные точки и создавал вокруг блаженный покой. — Наутро, — осторожно заговорил Отоя, как только ему немного полегчало. — нам обоим это следует забыть. — Да-да, конечно. Ожидаемо. Но Карасу знал: он не забудет точно. И, чуть проанализировав Отою, прекрасно понимал, что это полностью взаимно.