Полуночники

Why Do Fools Fall In Love — Frankie Lymon And The Teenagers

That's Amore — Dean Martin

I Walk The Line — Johny Cash

Fever — Peggy Lee

I've Got You Under My Skin — Frank Sinatra

Серое. Серое, серое, серое, все вокруг чертовски, чертовски, блять, серое. Серое, как дождливое, неделю дождливое небо над Нью-Йорком, как дым, пепел от сигарет, оседающий на побитой брусчатке, серое, как его — Хенджина — костюм, не отутюженный (ни черта). Серое. Все вокруг серое. Хенджин, блять, ненавидит — серый цвет. Он трет глаза, потому что они болят, и так хочется закурить — прямо в кабинете, потому что по всему столу — бумаги, бумаги, бумаги, белые бумаги с этим чёрным текстом, такие же серые, как и все остальное. Графики, цифры, отчёты. Кабинет, жалюзи на вымытых окнах, прямые углы, неудобная мебель… Хенджин — ненавидит прямые углы. А ещё цифры и графики. Хенджин — пешком из мидтауна, пытаясь закурить — прямо под палящим дождём, потому что холод, Нью-Йорк, дурацкие (пятидесятые…) Повсюду — запах, благовоний, а может и травки, потому что черт знает что где, запах — затопленных дождем сухих листьев, невысохшей краски… Зажигалка пустая, кажется. И такая же серая, как и все остальное. Потому что в квартире — все такое же серое. Дурацкие (кое-как) помытые прозрачные бокалы, цветастые кружки, бокалы, которыми заставлен весь гребанный стол. Ярко-голубые тарелки, которые откуда-то притащил Минхо, испорченный ковёр на полу и шторы в полоску. Забитая пепельница, оттертый телефон на стене и грязные, ужаснейше грязные окна. На столе — свежие, изрядно измятые, газеты, журналы, и письма. На побитом Hotpoint (исключительно жизнью) кривая записка, а на подоконнике — недоеденный сендвич. Дурацкая серость.

