Русалкины поцелуи

Дазай поднёс ладони к лицу, потёр глаза, проморгавшись, затем снова потёр, чтобы наконец уставиться перед собой и всё так же не поверить увиденному. Бегущую по венам кровь разогревал примерно пятнадцать минут назад выпитый виски, коим Осаму периодически разбавлял свои будни – оные у него, знаете ли, непростые и опасные, – но небольшого количества алкоголя едва ли хватило б для подобных галлюцинаций. Или, всё же, невероятное случилось, и он упился до чёртиков? Точнее, до русалочек, приходящихся ему давними знакомыми. – Долго глазеть будешь? Вкрадчивый голос впился во внутреннюю сторону живота игольчатым шаром. Дазая совсем не отважно передёрнуло. Прекратив пялиться на длинный чешуйчатый хвост, он взглянул выше, на безусловно человеческую половину тела. Феодора Достоевская, собственной антагонистичной персоной, невозмутимо улыбнулась – будто прятаться на побережье в опасной близости от йокогамского порта для неё обычное дело; собственно, так и есть, – и села повыше на плавно уходящей в воду бетонке. Здесь много зданий, совсем рядом над заливом тянется пирс, ходят судна. Иными словами, шансов быть замеченными множество, только Дазай всё равно сомневался, что не бредит. Впрочем, если так, то и переживать особо не о чем. – Извини-извини, – наконец ответил он, со всей возможной грацией подходя поближе – но не слишком, на случай, если ему это не снится. – Просто в последнюю нашу встречу ты выглядела несколько иначе. Была в тебе… – Парочка человеческих ног? – иссиня-серый хвост, всколыхнувшись, поднял фонтан брызг; Дазай отстранённо подметил, что плавник на нём чем-то напоминает акулий. – Да, по этой части себя я действительно скучаю. – А кто-то говорит, что люди не меняются. – Шутник. Полной грудью вдохнув пропитанный солью воздух, Дазай решил принять сюрреалистичность этой встречи как должное. Если всё происходит на самом деле – что очень вероятно, – ему будет что вспомнить. Если это вызванная опьянением галлюцинация, – что меньше и меньше похоже на правду, – то это останется лишь между ним и воображаемой русалкой. Куда ни глянь, сплошные преимущества, и это он ещё не рассматривал возможность связаться с правительством, отправив Достоевскую в места самые изолированные. Ан нет, уже рассмотрел. Пошатываясь, он снова сократил расстояние и, вытянув ноги, тоже упал на бетонный скат. Ботинки моментально промокли, на что он почти не обратил внимания, в списке приоритетности проблем ставя на первую позицию Феодору, а на следующую – перспективу оказаться где-то на дне залива. Не то чтобы он не желал однажды умереть от рук красивой женщины – просто когда оной была Феодора, простые вещи вмиг становились сложнее. Вода лениво лизала нижнюю часть хвоста, обмывала крупные плавники; взгляд Дазая не терял цепкости даже когда он делал всё, чтобы своё чутьё притупить. В нескольких местах чешуйки содраны, некоторые лишь частично прикреплены к телу, будто ими неловко проехались по шершавым и острым камням или пытались отодрать ногтями. Пятна свежепоставленных синяков на локтях и боках с отчётливо проступающей лесенкой рёбер – финальный штрих фэнтезийной картины. Дазаю не нужно наблюдать вживую, чтобы видеть, как не поспевшая совладать с изменившимся телом Достоевская ударяется о подводные камни и грубые металлические подпорки мостов. Деталей становилось слишком много даже для самой живой галлюцинации. Бездумно он вытянул руку, трогая длинную царапину под нижним ребром. Чужую наготу прикрывали лишь свободно спадающие по плечам смоляные пряди. Этого недостаточно. Когда она, напряжённая, слегка развернулась, Осаму не сумел не заметить округлость небольшой девичьей груди – потому тотчас же отстранился, усиленно любуясь дрейфующими вдали громадами грузовых судов. Феодора молчала. – Это – плод чужой способности, предполагаю. Вот уж не думал, что