Нормальный

***

Чону нормальный. Ненормально то, что вокруг, а Чону нормальный. Да он вообще самый нормальный из всех нормальных, не то что эти. Но если он нормальный, почему тогда другие так не считают? Всё просто, они пытаются выставить себя в лучшем свете, закопав Чону где-то под ними, но он то знает, что они в любом случае неправы. Потому что Чону нормальный. Чону нормальный, потому что испытывает эмоции как нормальные люди, злится, боится, переживает, разочаровывается, завидует, презирает. Испытывать такие эмоции — нормально. Испытывать такие эмоции постоянно — всё ещё нормально, но эта нормальность теперь входит в определённый круг людей. А если есть такие люди, значит он не один, а значит они нормальные, а другие — нет. Чону всё ещё нормальный, нормальный, нормальный, а это грёбаное общежитие — вот, что по-настоящему ненормально. Юн в этом убедился. Но если злиться, ненавидеть, бояться и вредить — нормально, то получается, что это ненормальное общежитие делает его нормальным? Бред. Тут все ненормальные, Чону один адекватный, и все эти люди более чем ненормальные, а Чону нормальный. Он нормальный. Он нормальный. Это общежитие не может делать его нормальным, потому что оно ненормальное, а то, что он испытывает здесь нормальные эмоции… нормально. Или ненормально. Но Чону же нормальный, значит и это нормально. Но это общежитие… Он нормальный, когда слышит звуки с давно Богом забытого четвёртого этажа. Он нормальный, когда спит с ножом под подушкой. Он нормальный, когда проклинает весь этот мир всерьёз, и он остаётся нормальным, когда стоит на крыше Эдема и дышит свежим воздухом, чувствуя давление в висках из-за тяжёлого дня. Это нормально. А вот то, что сюда приходит человек, который тут самый ненормальный из всех ненормальных — ненормально. Чону даже спиной его присутствие ощущает, хоть и не оборачивается. Проницательный взгляд чёрных глаз невозможно не заметить, он остаётся под коркой мозга и сердца каждый раз, когда они встречаются глазами, забираясь и под кожу, и во все внутренности, и в разум. Захватывая. Чону заметил ещё одну ненормальную вещь, хотя куда ещё. Ненормальные не могут понимать нормальных, как и нормальные — ненормальных. Это противоречит всему вышесказанному. Но… Юн даже не хочет произносить этого вслух. Даже себе самому, вылить это в мысль, которая пронесётся мимо него так, что он оглянуться не успеет. Но сознание где-то в самой тёмной глубине говорит, что это то, что нужно признать. И тогда будет легче всем. Но почему тогда он единственный, кто понимает его? Ненормальные психи не могут понимать нормальных людей, это же логично. Настолько логично, что перестаёт быть логичным, а то, что нелогично, можно объяснить другим способом. Где не существует слов «нормальный» и «ненормальный». Где существует только «отдайся» и «пойми». — Не холодно? — холодный голос острым лезвием разрезает пространство между ними, принося настолько сильную боль, что хочется свернуться в комочек, но Чону даже ухом не шевелит. Смотрит вдаль, на огни большого города. И где-то там, на окраине, покоится вся ненормальность Чону. Ненормальные нормальных не понимают, поэтому все, кто Чону окружают, не могут и не хотят его по-настоящему понять. Не просто сказать «Я понимаю» или вообще «Ты бредишь», а правда понять, дать совет, чтобы Юн почувствовал, что он такой нормальный не один. Это объяснить можно. А вот почему Чону чувствует, будто его действительно понимают только рядом с ним, ненормальным, объяснить нельзя. Хотя нет, можно. Он просто умеет читать мысли. Да, точно, он умеет читать мысли, поэтому так чётко формулирует мысли Чону в предложения, которые сам тот сформулировать не может. Не то что предложения, а даже сами слова. И мысли остальных людей он читает как открытую книгу и понимает ровно так же, как его. Да, верно. Так проще. Хватит искать выходы попроще, столкнись с правдой лицом к лицу, слабак ты грёбаный. — Немного. — наконец отвечает Чону, опираясь голыми от локтей вниз руками на почти ржавые холодные перила, которые в ночном свете так не выглядели, обхватывая их ладонями. Смотреть на город в приглушённом блеске луны с ненормальным психопатом так нормально, что смеяться хочется. Рассмеяться сильно так, с кровью, чтобы вышла вся съеденная еда на обед и пиво