never get enough

Маленькое багряное пятнышко осталось на бледной коже в том месте, где она соприкоснулась с губами. Он не сдерживает вздох, пока чуть выше, прямо посередине шеи, расползается метка больше и ярче. Наюта немного отстраняется, довольный своей работой: пятнышко с красными крапинками слишком хорошо легло на нежную кожу. Каната смотрит вперед и немного щурится. Дышит медленно, но прерывисто, пока чужие руки водят по грудной клетке, останавливаясь у сердца. Давят. Наюта наклоняется, чтобы сильнее прижаться к спине, и крепче обвивает его обмякшее тело. Как только взгляд следует за взглядом Канаты, он видит его — покрасневшего и взъерошенного, и себя — хитро улыбающегося и тесно прижимающегося к своему любимому брату. — Как тебе этот вид? Каната вздыхает, получая еще один поцелуй в шею. — Хорошо… Наюта открывает рот шире, выпуская зубы. Ему отвечают шипением, а на коже остаются соответствующие отметины. Он легко чмокает укус, намереваясь повторить это еще пару раз. — Можно сделать его еще лучше… — подышав на новый один укус, он лизнул его, не убирая язык, чтобы довести мокрую дорожку до уха. — Что бы ты ни придумал… — вздрагивает Каната. — …ты сделаешь это, — улыбается Наюта и оставляет нежный поцелуй за ухом. Именно поэтому несколькими минутами ранее его потащили в угол комнаты, к шкафу, где находился небольшой уголок, в котором они обычно вертятся у зеркала в полный рост, примеряя одежду. Каната податливо прильнул всем телом, когда его потащили в объятия, и так же податливо позволяет делать с собой все, что вздумается. Рука сползает вниз и приподнимает футболку, опускается на живот и поглаживает. Собственным телом Наюта чувствует как сильно Каната дрожит и ожидает чего-то большего, к тому же наблюдать за тем, чем они занимаются с помощью зеркала, нагревало лишь сильнее. Как только Каната блаженно прикрыл глаза, то руки мгновенно исчезли. С живота они переместились на его щеки. — Не смей отводить взгляд, — приказной тон приглушенно прозвучал у его уха, заставив вздрогнуть вновь. Он замер, найдя их отражение перед собой, и сердце пропустило удар от предвкушения. Это все было в духе Наюты, который слишком хорошо знал, что ему нужно. Придержав его голову еще какое-то время и убедившись, что Каната точно не будет больше вертеться, Наюта медленно обошел его, специально задев талию рукой, и приземлился на колени. Теперь Каната может видеть только его растрепанную макушку напротив своей нижней части тела, отчего в голове не остается ни одной приличной мысли — член настойчиво дергается в штанах. Их сиреневые глаза встречаются, когда он опускает голову. — Встань чуть боком, — ухмыляется Наюта, пока пальцы цепляются за резинку домашних штанов, чтобы опустить вместе с бельем. — И помни о моей просьбе. Он помнит. И не может возразить. Каната чувствует жар на щеках и ушах, когда взгляд улавливает сцену высвобождения его уже наполовину твердого органа. Казалось бы, его младший брат стоял на коленях перед ним не впервые, но увидев это со стороны, у Канаты все снизу неосознанно задергалось и растеклось во всех смыслах этого слова. Наюта это незамеченным не оставил, подарив ему довольную ухмылку, и высунул язык, чтоб без предупреждения скользнуть от основания до влажной от предэякулята головки. У Канаты срабатывает рефлекс, он тянет пальцы к мягким волосам, чтобы подтолкнуть ближе, но его руку грубо перехватывают. Канате остается только хныкать пока Наюта снова меняет позу, будто в спешке подразнить всеми и любыми способами, хотя он и так уже безумно возбужден и плавится от желания. Разум, затуманенный и вязкий, не сразу включается, когда его тянут вниз и прижимают к груди вновь. Он обнаружил себя сидящим между ног Наюты, раскрасневшимся и абсолютно голым в отражении их зеркала. Кто бы мог подумать, что эта штука, купленная Наютой много лет назад, станет еще одним инструментом разнообразия, но технически вся их суть, даже иллюзии фантом-металла, — это отражающая гладь. Чувство комфорта от взаимодействия с зеркалами вытесняло все смущение, вид их сплетенных тел будоражил и гонял кровь по телу быстрее и быстрее. Наюта облокотился на шкаф, ухмылка расползается по его лицу, а руки начинают медленно блуждать по телу Канаты, пока сосущее чувство в груди последнего вытесняло все остальные. Он мог видеть как тонкие пальцы останавливаются на его шее, поглаживая кадык и ключицы; мог видеть хитрое выражение на слишком красивом лице своего брата, который уж точно упивался и наслаждался его реакцией. Каната целенаправленно избегал взгляда на собственное лицо, но не мог не завороженно следить за розовым языком, ползущим по его шее прямо к уху. Укусив мочку, а затем вернувшись к посасыванию шеи и плеч, Наюта сильнее вжался в спину Канаты и переместил руки на бедра, чтобы раздвинуть как можно шире. У Канаты моментально перехватило дыхание, а давление другого тела со всех сторон