Someday

Уилсону в моменте тяжело отличить сны от реальности. Он только и может, что засыпать в объятиях и просыпаться с холодными простынями. 

***

      — "Вам осталось всего ничего", — голос Формана набатом раздаётся в голове, подтверждая опасения. Ничего хорошего нигде и никогда таким образом не сообщалось.        — Что у меня?       — "Рак".       — О господи, — сипло выдыхает Уилсон, пряча посеревшее лицо в ладонях. Но и господь не поможет.       Момент упущен, у Джеймса считанные часы. Он смотрит в пустоту перед собой, не замечая, как Кадди ввозит инвалидное кресло. Кэмерон с Чейзом собирают его дипломы и статуэтки, складывая в потрёпанные временем коробки. Они бездонны, а наград так много, что происходящее похоже на цирк или фокус - потяни за верёвочку и она не скоро покажет свой конец.       А его конец уже предвиден.  Десятая...пятнадцатая...Бесформенные фигурки, покрытые золотым лаком и несущие в своих причудливых изгибах какой-то смысл всё продолжают с шумом и стуком падать на дно, бесконечно тянущееся, вязкое. Эмбер завершает всеобщую возню хлопком тяжёлых папок о стол. Предательство сродни чуду, но винить её он никак не может. Уилсон не успел и малой части запланированного, у него расписана каждая минута наперёд. Не надышался, не оббежал земной шар в поисках приключений и пляжного отдыха, а его уже кладут в гроб. Он даже не создал семью. Ни с кем.       Умирать больно и страшно. Уилсон не хочет быть один.        — Хаус? — он не понял, было ли сказаное вслух - никто не повернул и головы в его направление.        — Где Хаус, ребята? — но снова тишина. Давящая, нагнетающая и вместе с тем до одури простая. Попавши в капкан из собственных страхов и предположений, Уилсон с трудом пробует позвать коллег вновь, ощущая будто с треском гробовой тишины и застывших фигур он заставит действовать нечто, притворившееся в тени. Нечто, стремительно отбирающее его время:       — Чейз? Тауб? Где он?        — Ушёл на кухню, — мягко отвечает Кэммерон, пытаясь пересадить Джеймса на кушетку.       — Его тут не было. Он не сидел рядом.       — Ушёл, — подоспевает к бунтующему Кадди, сверкая понимающей улыбкой. Всё так неправдоподобно, так фальшиво, что нутро хочет вывернутся наизнанку, а тревога затапливает душу. Уилсон не слушает настойчивых уговоров, он срывается с места, откидывая растворяющиеся в пространстве фигуры коллег. Пульс превышает мыслимые нормы, с сердцем грохоча то в глотке, то проваливаясь в пятки. У него ноет нога и голова, следом сразу руки и всё переходит в сжимающее чувство вины горло, перерастающее в ощутимую удушливую резь.       Плохо, невыносимо плохо, но и останавливаться нельзя.        Кто ещё кого оставил?       — Хаус. Хаус! — отчаянно кличет друга Уилсон, облокачиваясь о трость. Он бежит и вместе с тем хромает, его мышцы разрываются от боли. Коридор длинный, испещрённый когтистыми рубцами, омываемый холодный светом и гулкой тишиной, отдающей в ушах. Такие коридоры в психбольницах, тюрьмах, бесконечных ночных кошмарах, но не в его родном госпитале Принстон-Плейнсборо.       — "Уилсон!" — хор преследовательских голосов то нагоняет, то отдаляется, но всегда бьёт точно в спину. Кэммерон, Кадди, Форман, Чейз, Тауб, Эмбер. Даже чёртова Стэйси Уорнер, своим существованием явно не предвещающая лёгкую смерть и безболезненное расставание. Пространство начинает вилять, заходиться спиралью, сбивая отчаянного путника. Кружиться голова, рябит в глазах и выписывает пируэты сознание. У Джеймса каждая секунда на счету, каждый вздох фатальный и последний, ему бы просто свидеться с дурацким диагностом, вечно едким и саркастичным.        Быстрее, быстрее.       — Грег! — кричит мужчина, отбрасывая надоедливый костыль, до того приклеенный к нему намертво. Тело совершает один летящий шаг и лёгкие разрывает на тысячу мелких осколков, в груди лопается, а рот заполняется привкусом железа. Звучит похоронный марш; Уилсона выбрасывает в пустоту.