на ужин, пока лёгкие не откажут. На плечи, скрытые под бежевой тканью рубашки, моментально опустилось что-то тяжёлое, и Юн сопротивляться не стал. Он не мог. Лишь поправил широкий пиджак поудобнее, хотя чужие руки уже итак это сделали, да закутался посильнее в ещё тёплую вещь, которая оседала на плечах. — А Вам? — ради приличия спросил Чону, голову всё ещё не поворачивая. Если повернёт — пути назад не будет. — Я всегда холодный. — Мунджо в одной белой хлопковой рубашке тоже смотрел вдаль, как ни странно, а не на человека рядом, хотя хотелось. Но не сейчас. На этом диалог подошёл к концу на время, и Чону, ощущая приятное тепло в районе плечей, не спешил убирать руки от холодных постаревших перил, хотя они были чуть ли не основным источником холода сейчас. Ветер, совсем не похожий на летний, дул в умеренном темпе, но всё равно заставлял мурашки бежать по нежной коже рук до затылка, отдавая в позвоночник. — Ты же понимаешь. — начал Чону, не контролируя себя. Сейчас он не контролирует вообще ничего, потому что рядом с ним тот, кто может контролировать его одним лишь взглядом. Чону бессилен. — Что? — это всё странно, странно, неправильно, ненормально. Но Чону же нормальный. То, что его окружает, ненормально. — Меня. — Мунджо особо не реагирует, лишь чувствует, как ветер треплет его чёрные, как смоль, волосы, и к Чону не поворачивается. Улыбка сама появляется на пухлых губах, но быстро пропадает, стоит ветру подуть сильнее, намекая на то, чтобы Со помалкивал. Не время. — То, что окружает тебя — ненормально, а ты — нормальный. — вот, вот оно! Это то, о чём Чону думает, значит он не один так считает! Но почему этот псих думает так же, как он? Не значит ли это, что… Чону такой же? Нет, они разные! Бред, бред, бред, просто бред. Чону будто током прошибло после этой фразы, и он невольно вздрогнул, поворачивая голову на рефлексах. Это было ошибкой. Ошибкой было связываться с этим человеком, ошибкой было переезжать сюда, ошибкой было связываться с Джиын, которая позвала его в Сеул, ошибкой было позволять Джэхо помочь ему. Всё это ошибка. От упоминания его уже, видимо, бывшей девушки и ненормального директора в груди скрутился тупой узел, который хотелось бы разорвать на куски, а ещё лучше — разорвать себе грудь голыми руками, чтобы никогда больше ничего не чувствовать. Ошибкой было идти в армию, ошибкой было помогать маме с братом, ошибкой было рождаться. Это всё они, они все виноваты, они сделали Чону таким. Чону больно. Настолько, что сердце может перестать биться, превратившись в холодный бесполезный орган, а соответственно Чону станет таким же. Холодным, бесполезным. Или он уже? Боль проходит от макушки до пяток, в груди ощущаясь тяжёлым огромным камнем, который давит, давит, давит, и Чону бы уйти от этого ощущения, но оно всё сдавливает его, не позволяя пошевелиться. Эта боль отражается на его лице в виде нахмуренных бровей, приоткрытого рта и суженных зрачков, которые приклеились к профилю лица напротив. Мунджо не смотрит, но всё видит. — Они тебя не понимают, потому что ты особенный, лапуля. Ты выше их. — слова Мунджо остаются в измученном сердце, и Чону не понимает, ранят ли они его ещё больше, или наоборот, позволяют ощутить себя понятым. Чону молчит, но говорит глазами многое, пока не сталкивается с чужим взглядом. Вот оно. То, что витает между ними, такое непостижимое, странное и неправильное, но нормальное. — Лапуля. — голос Мунджо звучит нежно, будто мазок кисти художника по будущему произведению искусства, и внутри у Чону скопилось столько всего, что, кажется, ещё чуть-чуть — и его разорвёт, он превратится в пыль, и останется от него только пепел. — Будь собой. Будь тем, кто ты есть, и я помогу тебе. Чону сглатывает, ощущая противный ком в горле, и отворачивается, надеясь, что глаза не начнёт щипать от слёз. Не собирался он плакать. Смотрит снова на ночной Сеул, на яркие огни, на то, как люди живут свою лучшую жизнь. Они счастливы. Там, внизу, ходят обычные люди, а здесь, наверху — те, чья судьба была определена заранее. Ощущение, что им суждено было встретиться. Ощущение, что Чону суждено было родиться таким. Вся агрессия и злость, которую Чону почти всю жизнь держал в глубине души под железным замком при переезде в это общежитие, а особенно при встрече с ним