ты позволишь себе попасть под чьё-либо воздействие. – Звучит так, будто ты ставишь это мне в упрёк, – её голос мягок, но холоден. Ничуть не противоречит образу морской девы – созданию, не принадлежащему миру людей. Впрочем, Дазаю казалось, что это было в ней и до чудесного превращения. – Ни в коем случае, мне искренне интересна твоя история. – Неразумно вот так вести беседы с противником. – Брось, мы оба знаем, что тебе нравится разговаривать со мной. Как и ему с ней. Пожалуй, это очередной маленький секретик в его шкафу со скелетами. Достоевская же вздохнула – кажется, с преувеличенной обречённостью, – и наконец сдалась. – Андерсен – имя этого эспера. Он работал на Гильдию в недавнем прошлом, потом переехал сюда, в Японию. Мне потребовалось уладить с ним некоторые… нюансы. – Кажется, деловой подход – не твоё. – Как посмотреть. Желаемого я всё равно добилась. – И обзавелась хвостом. – Это побочное действие, – безмятежно произнесла она. Осаму захотелось рассмеяться. – Да, я так и понял. Людям, которые придут арестовывать тебя, следует прихватить аквариум. – А сейчас ты сделаешь вид, что беспокоишься обо мне, а не издеваешься? – Вот это – определённо подтрунивание, – улыбнулся он, – Ладно, шутки в сторону: как скоро действие способности спадёт? Феодора смотрела на него очень долго, почти что оценивающе, и, придя к явно неутешительному выводу, сама взглядом вперилась в стоящие на якоре корабли. Такая отстранённость могла бы раздражать, если б детектив не ощутил неладное. – Я всё-таки переоценил твою любовь к разговорам? – Отнюдь. Просто люди, которые придут за мной – если ты в самом деле подал им знак, – никак не сумеют меня схватить. – Ах, понимаю, океан огромен. – Не понимаешь. К моменту их появления способность Андерсена растворит меня. – Шутишь, – хохотнул он, однако Достоевская веселья не поддержала, всё сильнее волнуя воду кончиком хвоста. Улыбка медленно сошла с лица Дазая. Он не понял эмоции, охватившей его в тот момент – внутри словно на пару секунд образовалась засасывающая всё воронка, – или же попытался убедить себя, что ничего не понимает. – Вероятно, с этим можно что-то сделать? У каждой способности свои условия. – Эти тебя позабавят. – Неужели? – Кому я небезразлична, тот должен подарить мне поцелуй. Не случится этого до заката – исход ты знаешь. Теперь пришёл черёд Осаму долго и задумчиво молчать. Всё складывалось лучшим образом – для агентства, Японии, всего мира. Потому что таких, как (уже не) демоница Достоевская следовало рассматривать с высоты обезличенного, отметающего само понятие эгоизма, Общего Блага, диктующего прописные истины: что сидящая столь близко женщина, например, не должна существовать. В идеале мир следовало избавить от её существования. Если же рассуждать чуть гуманней – запереть до конца дней где-нибудь на краю света. Это было бы правильно. Безопасно. – Небезразлична – значит, любима, так? Поэтому в итоге ты здесь совершенно одна? – Я всегда одна, Дазай-кун, – она ответила почти укоризненно, и слова её резанули по чему-то в груди тупым лезвием, – да и не имеет смысла это. Насколько мне известно, никто из попавших под действие этой способности никогда поцелуями не исцелялся. – Как прозаично. Получается, у тебя нет ни шанса. – Это вселяет в тебя надежду на светлое будущее? Он ухмыльнулся. Затем издал несколько лающих смешков, отчего-то отчётливее ощутив во рту привкус алкоголя, насыщенного, неприятно-кисловатого. – Не будет никогда этого светлого будущего. Ты просто исчезнешь – и на одну угрозу станет меньше; как если бы планета сумела каким-то чудом избежать падения вошедшей в атмосферу кометы. – Твои слова разбивают мне сердце. – Хорошо, если так. Ты слишком невозмутима для умирающей. Феодора не изменилась в лице, брови приподняв только, и Дазай осознал, что сейчас совершенно не понимает