Небо над нагорьем

      Происходящее не являлось для Артура Моргана чем-то настолько уж необычным — ощущать на себе пристальный взгляд чуть прищуренных глаз, внимательно его изучающих, — на сей раз, что радовало, без затаённой злобы неотъемлемо сопряжённой с обидой. В такие моменты — и этот не стал исключением — он предпочитал тихо усмехаться под нос, несомненно наслаждаясь реакцией на себя, и продолжал ведение дневника.       Артуру нравилось записывать произошедшее с ним в тот или иной момент (как-никак, несмотря на то, кем являлся, он был достаточно грамотен, облекая мысли в довольно недурственные предложения), как и то, во что постепенно превращалась его жизнь. Хорошего в ней определённо становилось мало — в последние месяцы особенно.       Рисовать Артуру нравилось тоже: лёгкие штрихи карандаша, рассеянной дымкой грифеля оседающие на шероховатой бумаге, успокаивали. Изображать что-то, привлёкшее внимание, занятие увлекательное — покосившийся домик в глуши, неясно кому принадлежавший, да и как вообще там оказавшийся, стоил того, чтобы его запечатлеть.       Артуру Моргану многое нравилось: притаившись с луком, охотиться, дабы разжиться шкурой лисы, отдав затем подороже скупщику меха, или рыбачить, тихонько насвистывая и поджидая момент подсечки добычи; читать газеты, продаваемые, как правило, веснушчатыми мальчишками со звонкими голосами, пересказывающими последние новости, или заводить новые интересные знакомства — большинство из тех, кто был Артуру знаком, ему тоже искренне нравились.       Артуру многое нравилось, но мало что он по-настоящему любил.       Негромкий щелчок револьвера, раздавшийся чуть позади сбоку, — хорошо хоть не направленного ему в голову — также являлся вещью довольно обыденной, но стоившей того, чтобы отвлечься. Артур обернулся, слегка приподняв бровь.       Да, Джону Марстону вот нравились револьверы. Артура же сильнее привлекали винтовки и карабины.       Джон, закончив прожигать Артура взглядом (Артур был уверен, что не убийственным), принялся за чистку любимого оружия, очевидно пытаясь чем-то занять себя, — откинув и прокрутив барабан, вывалил горсть патронов на ладонь, пересчитывая. Артур вернулся к дневнику, перелистывая страницу, — после освобождения из тюрьмы (как и избавления от неминуемой виселицы) Джон, как и Артур, тоже был довольно молчалив: правда, вряд ли по собственному желанию — в отличие от Артура.       Артур был благодарен Джону за молчание, пусть и не планируя этим нарочно отталкивать. Тишина была необходима.       Подумать было о чём.       Отведя взгляд от Джона, Артур устремил его вдаль — впереди под обрывом раскинулось укрытое прозрачной тканью неба в облаках, утопающее в зелени и деревьях, сверкающее чистыми водами протекающей реки и снежными вершинами гор на горизонте нагорье Подкова. Второй их лагерь (в череде остальных покинутых в спешке) после неудачного ограбления парома в Блэкуотере — дела, после которого всё, казалось, пошло не так: Пинкертоны, законники и смерть, вознамерившаяся, кажется, забрать с собой каждого из них. Артур больше не считал, скольких они потеряли.       Артуру нравилось приезжать сюда. Особенно когда хотелось поразмыслить о чём-то.       Джон, заявившийся следом спустя пару часов, нарушил уединение Артура — тот не то чтобы оказался против. Не теперь, во всяком случае. Присутствие Джона было потребностью, с которой Артур не собирался бороться.       Когда же это началось?.. Артур не знал.       — Джон, — проговорил Артур, ухмыльнувшись. Снова этот взгляд. Артур словно бы физически его ощущал. — Будь добр, перестань.       — Что? — Джон по одному вставлял патроны обратно в револьвер.       — Смотреть.       Джон, хмыкнув, не перестал.       Поначалу Джон пытался спрашивать — Артур пресекал это каждый раз; ему вовсе не нужно было, чтобы тот размышлял ещё и над его проблемами. От этого мало что изменится для него, однако многое изменится для Джона. Этого бы Артуру не хотелось.       — Ничего не случилось, Джон. Не забивай голову, — отмахивался он от расспросов. — Ничего, о чём бы тебе не было известно. Датч…       — Да, Датч… — сквозь зубы отвечал Джон, не удовлетворённый уходом от ответа, но всё же задумываясь над темой куда более насущной.       