начала выливаться, но сначала были пара капель, потом — стаканы, вёдра, а теперь всё то ужасное, что накопилось, грозится выбраться наружу полностью разом. И Чону страшно. Страшно потерять контроль. Юн смотрит вдаль, и его накрывает такое огромное желание прекратить всё это, закрыться, сбежать, спрятаться, что он наклоняется, упираясь локтями в холодные перила, опускает голову, накрывает лицо ладонями и закрывает глаза, погружаясь в кромешную темноту. Может, его место именно там? Чону не видит, но прекрасно чувствует, что за ним наблюдают. Пиджак немного сползает с плеч, но чужие изящные и сильные руки быстро возвращают его на место, мягко поглаживая напряжённые плечи, которые ещё немного, и дрожать начнут. — Мы с тобой одинаковые. Я знаю, с этим трудно смириться, но поверь, если ты это сделаешь, твоя жизнь изменится, лапуля. — Мунджо руки не убирает, но и не поглаживает, слегка сдавливая плечи, и Чону чувствует, что осталось совсем немного. — Ты будешь жить так, как ты хочешь, Чону. Будешь говорить, что хочешь, делать, что хочешь, и никто, никто не вправе тебя останавливать. Я буду лишь поддерживать и находиться рядом, потому что знаю, что тебе это нужно. Ты станешь собой, лапуля. Я отгорожу тебя от мира, который ломает тебя, и ты будешь счастлив. — бинго. Когда уголки глаз предательски защипало, а изо рта вырвался рваный выдох, Чону подумал, что уже не сможет сдержать слёз. Что сейчас вся та злость, которая накопилась внутри за столько времени, выйдет наружу, а Чону останется лишь развести руки в стороны в недоумении и поддаться эмоциям. Что сейчас, на этой крыше проклятого общежития, в ночном свете луны, которая наблюдает за чужой болью, но бездействует, Чону взорвётся, а единственной поддержкой во всём мире, единственным спасательным кругом станет самый страшный и ужасный человек на Земле, но единственный, кто способен его понять. Чону разворачивают за плечи, но он не поднимает голову. Смотрит прямо в ворот чужой рубашки, а точнее — сквозь человека перед ним. Его глаза наверняка выглядят расфокусированными, а сам он помят не хуже себя же после бессонной ночи, полной кошмаров, но это неважно. Неважно, когда из груди Чону вдруг вырывается смешок. Глупый такой, странный, Мунджо сам на секунду недоумевает, чего это его лапуле резко стало весело, но быстро возвращает себе прежний вид, серьёзный, который под покровом ночи становится всё более опасным. Чону, возможно, не такой уж нормальный, когда вместо слёз, агрессии, пассивной, активной, неважно, вместо криков, громких всхлипов и разбитых костяшек он просто начинает смеяться. Сначала несколько смешков друг за другом, потом улыбка становится шире, глаза всё ещё прожигают ворот белоснежной рубашки, подчёркивающей широкие плечи, а после собственные плечи начинают подрагивать из-за смеха. Это так абсурдно, так глупо, так ненормально, но Чону смеётся, не пытаясь сдержаться. Смеётся, чуть ли не хватаясь за живот от смеха, лицо скоро треснет от улыбки и пойдёт по швам, а воздух из груди стремительно исчезает, заставляя прерываться на короткие вздохи, которых не хватает. Хотя, может Чону и не против умереть так. Он слишком устал, чтобы думать, какой будет его смерть. Он слишком устал, чтобы просто думать. В глазах искрится нездоровый, но такой правильный, нормальный огонёк, и Мунджо кажется, что он уже где-то это видел. Точно. В зеркале. В его чёрных, бездонных глазах первоначально тоже горел такой огонь, когда его личность сформировалась и он начал действовать разумно, профессионально. Не совершая ошибок и не уступая никому и ничему. Позже этот огонёк немного угас, но окончательно прирос к глазам Мунджо, и он никогда больше не покидает его. И сейчас Со видит в глазах Чону точно такой же огонь, яркий, безумный, уставший. Как и его владелец, который на него не смотрит. Чону смеётся, ему настолько смешно, что хочется выплюнуть лёгкие, воздуха в которых всё ещё мало, а грудь сковывает неприятным чувством, но Чону всё равно. Возможно, он уже не такой нормальный, а возможно, он теперь нормальный, как Мунджо. Возможно тот тоже был всё это время нормальным, только чуть-чуть (совсем немного) другим. А Чону считал его ненормальным. Они похожи. Чону нормальный, а значит Мунджо тоже, но Мунджо нормальный в более широком диапазоне, а