Буду сегодня поздно

Выступление в клубе в 23:10

Приходи

Надо купить сигарет

На столе — помятая платёжка за телефон, и Хенджин — устало вздыхает. Потому что дурацкие, дурацкие оплачиваемые звонки — Хенджин знает, откуда. В следующий раз он заставит Минхо платить — за этот дурацкий телефон. Но в холодильнике — ещё пара бутылок пива, а Минхо — опять же — вернётся не раньше утра. А Хенджин — вряд ли захочет куда-то идти, и Минхо знает. Минхо знает, потому что вокруг — все цветное, дурацкие цветные пальто, светящиеся барные вывески, платья в цветочек, горошек и клетку, кринолины, корсеты, подъюбники… Хенджин правда — окей, серьезно, да — правда, он любит моду, и сам — вообще-то — продает эти твидовые дорогие жакеты. Просто все — абсолютно, постоянно, невыносимо — душит. Бесит. Не отпускает. Все сплошной серой массой, которая не пропадает ни на секунду, зато затапливает — всю, мать её, кухню. И он — не выдерживает, сдирает с шеи удушающий галстук — такой же блять серый, как и дурацкий костюм, бросает пиджак — черт пойми где, и через низкое окно — на пожарную лестницу. Спускаясь на пару ступеней, чтобы в нишу — на кирпичный откос, где дождь едва-едва задевает аккуратную кладку. Дождь не перестает уже неделю, а кажется — месяц. И Хенджин, вообще-то, любит сам — дождь. Но все вокруг серое, и хочется — на секунду, хотя бы немножко… Чтобы ослепило — и прямо в глаза, этим жёлтым, и тёплым, и ярким, до головной боли и светобоязни. Увидеть, почувствовать, побывать… — Шоколадку за сигарету? Одновременно со стуком открывшегося настежь окна. Хенджин — на секунду — даже, блять, улыбается. Да, он умеет, вы не поверите, знает. И он мог бы даже — быть может — и пошутить. Потому что где преломление света, ньюйоркская радуга, когда настоящее, ослепительное солнце — с грохотом на металлическую лестницу из распахнутого настежь окна? У Феликса волосы мокрые, и рубашка домашняя — в клетку — чересчур мятая, но даже в ней и пижамных штанах — он как будто с рекламной обложки, точно такой же, как валяющаяся этажом выше — в стопке бумаг на столе. В руках — кофейная чашка, белоснежная, аккуратно — без отбитых углов. У Хенджина — этажом выше — целых, не битых чашек — не бывает. Он, не глядя, протягивает сигарету и лезет в карман — за зажигалкой. — Кофе? — В дождь? — Феликс падает прямо на металлические ступени напротив, сразу затягиваясь сигаретой, и протягивает кружку в ответ. — Скотч. Заварить вторую? Дождь в Нью-Йорке — даже не думает прекращаться, на столике у окна — коробка шоколада и скотч — из белоснежных кофейных чашек. Хенджин — курит прямо на подоконнике, сбросив лакированные ботинки куда-то под стол. У Феликса — красивая квартира. Красивая, потому что цветная. Голубые бледные стены, отдраенный пол. Вырезки из газет под магнитами на холодильнике, ярко-желтое кресло — у самого окна, с промокшими из-за дождя подушками, и босые ноги — на самом краю белоснежного кофейного столика. Феликс полулежит в кресле, откинув голову — прямо к окну, потому что не кури в моей квартире, я задолбаюсь проветривать. Хенджин — слышит, слышит и слушает. Поэтому рука с сигаретой — у самого края подоконника, ссыпая пепел — на металлические пролеты, возможно, кому-то на голову… — Ты знаешь, что моя жизнь невероятно скучная, Феликс. — Конечно. Ты же отметаешь любые попытки её разнообразить. Хенджин — знает. Знает и просто не может. Потому что не хочется — ничего. Возвращаться в бары, разговаривать со знакомыми людьми, пытаться продать — себя, свою работу, картины, выпить мартини со льдом. Сходить в галерею, на ужин, рабочую встречу… Хенджина — тошнит, он не хочет никого и никогда видеть. Не сейчас, возможно, и никогда. Потому что все вокруг — серое. Его измятая белоснежная рубашка, испорченный галстук и битые кружки. У Феликса — немножко светлее. Эти бледные синие шторы, полупустая гостиная — с единственным креслом и длинным диваном с искомканным пледом. Хенджин знает, что на кухне — ярко-оранжевый холодильник, широкое окно — куда-то во двор, а в спальне — нетронутая кровать, со сваленными прямо на ней аккуратнейшими рубашками. Наверное, надо бы заглянуть в прачечную. Такую