Ох, Датч…       Артур покачал головой, вспоминая основателя банды ван дер Линде — человека, собравшего однажды их всех вместе и заменившего им с Джоном отца. Ныне Артур едва ли мог сказать, что когда-то по-настоящему знал их лидера.       — Джентльмены. — Образ Датча, выходящего из палатки, предстал перед взором.       Образ Датча, служившего для них всех опорой; Датча, без которого, казалось, банда не могла существовать дальше; Датча, за которым Артур следовал беспрекословно.       Образ Датча, объясняющего план, пришедший ему в мысли за прослушиванием льющейся с шипением из граммофона мелодии; Датча, ведущего рукой приглашающе и лёгким кивком подзывающего Артура к себе.       Образ Датча, обещающего ещё одно последнее дело, ещё одно последнее ограбление — а после ожидающие каждого несметные богатства, западные земли, Таити и что-либо иное, взбредающее тому в голову.       — Мистер Морган, мистер Марстон… — говорил он, зажимая между пальцами кубинскую сигару, воодушевляя, заставляя Артура внимать каждому слову.       Датча, которого Артур знал раньше, больше не существовало. Того Датча, с которым он разговаривал утром, Артур не узнавал.       Возможно, считал теперь Артур, Джон правильно поступил, однажды просто исчезнув.       Тогда Артур посчитал это предательством.       Джон бросил Датча, подвергнув сомнению его идеалы, бросил Эбигейл — женщину, всем сердцем его любившую, бросил Джека, на что как отец не имел никакого права.       Бросил Артура.       Пожалуй, в глубине души в тот момент из-за этого Артур злился на Джона сильнее всего.       Артур перелистнул страницы дневника, отыскав записи об Эбигейл, — возможно, ему и правда стоило жениться на ней. Джон не заслуживал этой женщины.       Джон, считал Артур, наверное, и сам об этом знал.       Пролистав ещё парочку страниц, он нашёл записи о Джеке. Что ж, Артуру казалось, с пацаном он неплохо ладил — явно получше (вновь же) Джона.       Джон был дерьмовым отцом.       И Джону наверняка лучше всех известно об этом.       Артур не писал многого о том, что думал о возвращении Джона год спустя, — он был единственным, кто оказался тому не рад, и не чурался показывать своего отношения.       О, Артур умел быть невыносимым.       Он, внимая мольбе Эбигейл, направился Джону на помощь (в конце концов, он не мог иначе) — а затем с удовольствием комментировал шрамы, перечеркнувшие лицо Джона после встречи с волками, ловил колючий взгляд и распалялся сильнее. Джон заслуживал каждого язвительного слова, брошенного Артуром.       Впрочем, отсутствие вразумительной (и крайне необходимой) реакции со стороны Джона заводило Артура только сильнее. Не получая ни словесного, ни физического отпора в ответ, его настроение — зачастую всегда крайне отвратительное — переносилось и на членов банды: он приезжал в лагерь и раздражал каждого своим присутствием, оскорбляя любого, попавшегося на глаза (вероятно, он даже пнул Дядюшку — невыносимого пройдоху и пропойцу, — развалившегося у него на пути).       Сэди огрызалась в ответ, обещая ночью перерезать Артуру горло, если он не заткнётся, Карен и Мэри-Бет не стеснялись в выражениях, кои Артур и вовсе слышал впервые (так не ругались даже выпивохи в салунах), а Тилли уходила в слезах (за реакцию последней позже Артуру было стыдно, и он нашёл в себе силы извиниться). Ленни лишь удивлённо вскидывал брови, для Чарльза отвечать было выше его достоинства, а Мика хватался за револьвер. Остальные, наблюдая за происходящим, предпочитали при виде Артура развернуться и перейти на другую сторону, дабы не пересекаться (кроме мисс Гримшо, от которой он получил пощёчину, но по иному поводу).       Артур полагал, что на него донесут Датчу и тот остановит его, потому что сам он остановиться уже не мог.       Однако разрешил ситуацию Джон. Он, подойдя и с яростью взглянув на него, ударил Артура кулаком в лицо.       Пожалуй, думал Артур позднее, поднимаясь из лужи грязи, потирая ноющую челюсть и посмеиваясь тихо в отросшую бороду, в тот раз он действительно этого заслуживал.       Он был доволен полученной реакцией и наконец успокоился. Но до прощения было ещё очень далеко.       — Артур. — Время спустя Джон подходил к Артуру и пытался завести разговор. Артур не позволял.       — Марстон. — Артур отзывался ехидно, не отвлекаясь от лагерных дел: иногда он колол дрова или складывал поленья в небольшую стопку у всегда разожжённого костра, на коем Пирсон готовил овощное рагу, ибо, по мнению Артура, не умел ничего больше; иной раз носил воду или пересчитывал запасы провианта; загонял в загон кур или рассыпал для них зёрна — исход разговора был одинаков.       Артур не был готов.       — Артур, — настойчивей повторял Джон. Он пытался, действительно пытался — но Артур был неумолим в своей на него злости.       — Чего тебе, Марстон?       После возвращения Джон всегда обращался к Артуру по имени. Артур к Джону — никогда.       Джон выдыхал сквозь крепко сжатые зубы, окидывал исподлобья сумрачным взглядом и предлагал вместе совершить нападение на дилижанс. Или обнести почту. Или что-то ещё. И Артур неизменно соглашался — пополнение общака лагеря стояло превыше личных обид.       Артур никогда не признался бы, но, несмотря ни на что, ему нравилось проводить время с Джоном. Впрочем, демонстрировал он совершенно обратное. Артур язвил, пререкался и грубил. Джон же, бывало, вконец доведённый, тоже начинал горячиться (и тогда даже у Артура не выходило справиться с его саркастичностью), однако по большей части терпевший его поведение.       И всё же постепенно, день за днём, потеря за потерей Артур отпускал прошлое.       Так когда же это началось?.. Артур действительно не знал.       Однажды, взглянув украдкой на Джона и поймав ответный взгляд, Артур, усмехнувшись, просто кивнул ему — и поймал полуухмылку в ответ.       После этого ему определённо стало легче. Он снова начал называть Джона по имени.       Наверное, думал Артур, решая, стоило ли записывать об этом в дневник (определённо не стоило), всё началось тем знойным полуденным днём лета 1899-го.       Для Артура было чем-то обычным подолгу не появляться в лагере: сторонясь цивилизации — особенно промышленного Сэн-Дени с табачными фабриками, трамвайными путями и электричеством, — он оказывался от неё всё дальше, подбираясь поближе к лесам, с удивлением обнаружив, что увлечён собиранием женьшеня и шалфея, или горам, занимаясь охотой на гризли (что было не лучшей идеей — раны от когтей до сих пор до конца не зажили, а клыки размером с лезвие ножа едва не перегрызли шею). После для Артура убить его стало уже чем-то личным, и он позвал Сэди на помощь — естественно, она с энтузиазмом согласилась.       Его далеко не вынужденное одиночество скрашивала новоприобретённая — украденная — серая в яблоках лошадь, когда Артур, заглянув в Валентайн и приняв невероятно роскошную ванну, отправлялся куда-то дальше, проезжая мимо лесопилок и многочисленных коровьих пастбищ, не имея на своём пути какой-то определённой цели.       Выбирая имя для лошади, Артур ласково называл её девочкой, трепля по холке и подкармливая дикой морковью и зелёными яблоками, найденными аккурат у сожжённого ими поместья Брейтуэйтов в Лемойне.       — Яблочко, — было наконец решено, — тебе подойдёт имя Яблочко, — говорил он довольный.       Долгое время не останавливаясь на ночлег, одним утром Артур оказался вблизи озера О'Кригс-Ран; в паре миль расположилась хижина ветерана войны — Артур забыл его имя, — коему он как-то помог (для Артура это не было чем-то особенным — он не сделал бы ничего, что стало бы для него обременительным, — но тот оказался страшно ему благодарен). В любом случае Артур и правда планировал принять предложение порыбачить вместе, решив заглянуть, раз уж находился в этих краях.       И пока Яблочко, привязанная неподалёку, щипала траву, Артур укрылся в тени раскидистого дерева, присев и прислонившись к стволу. Солнце поднималось выше, и Артур дремал, надвинув на глаза шляпу.       Время, должно быть, близилось к полудню, когда Артур услышал фырканье не своей лошади поблизости: не О'Дрисколлы и не Мёрфи — здесь им точно нечего делать (да и когда последние посмели потревожить его, Артур убил всех до единого — кажется, их тогда было тринадцать головорезов); а на кого-то ещё Артур и вовсе не собирался обращать внимание.       