значит Чону тоже. Они же так похожи. Чону не знает, куда себя деть, куда засунуть трясущиеся и вечно поднимающиеся руки, и просто стоит столбом. И смеётся. Смеха так много, что Юн скоро действительно взорвётся, но всё вокруг, всё, что с ним происходило настолько глупое, что другой реакции быть не может. Злость могла вылиться во что угодно, в те же самые убийства, но вылилась во смех. И это его тоже забавляет. Разве не глупо? Чону вдруг притягивают вперёд, и он утыкается лбом в чужое плечо, потому что рост позволял только это. Крепкое, сильное плечо, на вид хрупкое, но Чону так не считает. Мунджо не хрупкий. Это его творения, скорее, хрупкие, но надёжные. А он может числить себя одним из них? Но он же не надёжный, разве что хрупкий. Но в правильных руках он станет и надёжным, и всем всем всем. А правильные руки сейчас обнимают его, прижимают к себе, пальцы вцепляются в кожу, а их владелец смотрит на ночные огни города, на чистое небо, усыпанное мириадами звёзд, изображающие рисунки, и на луну, которая всё ещё смотрит, но ничего не делает, пуская всё на самотёк. Чону всё ещё смеётся, но теперь смех приглушён тканью рубашки, которая успела помяться подо лбом Чону. Господи, как же это всё забавно. Все эти люди, которые думают, что занимают в этой жизни хоть какую-то должность помимо крыс со свалки, пытаются поставить себя выше Чону, который сейчас смеётся в руках самого дьявола. Вот это комедия, не так ли? Бёнмин, жирный извращённый урод, который пытается что-то Чону доказать, заикаясь и запинаясь на каждом слове и ничего из себя не представляя (серьёзно, это же так очевидно! Почему только Чону это понимает?) играет роль грязи под их ногами. Джэхо с лисьим хвостом, который вечно лезет к Чону в личную жизнь, пытается втоптать под себя и показать своё превосходство перед Джиын, к которой мы ещё вернёмся, на самом деле всего лишь мусор, который давно пора вынести, а то вонять будет. Противно вонять. Джиын, которой лишь бы на свои проблемы пожаловаться да с Джэхо лишний раз прокатиться, которая не умеет и не хочет слушать и слышать Чону, забрасывая его помидорами, которой плевать, но она ещё пытается строить из себя хоть что-то, не похожее на пыль, из-за которой нос чешется. Так и хочется чихнуть, а потом хорошенько прибраться, вымести всю пыль, грязь и вынести мусор, да жить счастливо. Это их счастье, нормальное. Они же все такие смешные, Чону так смешно наблюдать за их жалкими попытками встать на ноги, что на глазах уже появляются слёзы. То ли от обиды, то ли от тяжести в груди, которая не позволяет дышать, то ли от смеха, и так невыносимо выпускать всё это из себя, потому что это больно. Оно рвёт на части, и не собираясь проявлять жалость, и хоть в крепких объятиях того единственного тепло (а может, это всё его же пиджак. Или всё вместе. И как он ещё держится на Чону, который уже весь дрожит?), боль не утихла ни на шаг, и Чону хочет вырвать себе сердце, потому что, с какого перепугу оно смеет так сильно болеть? Чону не замечает, как начинает плакать. Нет, слёзы сами идут из его глаз, оставаясь на рубашке Мунджо, которая грозит пропитаться влагой, а вместо смеха Чону всхлипывает и снова смеётся, потому что, почему он так смешно плачет? — Тише, лапуля. Ты молодец. — Чону хочет спросить, с чего это он молодец, но сдерживается, концентрируясь на другом. Молодец, потому что выглядит, как сумасшедший, или потому что мысленно только что проклял всех, кто когда-то заставлял его злиться? Не забыв, конечно же, про жильцов общежития, которые не то что в мусора не годятся, которые даже песчинками не могут быть, что уж говорить о чём-то другом. Так весело. Чону не обнимает в ответ, всё так же стоя столбом, но теперь он чувствует себя ближе к чужому телу, в тепле, он чувствует себя нормальным. По-настоящему. Все эти переживания, насчёт работы, насчёт жилья, насчёт жильцов, которых Чону боялся поначалу, хотя теперь понимает, что это им стоит его бояться — вот, что Мунджо увидел в нём, наверняка, — опасения насчёт собственной жизни и долбаного Мунджо развеялись. Осталось только последнее вкупе с ощущением, что он может ему доверять. Только он может ему доверять. Только он. Только ему. Дышать настолько тяжело, что Чону теперь уже правда кажется, что он задохнётся. Он хватается