же серую, как и все остальное. — Не хочу, Ликс. И Феликс знает. Знает, но как будто бы хочет — уменьшить вокруг эту серость. Как будто бы это возможно. Как будто бы Хенджин не пытался. — Мне отдали четыре билета на какой-то дурацкий спектакль, не хочешь составить компанию? Хенджин — не хочет. Но он ничего, совсем ничего, очень давно не хочет. Что он теряет? Кроме четырёх кружек бурбона. — Черт с тобой. Ещё пять часов — пять часов рабочего времени, а Хенджин уже — не вывозит, хочется забить на все нахер, закурить — да, прямо в кабинете, и вышвырнуть в мусорку эти дурацкие расчёты. Ещё пять часов рабочего времени. Но в квартире — ещё серее. Немытая посуда в раковине (они с Минхо оба работают, так бывает), пустой холодильник, бутылка бурбона… И пустой, едва-едва тронутый — хотя бы карандашом — холст посреди гребанной гостиной. Вся мусорка забита изрезанными бумагами, измятыми набросками и сплошной — рваниной. Туда не тянет так же, как и на работу. И что ему остаётся? Записка от Минхо (очередная, с холодильника) находится в кармане пиджака, и он называет таксисту адрес, кажется, чересчур сильно хлопая дверью. Хочется закурить — снова, прямо в такси, но тогда — его укачает от отвратительного запаха прямо в салоне. Но его впускают в бар — без очереди, потому что всемогущий Минхо, и даже находят для них двоих столик — в самом дальнем углу, и наконец-то — наконец-то, вместе с бокалом чего-то холодного — можно закурить. Минхо находится быстро — с пиджаком на плечах и в мятой рубашке, с перевязанной левой рукой и бокалом чего-то чересчур темного. — Где ты, блять… — Неудачно подрался вчера. И улыбается так по-своему, потому что он, блять, ну, Минхо. — Не заплатил за выпивку? — Пошутил про мужчин, не знающих, что такое ванная. — Это преступление против нации, я съезжаю от тебя. — Мы только за аренду заплатили, никуда ты не денешься. Ты один? Какой идиотский вопрос. Здесь хотя бы шумно, и у Хенджина даже получается — недолго не думать. На сцене кто-то кривовато поёт, Минхо без остановки что-то рассказывает рядом — про сплетни, работу, арендную плату… А потом — исчезает на сцене, и минут пятнадцать — шутит, без остановки, про свою руку, падение с лестницы (да, было такое), омлет на пиве вместо дурацкого молока (и такое было)… И на пару минут — Хенджину, даже, становится лучше. Или хотя бы так кажется. На часах — далеко за полночь, в стакане — нетронутый кофе, а на палитре — какие-то краски. Воротник рубашки заляпан каким-то красным, но все цвета — сливаются перед глазами. Сливаются в гребанный серый. Нетронутые кисти остаются грязными — в винном бокале. Минхо будит его утром, потому что меня отправляют во Флориду, в гребанную Флориду, я вернусь через неделю, умоляю, не сдохни, оставил тебе сендвич с пастрами, закажи ужин в китайской забегаловке через дорогу. Как будто Хенджин не вывезет — в одиночестве в целой квартире. В холодильнике — реально нет молока, одно единственное пиво, а кофе хочется разбавить хоть чем-то… Нетронутая турка, открытое пиво — и распахнутое на лестницу окно. Над Нью-Йорком по-прежнему тучи, и все серое — по дурацки, пока в окно — не стучат, и Феликс не заглядывает в комнату с ботинками и пиджаком прямо в руках. — Слушай, меня тащат на абсолютно отвратительный обед в компании абсолютно отвратительных богатых мужиков, не хочешь составить мне компанию? Хенджин, к сожалению, не умеет говорить Феликсу «нет». — Только выключу плиту. А то Минхо меня убеьт, когда вернётся из своего дурацкого Денвера. — Денвер не в Филадельфии. — Он и тебе сообщил? — Это же Минхо. Он всем сообщил. Обед серьезно такой же отвратительный, как и заказанное на него шампанское. Они не протягивают и часа, а потом Феликс просто хватает им по стакану разбавленного коньяка и прямо с ними — тащит его на улицу. Смотрит — по-своему так, светясь даже сейчас, после отвратительного обеда, в идеально отутюженном белом костюме, опрокидывая стакан сразу до дна. — Не откажешься от нормального обеда? И прячет стакан в карман своего клетчатого пальто. В кафе шумно, и пахнет отвратительным маслом. Хенджин даже переживает — за чужой белоснежный пиджак. Но суп — вкусный, красно-белая скатерть на столе чистая, а кофе — удивительно — сладкий. И Феликс трещит — без умолку, кажется, не обращая внимания на грязь, шум — и чуть не опрокинутый официанткой суп — на его белоснежность. По радио кто-то трещит про выборы, новости, фильмы, включает Фрэнка Синатру и Пегги Ли. Официантка подливает чересчур горячий кофе, перегибаясь к ним через соседний столик, и Хенджин замечает — что, черт, он смеётся. Впервые за долго, серьезно, за долго. А потом Феликс — со своей белизной, в идеальном, красивом, клетчатом пальто — прямо на улице — тянет из внутреннего кармана две бутылки нормального пива. — Стащил их с обеда, не против прогуляться? Хенджин с третьего раза — попадает ключом в скважину, и громко смеётся, на всю лестничную площадку, хоть и престарелая соседка точно придёт через пару часов — чтобы высказать ему за лишний шум в вечернее время для сна, и затаскивает Феликса с китайской едой в квартиру за собой. Они едят — прямо на полу, у пыльного телевизора — за вечерним шоу, допивая остатки бурбона — из принесенных Феликсом снизу кофейных кружек. Он провожает его — по-дурацки, чуть спотыкаясь — до его этажа по промокшей пожарной. У Феликса в руках — пиджак и кофейные чашки, и сам он — посреди грязного кирпича — чересчур светлый, со своей белизной, и… Они не успевают — поговорить. Потому что у Хенджина — оглушительно звонит гребанный телефон, и если он не доберётся до него через пару секунд… — Алло? — Платный звонок, будете принимать? И Хенджин только вздыхает. — А у меня есть выбор? Девушка-оператор — раздражённо вздыхает, потому что время — половина второго, а Хенджин — еле стоит, прислонившись плечом к косяку. Перед глазами — мутная тёмная квартира, потому что он ни на секунду не включал цвет, и шумный, весёлый голос на проводе: — Доброй ночи, Нью-Йорк! — Почти два часа ночи, Джисон. — Как будто вы спите в такое время. Минхо дома? — Твой парень во Флориде. — Оу, черт. А у тебя как дела? — Я плачу за звонок, Джисон, что тебе нужно? — Скучаю по вам. Так заебался преподавать по-французски. Хенджин — знает. Потому что Джисону предложили преподавать — полтора года назад, и, да, это любимый Джисона Париж. — Серьезно, и часто ты звонишь, потому что соскучился? Наверное, поэтому мы столько отваливаем за телефон. — Ты в хлам, Джинни. Отправил коробку, забери на неделе. И гудение — как будто у него в голове. Хенджин не сразу — вешает трубку. Пару секунд сжимает запутанный провод, и разворачивается, нашаривая выключатель в гостиной. Долго смотрит на пустой холст, пытаясь, как будто, избавиться — от преследующей черноты. И хватает со столика — винный бокал с засохшими кистями. Он не помнит — правда, не помнит на утро, как засыпает — в неудобном продавленом кресле, как просыпается, доедает недоеденную с Феликсом курицу, и снова — пишет, разводя вместо палитры — краски прямиком на разделочной, мать её, доске, о, Минхо убьёт его, если узнает — или найдёт на овощах синие пятна. Пишет, пишет — пока солнца из окна — не становится недостаточно, пока не даёт о себе знать — мигрень, ноющее плечо и — никотиновая зависимость. На улице — свежо, после прошедшего недавно дождя, и зажигалка — срабатывает не с первого раза. — Обмен за шоколадку ещё актуален? Хенджин — выдыхает куда-то на город, не поворачивая голову, и, черт, он весь, блять, в подсохшей масляной краске, и пальцы, которыми он держится за перила, окрашивают холодный парапет. — Прости, это последняя. И он наклоняется, сильнее сжимая пальцы на промокшем металле, выдыхая дым в приоткрытые губы. А Феликс — Феликс целует его в ответ, забирая из побелевших пальцев последнюю сигарету. — Значит — разделим, — шепотом, глазами в глаза. — Голоден? У Феликса в квартире пахнет дурацкими благовониями (нет, не сигаретами и не травой), потому что… он и сам не знает, почему. Потому что, ну, это Феликс, у него квартира — отдраенная, чистая — и по-дурацки светлая, и у него в квартире — они едят не на полу, а за столом — прямо на кухне, и Феликс готовит — самый вкусный кофе, который Хенджин только пил. У них нет сигарет, потому что Феликс не покупает, а у Хенджина — действительно