её. Даже от изощрённой схожести их умов нет толка. Смотреть на неё стало невыносимо, однако созерцание медленно опускающегося к линии горизонта солнца делало только хуже. – Ты слишком расстраиваешься для остающегося в победителях. А должен ли? Действительно. Его персональная головная боль вот-вот превратится в морскую пену – так стоит ли об этом переживать? Рациональная часть Дазая знала ответ; другая же, обычно скрытая, говорила противоположное – и это пугало сильнее всего. В страхе нет ничего неправильного. Он – часть естественной защиты человечества, и Осаму всегда был со страхом на "ты", вот только cтиснувшее нутро ледяными пальцами не признавал, не облачал в слова, зная: если отважится хорошенько разобраться и понять, назад дороги уже не будет. – Милая Феодора, – Осаму запустил пятерню в собственные волосы, безжалостно их взъерошив, – наши с тобой дорожки никогда не сойдутся. Мы, знаешь ли, по разную сторону баррикад, но всё же, я слишком эгоистичен, чтобы без сожалений терять интересного оппонента. – Не думала, что услышу от тебя столько красивых слов. – Решил уважить тебя перед концом. Неужели и впрямь не боишься смерти? Особенно в столь "сказочном" виде. – Боюсь. Но всё зависит от того, какая она, эта смерть, – она вновь на него покосилась, и Дазай, не удержавшись, подсел поближе. Женские плечи приподнялись, но на лице осталось всё то же нечитаемое выражение – похоже, ей многого стоило не броситься в воду. Когда он попытался коснуться её локтя, удержав, Достоевская первая перехватила его запястье. Между пальцев у неё перепонки, как у земноводного. Интересно. И "неполноценный человек" никак не влияет на эту её форму. А ведь они сейчас так близко, кожа к коже. – Меня ты тоже боишься? – бесцветно улыбнулся он, и хватка Феодоры ослабла. Она покачала головой. – Не нужно делать то, о чём пожалеешь. – Ты этого не знаешь. – Знаю, – женщина отпустила его, упёрлась обеими ладонями в скат и, подтянувшись, вдруг подобралась вплотную. Дазай ничего не сказал, даже вдоха не успел сделать, когда не по-русалочьи сухие и горячие губы ткнулись ему в щёку. Стоило втянуть воздух носом, как она отпрянула. – Надеюсь, этого достаточно. Её тусклые глаза лишились последних капель жизни. Он словно смотрел на выброшенную на берег рыбу, трепыхающуюся больше по инерции, нежели борясь за себя. Это взбесило. Дазай себя не узнавал, но факт оставался фактом – чужое смирение поначалу сдавило его, а затем скрутило и выжало внутренности, как сок из апельсина. Достав телефон из кармана, он пару раз нажал на экран. Спрятал обратно. Повернулся к ней, даже бровью не поведя. – О, я так не думаю. Феодора не издала ни звука, когда он подался вперёд сам. Только удивлённо разомкнула губы, но Осаму, прижавший её к себе – даже с длинным рыбьим хвостом Достоевская осталась поразительно лёгкой, – не спешил проталкивать туда язык. Он позволял себя почувствовать и сам чувствовал её – от подрагивающих кончиков пальцев и до гулко бьющегося сердца. Она как на ладони у него была, эта женщина. Вот теперь Дазай был по-настоящему опьянён – по крайней мере, так он думал, пока она не ответила на поцелуй сама. И вот от этого – от трепещущих ресниц, ещё сильнее сократившегося между ними расстояния, опустившейся на тыльную сторону шеи изящной руки, – по телу прошлась волна жара. Для настоящего возбуждения впечатлений не хватало, однако почва из-под ног уже была выбита капитально. Будто он очутился посреди бескрайнего моря не то что без лодки – даже без спасательного круга. Кончик её языка ткнулся в нёбо. Собственным Дазай ласково обвёл феодорин, затем прошёлся по внутренней стороне щеки, и поцелуй стал лишь глубже. На сей раз он почувствовал, как женская грудь прижимается к его собственной, едва справившись с желанием накрыть приятную округлость ладонью. Вместо этого любопытства ради