стало только крепче, будто не давая ему сбежать. — Ты так возбужден, — довольно замечает Наюта, положив подбородок на искусанное и мокрое от слюны плечо. — Тебе нравится это положение, не так ли? Он чертовски прав, но Каната не признается вслух. Однако Наюте не нужны никакие признания, когда дрожь, довольное мычание и уже очень твердый член, выдавали его брата с потрохами. Поглаживая выступающие тазобедренные косточки и сжимая мягкую кожу на бедрах, он, кажется, совсем никуда не спешил, отчего у Канаты в глазах темнело от желания и нетерпения. Поддавшись назад, он потерся задом о заметное возбуждение Наюты, который отозвался стоном, смешанным со смешком, а затем резко врезался зубами в кожу на затылке. Наюте повезло, что прямо сейчас волосы Канаты собраны в очаровательный хвостик. — Что такое? — Хочу… — очередной поцелуй в шею выбивает из Канаты вздох, а слова теряются в нагретом воздухе комнаты. — Трахни меня. Наюта очень любит дразнить, но когда обычно немногословный и скрытный Каната начинает говорить с ним прямо… это действительно серьезный толчок, чтобы приступить к действию. Переместив руки под колени, Наюта немного двигает его вперед и укладывает на себя, чтобы положить раздвинутые ноги на собственные и открыть зеркалу (и им обоим) все самые сокровенные места Канаты. Который тут же заметался, не зная куда деть свой взгляд. — Советую понаблюдать за тем, как я буду приносить тебе удовольствие, — очень тихо говорит Наюта, пока возится со смазкой. Голос отзывается дрожью по телу, но Каната почти ничего не слышит, когда прохладный и липкий палец касается его входа, слегка надавливая. Бедра почти сразу неосознанно толкаются навстречу, но рука на его талии сжимается, чтобы удержать на месте. — Шшш, — Наюта кружит вокруг дырочки еще какое-то время, но, когда близнец собирается ругаться, входит внутрь. — Смотри, Каната. Отражение одного, двух и вскоре трех пальцев в его теле сбивало ритм биения сердца и дыхание, настолько развратно это выглядело, что с губ слетали всхлипы, чувства спутывались в тугой клубок, а тело желало большего, как и глаза. Ноги неосознанно задрожали, когда Наюта ускорился, задевая простату, пряча внутри фаланги, но ритмичные движения продлились недолго, и Каната, почти плача, сжался вокруг пальцев в последний раз прежде, чем ощутил пустоту. Они оба проследили за тем, как липкие пальцы покидают покрасневшую дырочку, а затем за смазкой, вытекшей на ягодицы следом. Каната сходил с ума и даже не пытался унять сердцебиение — его брат все равно не даст передохнуть. Он не против. Никогда не против. — Поможешь? — родной голос слегка рассеивает туман в голове. — Хочу, чтобы ты сделал это сам. Каната задыхается, но слова застревают в горле под руками, которые тянут его тело наверх, помогая оседлать бедра. Наюта ерзает, медленно скользя ладонью по талии вниз, направляя сильные импульсы по коже. Он сжимает ягодицы, пока ему в ответ пытаются что-то пропыхтеть, и толкается бедрами, напоминая о своем напряжении, с которым им обоим надо разобраться. — Блять… Наюта. Каната цепляет резинку штанов вместе с трусами и высвобождает заждавшийся член, сразу обхватывает основание, выбивая не первый, но очень сладкий, мелодичный стон Наюты. Он чувствует поглаживания на ягодицах, как их раздвигают, открывая взору растянутый анус, и не может не дрожать от осознания каким открытым и уязвимым его может видеть Наюта, а тот, в свою очередь, упивался доверием и собственническим чувством — Каната такой лишь для него. Каната льет безумно много смазки, просто не придает значения количеству, растирает по желанному члену, ощущая как пальцы на его заднице сдавливают плоть, намереваясь скорее опустить бедра ниже, почувствовать Наюту глубоко и близко. Как только влажная головка прислонилась ко входу, его резко потянули назад, заставив чуть сменить позу: теперь он снова полулежал на груди брата, на этот раз сверху, а не между ног. — Наю… — Если ты оторвешь взгляд, — табун мурашек пробегает от низкого, требовательного голоса. — Я тебе этого не прощу. Он не успевает даже обдумать эти жестокие слова. Он не успевает словить вообще ни одну мысль, потому что твердый и скользкий член уже проникает в его тело, растягивая внутренние стенки очень медленно, очень мучительно, но Каната понимал почему. Стеклянная поверхность отражала момент их соединения так четко и жарко, что колени тряслись от одного взгляда на исчезающий внутри тела член, и Каната действительно не мог оторваться — Наюте даже не стоило просить. Он был готов взорваться от этой картины сильнее, чем от ощущения всей длины в себе, а может, он сходил с ума от всего сразу — сейчас явно нет времени и сил об этом думать, он хочет только одного. — Двигайся, — вдоволь насмотревшись на точку их слияния, Каната скорее простанывает, чем нормально произносит единственную просьбу. — Забыл? — Наюта наклоняется и возвращает брата в