последняя, и ему приходится вдыхать запах сандала, ладана и как будто — жасмина, а Феликс находит в шкафу — полбутылки сухого, и бокалы — красивые, подходящие — для вина, не для кофе. У Феликса сегодня — была какая-то съемка, от него пахнет приторными женскими духами, усталостью и теплом. От Хенджина — несёт сигаретами, краской и пылью, но Феликс, как будто, не обращает внимания — чокается полупустым бокалом и громко смеётся. Он как будто не чувствует — дешевое пиво, дурацкие Lucky Strike, испорченные кисти и серость, когда перегибается через стол, целуя в самые губы. Аккуратно пальцами скользит — прямо по скуле, и смотрит так, как будто Хенджин — какое-то сложное современное искусство, какая-то картина Ротко. Они целуются лениво — на кухне, допивая вино до конца. Хенджина, через каких-то семь с половиной часов, ждёт рабочая смена, а Феликса —какое-то интервью на гребанном радио. Хенджин — боится уходить. Из посветлевшей кухни, пахнущей маслом начатой (наконец-то) картины. Как будто бы завтра после дурацкой осточертевшей сцены — она снова вернётся. Дурацкая, туманная серость. Так страшно — обратно в туман, терять ощущение, терять вдохновение, терять чувство… Как будто живёшь. Он не поднимается к себе этой ночью, и утром — торопится, обжигаясь (как будто впервые) о подгоревшие тосты, пытаясь разгладить испачканную краской рубашку, пытаясь — отпустить. За графиками даже не хочется курить. Но в обед — он все-таки просит секретаршу раздобыть ему новенькую пачку сигарет. Просто на всякий случай. Вечером Хенджин включает в офисе радио. Во вторник Хенджин в разъезде, и вспоминает, зачем он работает вообще, забраковывая целую партию дурацких жилетов с криво пришитыми пуговицами. А в среду в обед — Феликс вырисовывается на пороге его туманного кабинета, и вытаскивает его на весь обеденный перерыв. В китайскую забегаловку напротив (Хенджин даже не знал, что она там есть), с отвратительным кофе и обжигающей китайской лапшой, и быстро (на все оставшие двадцать четыре минуты) вываливает все главные сплетни верхнего Вест-сайда. В четверг рано утром — Феликс будит его и впихивает в руки огромный горшок, потому что я приеду послезавтра, умоляю, не угробь мой гребанный фикус. Хенджин — немножечко в шоке. И, если честно, понятия не имеет, что делать с растениями. Его секретарша даже не удивляется, когда он сгружает горшок прямо на стол перед ней. В пятницу Хенджин покупает бутылку нормального вина. И новую кисть. Он не помнит, правда, не помнит, как приходит домой, выливает вина — себе в граненый стакан и выливает немного — прямо в дурацкий горшок, который он притащил сегодня обратно — из офиса, прямо пешком. Он не слышит, теряется, зажимает сигарету зубами, и пишет, продолжает убивать — дурацкую разделочную доску, пока не звонит телефон. Потому что — Платный звонок дл… И, о, ох уж этот Джисон, сплошная французская мечта… — Переводите уже, что тебе нужно? А Джисон — Джисон снова, звонит Минхо из Парижа. Звонит, пока его нет дома, и, перекрикивая шум на фоне: — Хенджин? Джинни, передай ему, что я приеду! Через неделю! Джинни, в Нью-Йорк, чертовы цифры на счётчике, я Приеду в Нью-Йорк! И Хенджин улыбается — невольно, сильнее сжимая повешенный телефон. Потому что Джисон — прописался в своём этом Париже, в квартире — с высоченными потолками, запахом выпечки с первого этажа, с преподаванием чего-то по искусству — в Сорбонне… И к картине вернуться — едва успевает, кажется, пару раз все-таки окуная кисть прямо в вино. Минхо — на пороге, втаскивая в квартиру пыльный дурацкий чемодан, и не прекращая говорить что-то про отвратительный номер в отеле, командировку, Флориду, завтраки и… — Джисон приедет. Через неделю. И Хенджин — давно не видел Минхо таким, блять, счастливым. Таким живым, с посеревшими пятнами под глазами, с пятнами виски на рукавах, таким же живым, как после последней поездки в Париж. И это немного — совсем, блять, мать ее, капельку… Его раздражает. Он рад, серьезно, искренне, правда… Но это — зависть, дебильная, гребанная, мать её — зависть. Потому что на секундочку — хочется. На секунду, на жалкую долю минуты, на миг, хоть немножко… И