Некто, привязав лошадь — жеребца, скорее всего, — рядом с его кобылкой, направлялся прямиком к Артуру. Что ж, поступь Джона Артур ни с чем бы не перепутал. Так или иначе, он не стал давать понять, что не спал.       Джон, похоже, говорить и не собирался: он присел рядом, и, конечно, Артур чувствовал на себе его взгляд. Это было по-своему успокаивающим — Артуру было вполне комфортно молчать вместе с Джоном.       Тогда это впервые произошло. Губы Джона на шее Артура.       Сухие и обветренные, совсем не такие, как у Элизы или Мэри, они горели на коже Артура пламенным ожогом.       Возможно, Джону было известно, что Артур не спал, а возможно, он рассчитывал не оказаться застигнутым за своими действиями — в любом случае Артур предпочитал не реагировать, и Джон, поднявшись и запрыгнув на жеребца, уехал.       На губах Артура расцвела язвительная ухмылка. Волки действительно сожрали у Джона остатки мозгов.       При следующей встрече в лагере Артур старательно делал вид, что ничего не произошло, — Джон поступал точно так же.       После им довелось оказаться наедине, вероятно, пару недель спустя: Артур развернул лагерь на берегу реки Дакота; он сидел у костра, пил чёрный кофе из жестяной кружки и рассматривал россыпь звёзд на полотне неба, развернувшегося над ним, — Артур практически слышал звон сверкающих созвездий.       Джон снова его нашёл. Артур, вылив остатки кофе в потрескивающее пламя, демонстративно забрался в палатку. Джон приглашения не дожидался.       — Проваливай, Марстон. — Артур был особенно не в духе, ранним утром сцепившись с Микой и уязвлённый, что Датч принял сторону Белла.       — Артур, есть разговор, насчёт…       — Неинтересно, — Артур прервал Джона взмахом руки.       Джон замолчал, превосходно различая оттенки настроения Артура, — и никуда не ушёл. Артур, едва слышно вздохнув, прикрыл глаза — пусть остаётся, если хочет.       Вероятно, это должно было когда-нибудь произойти.       Губы Джона на его губах.       Артур был прогрессивным. Так, во всяком случае, говорил Хозия — что бы это ни значило. Хозия говорил много умных слов, значения которых Артур не знал.       Артуру казалось невероятным везением, что, несмотря на образ жизни, далёкий от спокойного и безопасного, ему удалось дожить до тридцати шести. Хозия же с его посеребрёнными волосами и испещрённым глубокими морщинами лицом казался Артуру древним стариком. И всё же Артур был бы не прочь прожить столько же. Джону, естественно, Артур желал того же.       И да, Артур был прогрессивным. Он считал каждого в банде равным себе, проводил время с шумными женщинами, боровшимися за право голосовать, и тем странным парнем из Сэн-Дени, любившим наряжаться в женские платья. Чёрт возьми, тот тоже однажды поцеловал его.       Артур был прогрессивен настолько, что лишь кинул тому короткую угрозу, настоятельно попросив подобного не повторять. Куда больше же — от нелепости произошедшего — Артур развеселился.       С точки зрения всех, с кем доводилось пересекаться, Артур Морган слыл кем угодно (мнение почти каждого о нём в основном было нелицеприятным). Именно кем угодно Артур и являлся.       Однако Артур Морган точно никогда не был дураком.       Он прекрасно знал, что Джону от него было нужно, и дал ему это. Быть может, Артур нуждался в этом сильнее Джона.       Женщины Артура Моргана пахли духами и ромашковым мылом; от Джона несло по́том, порохом, дымом костра и табаком.       Руки женщин Артура Моргана были нежными и мягкими; рука Джона, расстегнувшая ремень и проведшая по его члену, была мозолистой и грубой.       Джон не был похож ни на что, с чем Артуру прежде доводилось иметь дело.       Но Артур хотел Джона Марстона.       Язык Джона, проводивший по венам на члене Артура, ему определённо нравился; нравилось пальцами крепко сжимать отросшие волосы Джона, направляя; нравилось ощущать его под собой и нравилось слышать учащённое, сбившееся дыхание и приглушённые, задушенные стоны.       Проведённая вместе ночь (пусть и разошлись они, разъехавшись по разные стороны, с видом столь отчуждённым, словно ничего между ними не случилось), естественно, последней не стала. Они покидали очередной лагерь раздельно — по заданию Датча ли или по просьбе кого-то из банды, — но неизменно находили друг друга.       