за последние крупицы воздуха беспорядочно дрожащими пальцами, пытается втянуть его в себя, но с каждым вдохом рвано выдыхает через секунду, потому что больше не может. Смех стихает сам, когда Чону пытается восстановить дыхание, а от улыбки не остаётся ни следа. О недавней истерике или что похуже говорит лишь заплаканное лицо, красные глаза и чужая рубашка, которая в районе плеча вся пропиталась влагой. Мунджо слегка приподнимает его от себя, заглядывая в потемневшую радужку с расширенными зрачками, и, о чёрт, Чону же сейчас наверняка выглядит так ужасно. Он только что смеялся и плакал одновременно, рвано дышит, а лицо полностью красное, Юн уверен, и ему не стоит показываться Мунджо сейчас, ведь… Мунджо хочется соответствовать. — Ты безумно красивый, лапуля. — но сам Мунджо так не считает. Он дожидается, пока лапуля поднимет на него свой взгляд и бережно проводит по чужой щеке большим пальцем, собирая последнюю одинокую слезу. Последнюю. Потому что Мунджо больше не позволит Чону плакать. Его лапуля должен расцветать, сиять, а не разбиваться вдребезги. Чону мирится с тем, что ему придётся смотреть Мунджо в глаза в таком состоянии, и быстро находит в чужих радужках что-то очень странное. Как же это… Нежность? Мунджо смотрит так бережно, нежно, как никогда не смотрел, оберегая одним своим взглядом, и Чону снова хочется расплакаться, чего он делать не будет, потому что из него выжали все соки, ведь… Кто и когда последний раз смотрел на него вот так? Чону не вспомнит. Наверное, мама в детстве, когда Чону, например, приносил хорошие оценки из школы. Знал ли кто-то из них тогда, как сложится его судьба сейчас? — Мунджо… — голос дрогнул, Господи помилуй, Чону уже собирается прокашляться, как чувствует, что то ли снова может дышать полной грудью, то ли наоборот, дыхание перекрывает вообще, потому что Мунджо наклоняется, обхватывает его лицо ладонями и накрывает чужие губы своими мягким движением. Чону правда не может понять, то ли его сердце в очередной раз треснуло, то ли все и мелкие, и большие, значительные трещины заклеили одним большим пластырем с медвежонком, потому что пухлые губы на своих ощущаются так чертовски приятно, и Чону забывает, что такое шевелиться вообще. Только когда Мунджо отстраняется, оставляет быстрый поцелуй на губах и заглядывает в чужие глаза, Чону понимает, что тоже хочет ответить. Он не просто хочет, он имеет полное право, поэтому подаётся вперёд, сокращая до смешного маленькое (спасибо, Чону хватило, он не будет смеяться ближайшие сто лет, отныне он серьёзный молодой человек) расстояние между ними, прижимаясь своими покусанными губами к чужим, пухлым и мягким, которые хочется целоватьцеловатьцеловать, забыться и целоватьцеловатьцеловать. От Мунджо сейчас исходит такая нежность, которую он полностью выливает в поцелуй, сминая, покусывая, облизывая (и когда он только успел добавить язык?), и Чону никогда бы не подумал, что психопаты умеют целоваться вот так. Он никогда бы не подумал, что они вообще знают о существовании слова нежность, но он и сам ведь еле вспомнил, как это называется. Иронично? Нет, потому что Чону, возможно, тоже психопат, но он другой. Есть психопаты обыкновенные, а есть подвид — психопаты нормальные. Так вот, они представляют собой именно этот подвид. Психопаты нормальные. Чону хватается руками за чужие плечи, вжимаясь в них пальцами, будто они — единственное, что сейчас помогает ему держаться на плаву, ведь если бы не Мунджо — Юн давно бы свалился с ног. Чужое дыхание так близко, что сводит с ума, Чону буквально чувствует, как тот еле держится, чтобы не сорваться. Не хочет портить редкий момент нежности. Чону отстраняется, когда нехватка воздуха даёт о себе знать, но Мунджо всё ещё держит его за лицо, обхватывая длинными изящными пальцами, и не планирует отодвигаться. — Лучше? — Чону коротко кивает на вопрос, и Мунджо ещё раз прижимается губами к чужим, коротко чмокая, и выпрямляется, притягивая Чону к себе. В этот раз он тоже обнимает, сцепляя руки на талии, теперь уже щекой утыкаясь не в плечо, где ткань ещё не планирует высыхать, а куда-то под шею, туда, где можно почувствовать скачущий пульс. Хотелось бы ещё и сердце. Кажется, это называется любовью. Психопаты не умеют любить, а вот психопаты нормальные — очень даже.