на секунду — как будто бы удаётся. Когда Минхо — сбегает на случайное выступление, сбегает, бросая Хенджину что-то про то, что он выглядит лучше, и что он вернётся до четырёх. Хенджину — как будто бы удаётся. Как будто бурбон — из отбитого бокала — вкуснее в разы, и краска на холсте держится лучше, и запах дождя из распахнутого настежь окна перебивает отвратительный запах… Его мягко перехватывают за запястье, заставляя опустить кисть и… — Все в порядке? А то дождь с потолка капает в мой гребанный кофе. И, блять, эти глаза. Ладони заляпаны краской, но он забывает об этом, аккуратно обхватывая прямо за шею, оставляя, кажется, маслянные следы на щеках, на рубашке… Феликс ладонями мягко по пальцам, и смотрит — удивлённо немного. — Творческий процесс? — Блять, да. На кухне находится парочка сигарет и даже новая зажигалка. У Хенджина на шее — пятна не краски, а Феликс, кажется, оторвал все пуговицы на своей белой рубашке. Минхо — как и обещал — возвращается к четырём, со списанной бутылкой шампанского и раздражающей радостью, блещущей, ну, серьезно, пиздец через край. Раннее утро субботы, у Феликса волосы спутаны, а Минхо, кажется, листает альбом из Парижа. Картина отвернута к стене, и её бы утром лаком покрыть. Когда он вспомнит, где новая банка. На улице — ноябрь, осенние ледяные дожди, но Хенджин — тащит Феликса на Кони-Айленд, в следующую же пятницу вечером, и он снова — в своём любимом клетчатом пальто с чем-то тяжёлым в карманах, и убирает с лица волосы постоянно, потому что ветер — ужасный, и Хенджину плевать, увидят ли их здесь, за углом какой-то покоцанной будки, целующихся как сумасшедших с двумя тлеющими сигаретами в длинных зловещих пальто. А утром в субботу дверь открывается непривично, словно кто-то подбирает — сколько же раз поворачивается ключ, и… Грохот — брошенного чемодана посреди коридора, и Джисон — вихрем по кухне, выхватывая бокал — битый — с бурбоном, новенькую сигарету и говоря, говоря, говоря… Хенджина как будто опрокидывают куда-то в детство, в университет, может, в шум — на длительных перерывах, с Джисоном — в мятом шерстяном пиджаке, говорящем о французском, литературе, какой-то, черт возьми, математике… Минхо — на пороге, с терпимой (немного) едой из ближайшей же забегаловки, и, о, черт, Хенджин оказался здесь так, блять, случайно. Потому что он сбегает обратно — этажом ниже, потому что Джисон, который так же, как в университете, когда в первый раз пришёл от Минхо, с этим счастьем волнами, распространяя вокруг себя это раздражающее счастье… Но даже смотреть на них — почти, правда, не бесит, как будто бы вовзращает — обратно в Париж. Он тоже — давно там, вообще-то, и не был. Хотел бы, может, когда-то вернуться. Окно в квартиру внизу открыто, и Хенджин приоткрывает его пошире — прямо ногой. На душе — остаётся, немного, серый тягучий туман. Но как будто бы в нем, на дождливой, затянутой серостью магистрали, находятся автомобильные яркие фары… И Феликс. Феликс на металлической лестнице, в светлой безрукавке и пижамных штанах, с его же — Хенджина — сигаретами, как будто бы десятиминутное солнце. В его идиотской дождливой и серой (может быть) жизни. В кафе (как всегда) шумно. Хенджин начинает вспоминать, что такое пятничные вечера, снимая пиджак — прямо по дороге к знакомому столику. Потому что рубашку в полоску не жалко, а белый, одолженный аккуратный пиджак — немножко сильнее. В самом углу, на протертых диванах, снова чересчур громко, и на красной скатерти — уже четыре кофейные чашки. Феликс громко рассказывает что-то про шоу, какую-то встречу, пока Джисон — по-французски — возмущенно ругается с кем-то за соседним столом, а Минхо — как будто — игнорирует их обоих, пытаясь доказать официантке, что лук в тыквенном супе — это лишнее, определённо лишнее… — Да ладно, работа тебя не угробила? — Я взял тебе кофе. — Я тебе сказал вынести эту гребанную картину куда-то, от неё лаком воняет и спать невозможно! Хенджин — так наигранно и свежо — вздыхает. И, наконец-то, смеётся. — Воу, серьезно, это просто пятничный вечер, как я мог пропустить столько за десять часов? И, возможно, в сером тоже — бывают другие цвета.