Джон стал для Артура той же необходимостью, какой в равной мере был Артур для Джона.       Артур слегка улыбнулся собственным мыслям, оторвавшись от созерцания нагорья и кинув взгляд на сидевшего рядом Джона; наблюдал, как тот сосредоточенно смазывал револьвер. Здесь он мало чего мог бы тому посоветовать: когда Джон только появился в их банде, Артур обучил его всему, что знал сам, потому ухаживать за оружием Джон умел не хуже него.       Перелистнув дневник ещё на пару записей вперёд, Артур выудил вложенную между страниц фотографию; он не знал, кто её сделал, — просто нашёл её однажды, кем-то оставленную, на бочке у своей палатки в лагере Бивер-Холлоу.       Артур внимательно всмотрелся — на фотографии он и Джон сидели на ящиках у тлеющего костра; Артур, вероятно, что-то говорил, а Джон (он точно тогда тоже чистил револьвер), повернувшись к нему, слушал.       О чём они тогда говорили? Артур не помнил.       Так или иначе, после Артур всегда хранил фотографию в дневнике, как нечто ценное. Возможно, позже он отдаст её Джону. Как и дневник. Как и то немногое, что у него есть.       Не то чтобы Артур хотел, чтобы Джон его вспоминал (на самом деле хотел он совершенно обратного — чтобы Джон не вспоминал о нём никогда).       И всё же, в конце концов, так не могло продолжаться вечно — всё, что между ними происходило. И не то чтобы по желанию Артура. Из-за сложившихся обстоятельств (и в этом Артуру оставалось винить лишь себя самого) он как мог старался поступать правильно — пока ещё мог.       — Эй, Джон, — Артур пытался звучать беспечно, — помнишь, о чём мы говорили?       Джон, разумеется, помнил. В последнее время они говорили об этом всегда.       — Отвали, Морган, — пробурчал Джон.       — Ты должен. — На сей раз голос Артура звучал твёрдо. Он обязан быть уверен, что Джон до конца понимает — и принимает — то, что от него необходимо.       Артур старался поступать правильно и хотел, чтобы Джон выбрался из того дерьма, куда их завела жизнь во главе с Датчем.       — Знаю. — Джон нервно повёл плечом; убрал револьвер в кобуру, взглянув на Артура. — Я знаю.       — Ты уедешь, — повторил Артур то, что произносил не единожды. — Заберёшь деньги и уедешь с Эбигейл и Джеком. Они твоя семья, — добавил он, потому что в этом Артур не позволял себе сомневаться ни секунды. Это было тем, во что он верил.       — Ты тоже моя семья, Артур.       Артур рассмеялся. Джон удостоил Артура раздражённым взглядом. Он, достав пачку, щелчком вытащил сигарету; чиркнул спичкой о подошву сапога (тихонько звякнула шпора) и закурил, глубоко затянувшись крепким табаком.       Артуру тоже нравилось курить. А ещё собирать сигаретные карточки.       Он хотел было присоединиться к Джону, но согнулся от разрывающего лёгкие хриплого долгого кашля. Джон молчал; медленно затягивался, выдыхал дым и стряхивал пепел.       Наконец отдышавшись, Артур сплюнул кровь и утёр губы ладонью.       — Ты поедешь с нами, Артур. — Джон осматривал капли крови на траве нечитаемым взглядом.       Артур был благодарен каждому в лагере, кто имел достаточно такта не комментировать его состояние. Но куда сильнее Артур был благодарен за это Джону — разумеется, однажды догадавшемуся.       — Конечно, Джон, — ответил Артур. — Конечно.       Артур знал, что никуда не поедет. Джон тоже это знал.       Туберкулёз убивал Артура Моргана. Быстрее, чем ему того бы хотелось.       Вы хороший человек, мистер Морган. В последнее время Артур слишком часто слышал эти слова.       Артур старался поступать правильно. Но правда состояла в том, что Артур никогда не был хорошим человеком. Бо́льшую часть своей жизни он запугивал, избивал, грабил и убивал. А потому не заслуживал искупления парой добрых поступков. Для Джона же ещё не поздно было начать сначала.       Артур вспомнил последний разговор с сестрой Кальдерон.       — Наверное… я просто боюсь, — сказал он тогда. Впервые смог признаться не только кому-то, но и в первую очередь самому себе.       — Вам нечего бояться, мистер Морган. — Сестра Кальдерон смотрела на него с теплотой во взгляде. — Допустите мысль, что любовь существует… И пусть она диктует ваши поступки.       Артур любил Джона Марстона. И был готов сделать всё возможное для его искупления.