***

      — Грег, Грег!        — Спокойно, — раздаётся над ухом хрипящий бубнёж, размеренно обретая громкость и силу с каждым последующим словом. — Раз ты повторяешь моё имя, но признаков экстаза на твоём лице я не вижу, делаю вывод. У тебя что, кошмар?       До того загнанно дышащий Уилсон распахивает глаза, медленно смаргивая видение. Неприятная мокрота - предвестник слёз - еле как убирается, промакиваясь об одеяло. На него, смягчённые темнотой и оттого обрётшие особую глубину, в ответ смотрят голубые. Столь пронзительные при тёплом дневном свете, они отливают серебром, напоминая игру бликов на морской глади где-то в южных краях. Ледышки, целые айсберги что по-натуре, что по-виду, но для Уилсона успокаивающий прибой с россыпью пены, омывающей тонкую песчаную глубину радужки.       — Слава богу, — выдыхает он, поправляя затёкшую под подушкой руку и криво улыбается.        — Очень весело всякий раз говорить господу спасибо за то, что я рядом.        — Твою мать я уже благодарил, — мягко замечает Уилсон, продолжая избегать пронзительного сканирования и поправляет на них одеяло. — И давно ты тут?       — В моей квартире с двухтысячных, — и, как бы не замечая укоризны, промелькнувшей на лице Джеймса, продолжает, нудно и безо всякого интереса, — А если ты про спальню, то часа как два. Дремал и видел джунгли. Вообще Африка хороша, но не когда под боком начинает вертеться бревно.       — Так поздно? Что с пациенткой?       — Как квотерберк в отключке после тяжёлого матча. Я просто проверял. И прыснул ей кое-что, — без чётких обозначений намекнул на недавно закупленный и тестируемый препарат.        — А команда?       Они лежали друг к другу полубоком, почти не касаясь коленями. Маленькая, но уютная кровать не давала просторно развалиться, свешивая со всех сторон ноги и руки, но действовала как магнит для спящих. Оба непременно теснились под боком друг друга. Уилсон уже не дышал так рвано, как при пробуждении, задавал вопросы, пока появилась возможность - исследовал чужое лицо, перескакивая с нахмуренных бровей на поджимающиеся губы и недельную щетину. Хаус давно повернул голову в профиль, рассматривая пару старых трещин на потолке: квартира переносила всякую халатность и бедлам, устраиваемый саркастичным хозяином и соседями сверху.        Он позволял Джеймсу недолгую шалость - попытку увести разговор и отвлечься от преследовавших его страхов. Упрямство, с которым онколог никогда не владел, стоило появиться в зрительной зоне Хаусу и начать раздавать указания по поводу и без, сейчас действовало вовсю, отгоняя прочь любопытный нос диагноста. Но это продлиться не долго. Когда дело касалось его семьи Хаус докапывался до сути с особым рвением.        Уилсон был его семьёй.       — Ты не мог ввести его не поставив в известность остальных. Учти, в этот раз прикрыть твою задницу у меня врятли получиться.       — Они знают.        — Где подвох? — даже будучи ужасно сонным или наоборот перевозбуждённым, Уилсон не забывает о тревожности и сарказме. Жизнь с мужчиной по имени Грегори научила его быстрой адаптации ко всякому дерьму. Обычно оно следует после таких вот фраз.       — Они знают, на сколько это вообще возможно назвать знанием. Но не думаю, что ребята настолько некомпетентны врачи, чтобы спросонья давать своё согласие.       — Прости, в каком состоянии?!       — Ну да, я звонил им буквально ночью в не рабочее время. Часа три назад.       — Хаус! — возмущённо выдыхает Уилсон, не зная что лучше в таком случае предпринять - треснуть своевольного партнёра или написывать молибельные письма адвокатам. Перевсполошённый, он резко приподнимается, опираясь о мягкий матрас локтями и осуждающе всматривается в Хауса напротив. Внутри всё так и порывает вскочить босыми ногами на холодный пол, покинуть тёплое гнездо из вороха одеял и пройти в коридор, слушать бесконечно долгие гудки и разбираться полночи кто в чём виноват и отвественнен. Или просто позвонить Кадди, получить смачный как оплеуха выговор, хотя виноват не Уилсон вовсе. Бесстыдник напротив только примирительно похлопывает по ткани, призывая улечься обратно.        — Эй-эй, спокойней. Возможно никто не умрёт.       — Кадди убьёт тебя, — вымученно стонет Джеймс, представляя часовые головные боли на следующий день.       — Убьёт только если пойдут осложнения. И ты расскажешь. В ином случае побухтит и признает поражение. Может опять придумает пари с воздержанием от безрассудных решений.       — Ты не продержишься и часа.       — Ты слишком пессимистичен на этот счёт. Смею заметить - пари с парковкой я осилил.       — Я рационален.       — И где твой супружеский долг в виде неустанной поддержки и бескорыстной веры в меня?       — По моему у нас совершенно разные понятия супружеского долга.        Хаус никак не отвечает, просто поправляет подушку и хмыкает, лукаво улыбаясь, насколько это вообще удаётся разглядеть в возникшей темноте. Луна скрывается за наплывом мрачных туч и чёткие тени тускнеют - уличные фонари за окном в последнее время всё чаще выходят из строя. Вот и теперь кажется, что всё живое вымерло и мир погрузился в вечную спячку. У врачей она называется менее лирично и красиво, просто: смерть. Отсутствие причудливых образов на обоях и силуэтов проезжающих машин пробуждает в Уилсоне чувство беспомощности, навевает воспоминания о недавнем кошмаре. На мгновение ему кажется, что их глупые ночные пререкания это предлог для чего то большего и страшного. Что через секунду ему позвонят и сон повториться - не так дёшево и сумбурно, но слова в трубке будут чётким приговором всего его оставшегося времени. Его лихорадит от одной такой мысли и Джеймсу вдруг отчётливо кажется, что сон на самом деле продолжается, всё это симуляция и ничего не реально. И никогда не было.       Томительные секунды ожидания с дымчатой надеждой на то, что вся его теория и тревога - глупость "сивой кобылы" выражаясь языком Хауса. Но телефонная трель реальна. Она разрывает пространство и Уилсон крупно вздрагивает, не веря собственному несчастью. Благо Хаус наконец давит на плечо и переплетает пальцы с Уилсоном. Звонит у соседей за картонной стеной.       Совсем ослабев Джеймс валиться обратно, на этот раз сам тянется к мужчине кладя голову на плечо и придвигаясь ближе. Так, чтоб тело к телу и тепло с окутывающим запахом остаточного терпкого парфюма, вперемешку с гелем для душа. Хаус обнимает второй рукой, защищая и оберегая. Шершавый большой палец медленно вырисовывает круги по спине с россыпью родинок и в такт следует вторая рука, разминаю чужую ладонь. Хаус молчит, задевая своим дыханьем волосы на макушке. Остаётся только догадываться, о чём же он думает. Уилсон млеет.       — Мне снилось, что ты меня кинул.       В воцарившейся тишине признание звучит приглушённо и неуверенно. Джеймс ещё раз собирается с духом, продолжая свой рассказ:       — У меня обнаружился рак и вместо того, чтобы быть со мной рядом, ты исчез. Все остальные - там была и Кадди и твоя команда - все они так старались мне помочь. Но тебя рядом не было.       — Мозг - вещь интересная. С помощью сновидений обнажает наши потаённые страхи и желания, а также изощряет действительность прошедшего дня. Ты уверен, что это не твоя сегодняшняя пациентка тебя так шокировала?       — Вдруг однажды так случиться и тебя рядом не будет? Ты не можешь вечно оставаться со мной, — перебивает Уилсон, не давая удариться Хаусу в пространные объяснения.       — А ты не можешь видеть будущее. Никто.       — Я знаю, я просто…       — У меня есть свобода воли и выбора. И пока я в здравом уме - я остаюсь с тобой, — Хаус крепче сжимает объятия, позволяя Уилсону окончательно уткнуться носом в изгиб между плечом и шеей. — Потому что так решил. Ты не можешь предугадать или выбрать что-то за меня.        Он чувствует в Джеймсе на секунду возникшее сомнение и поскорее заканчивает: — И ты не принуждаешь.        Хаус смотрит вниз, в щенячьи, глубокие карие глаза, что всем своим видом напоминают ароматный кофе по утрам, что он так привык заваривать и продолжает:       — А ещё ты забываешь одну вещь. Я люблю тебя. Даже чёрствый хлеб умеет, да.       — Ты иногда такой мякиш, — успевает подколоть Джеймс.       — Теряю хватку, надо пойти пофлиртовать с какой нибудь горячей штучкой. Как думаешь, Кадди для этого подходит?       Джеймс расслаблено хмыкает, запечатывая признательность лёгким прикосновением губ в уголок чужой недо-улыбки и под нудные бормотания Хауса с каждым разом закрывает веки на подольше. В конце концов Уилсон может глубоко вздохнуть. Грегори Хаус настолько влюблён в него, что никогда не покинет.        И это радует.

***

Уилсону порой тяжело отличить сны от реальности. Он только и может, что засыпать с холодными простынями и просыпаться в тёплых объятиях.