скользнув по местечку, где человеческая плоть переходила в чешую. Гладкое – в шероховатое. Именно в этот момент вцепившаяся ему в волосы Феодора тихо простонала. В низу живота сладко потянуло. Дазай поразился, насколько отрезвляющий это оказало на него эффект. На Феодору, собственно, тоже – оторвавшись друг от друга, поначалу они делили лишь шумное дыхание и последние лучи тонущего солнца. Дазай запрокинул голову так, что аж шея заболела. – Хорошая была попытка, да? – Дурак ты, Дазай-кун. Он взглянул на неё, а она в ответ не посмотрела, поглощённая созерцанием заката. Красноватый свет наконец оживил её лицо, залив его румянцем. Солнце – оно и только оно, – воистину творило чудеса даже с самыми отрешёнными из людей. – Пора. Спасибо тебе за беседу. – Только за беседу, Феодора? – Прошу, не порть момент, – та возвела глаза к небу и опустилась в воду целиком. – Мужчины. Дазай покачал головой. Насколько правильно то, что он не испытывает ни капли облегчения? Возможно, этого не было бы, умирай она от его рук. На Йокогаму опустились сумерки, когда спокойно плещущиеся вокруг Достоевской волны вдруг забурлили, как вскипячённые. Она восприняла это с неизменным спокойствием, а вот детектив потянулся следом так резко, что чуть не сверзился со своего места, следя за финальными аккордами действия способности с болезненным, но оттого не менее жадным интересом. Потом всё закончилось. Вода успокоилась, больше не пузырясь, и над ней, как и прежде, виднелась голова Феодоры. Она выглядела уморительно озадаченной – Дазай предполагал, что сам выглядит точно так же. – Ничего не произошло, – произнесла женщина с некоторым сомнением. У Осаму не вышло сдержать нервного смешка. – Может, процесс ещё не закончился? – Вряд ли. Чувствую себя странно, – она начала выбираться обратно. Недолго думая, Дазай подал ей руку, резко потянув на сушу. Там уже сразу отпустил, присвистывая. Удивляться было чему. Хвост исчез. Стоило отметить, худые длинные ноги с россыпью синяков подходили Феодоре куда сильнее плавников и чешуи. Получалось забавно – отчего-то способность, даже "неполноценным человеком" не отменяющаяся, прекратила действовать. Дазай предполагал, что для этого требуется прямой контакт с эспером-хозяином, однако в итоге оказалось достаточно простых прикосновений. Или же?.. Он встряхнул головой, не допуская неуместных мыслей, и набросил свой плащ прямо на голову Достоевской, сообразившей, в каком виде оказалась и тщетно пытающейся прикрыть наготу. – Глянь-ка, всё разрешилось к лучшему. Сегодня без смертей. – И впрямь неожиданно вышло. – Дело в моих чудодейственных поцелуях. Прямо как в сказке, – он широко заулыбался, сунув руки в карманы брюк. – Или в том, что ты успешно применил свою способность, – в её голосе послышалось что-то напоминающее смутную надежду и досаду одновременно. Трудно оказалось понять, что она испытывает, – вопрос только, зачем? – Полезно иметь демоницу Достоевскую в должниках. – Если ты несколько минут назад связывался со своими коллегами, то я попаду в тюрьму и вряд ли в краткие сроки верну должок. Согласно кивнув, он не без удовольствия взглянул на неё, мокрую и кутающуюся в бежевый плащ. Если вдруг она снова окажется в таком состоянии, уж лучше пусть причиной будет он, а не кто-то посторонний. – Верно. Пока мы ждали твоей кончины, я связался с Куникида-куном и с минуты на минуту за тобой прибудет правительственный отряд… либо же я вызвал нам такси, потому что не могу бросить вымокшую и обнажённую даму на произвол судьбы. Какой вариант нравится больше? Её искреннее удивление растеклось по грудной клетке приятным теплом. Итак, на повестке этого долгого дня следующий вопрос: нормально ли испытывать душевный подъём от того, что самая большая угроза миру эсперов избежала смерти? Дазай предпочёл оставить его без ответа. По крайней мере, пока.