их предыдущую позу. Всхлип слетает с его губ, когда член немного выскальзывает, пока Каната пытается удобнее поставить колени на пол. — Давай сам. Он бы возразил, если бы у него были силы. Опустив бедра, он вновь ощущает заполненность и давление на внутренности, а затем начинает набирать темп, опускаясь и поднимаясь настолько быстро, насколько может себе позволить в подобном положении. Выпрямив спину и вспомнив о зеркале, он, к сожалению, мог видеть лишь себя: стекающий по коже пот, растрепанные, но все еще завязанные в хвост волосы, покрасневшую кожу, усыпанную укусами и алыми засосами, распустившимися подобно цветам — сколько раз он просил не оставлять их на видном месте и столько же радовался, когда они появлялись именно там. — Каната, ты видишь? — выдыхает Наюта, сжав руки на его талии и прижавшись губами к позвоночнику, небрежно осыпая поцелуями. — Видишь… как ты прекрасен? У Канаты перехватывает дыхание, он смотрит на свое лицо, затуманенный взгляд, приоткрытые губы и все же зажмуривается, осознав, что хочет видеть сейчас не себя, а своего близнеца, который очень, очень подло спрятался за его спиной. Ему хочется пожаловаться, но в следующую секунду он перестает управлять собственным телом. Громкий стон смешивается со звуком шлепанья кожи о кожу, когда Наюта резким толчком врезается в простату, крепко сжимая его бедра. Взяв на себя инициативу, он безжалостно набирает темп, вбиваясь в задницу и задевая все самые чувствительные точки, отчего Каната задыхается в крике и больше не может держать свою спину прямо, а Наюта, воспользовавшись этим, становится на колени, обнимает его, прижимает и насаживает на свой член, сдавливая бедро и размазывая слюну по спине в попытках поцеловать. Каната находит его руку где-то в районе своей шеи, уже не в силах открыть свои потемневшие от удовольствия глаза, и сжимает в надежде притянуть и почувствовать его еще ближе. Наюта внезапно замедляется, трется слишком медленно, разнося вязкое чувство по телу, прижимается губами к плечу и убирает руку с бедра, чтобы освободить уже сильно растрепанные волосы Канаты. Резинка осторожно сползает, а мягкие волосы падают на плечи, Наюта вдыхает запах их общего шампуня и встречается взглядом со своей второй половинкой через гладкую поверхность зеркала. — Наюта, — выдыхает Каната и поворачивает голову, впервые увидев его лицо без посредничества. С разлившимся теплом внутри их губы соприкасаются и, пока языки вместе лениво скользят, Каната опускает бедра, продолжая двигаться, запутывается пальцами в волосах, заплетаясь в вязком наслаждении. Наюта что-то неразборчиво мычит, когда их губы разъединяются, облизывается и с новой силой вбивается в податливое тело Канаты, толкнув вперед, чтобы проникнуть настолько глубоко, насколько им это нужно, насколько они оба в этом нуждаются. Трясущиеся руки недолго удерживали тело Канаты, он рухнул, сдавшись под весом навалившегося сверху Наюты, но это неудобство было ничем по сравнению с ощущением внутри, когда горячий член скользил по его внутренним стенкам, когда он резкими, быстрыми движениями задевал простату, распространяя по телу дрожь, похожую на разряд тока. Отдавшись удовольствию, принимая своего близнеца, он чувствует, как внизу живота все скручивается, он надеется, что его немая просьба будет услышана, и это происходит, когда рука Наюты накрывает его ужасно мокрый член, размазывая жидкость сначала по головке, а затем по всей длине, двигаясь рвано, но так хорошо, что хотелось заплакать. Продолжая втягивать брата, чувствовать нежную влажную ладонь и тепло, обволакивающее спину, Каната превращался в один большой напряженный нерв, что может лишь умолять никогда не останавливаться. С каждым толчком тела трясутся и едва выдерживают, их члены пульсируют в желании скорее освободиться, но Наюта находит силы поднять взгляд, попав в собственную ловушку, чтобы встретиться с самой, блять, невероятной картиной, которую можно было увидеть, поэтому ему хватает всего пары жестких толчков, сопровождаемых слишком громкими хлюпающими звуками, чтобы, протяжно простонав, кончить внутрь дрожащего Канаты, который сам находился на грани и, почувствовав горячую сперму внутри, излился в руку Наюты с громким криком. Рухнув на пол, все, на что им хватило сил — прижаться друг к другу потными, липкими телами, размазав все телесные жидкости по коже. Грудь медленно поднималась и опускалась, пока они пытались успокоить дыхание, слушая внезапно наступившую тишину, разбавленную только их собственным дыханием. Нежность Наюты нежно распространялось и отпечатывалось на каждом сантиметре кожи, его шелковистые волосы щекотали щеку, и это было чем-то таким любимым и родным. — В следующий раз на кровати, — спустя время ворчит Каната, но все равно довольно улыбается, ощущая как по бедрам стекает признак принадлежности Наюте. — Согласен. Ему еще предстоит извиниться за саднящие колени.