right person wrong time

      Дворец сиял как никогда раньше, хотя очень жаль, что эта невзрачная страна стала такой яркой лишь в своём конце. Языки пламени поднимались всё выше, доставая до балконов верхних спален. В крепости стоял монотонный вопль, иногда прерывающийся грохотом уже совсем не ясно чего: то ли очередной сарай, то ли дом с семьёй внутри.       Медленными шагами под напором рыцарского клинка босые ноги, выглядывающие из-под ночного платья, приближались с краю балкона. Молодой правитель всё ярче слышал крики и дребезжание горящих зданий, из-за чего рваный вздох вырвался сам по себе.       — Хонджун... — какой уже раз за эту ночь повторяет это имя таким печальным тоном? — Прошу тебя... Мы сможем прийти к соглашению.       Мужчина с мечом в руках, наставленного прямо в сердце, лишь крепче стиснул зубы и снова ничего не ответил.       Короля била дрожь, глаза блестели не только из-за искр, летящих от полыхающей под ним башней. Вспотевшие ладони сжимались до белых костяшек, губы дрожали от веса стольких вопросов к его возлюбленному. Или к главе революционеров.       — Хонджун... — слёзы уже не могли держаться в глазах и катились тонкими ручейками. — Только скажи, всего один вопрос, правда!.. Почему... зачем ты привязал меня к себе?       И это был самый страшный вопрос. Достаточно легко было бы объяснить основные проблемы простого народа, проколы реформ почившего короля, недостаток земли и продовольствия, но такой вопрос выбил из колеи решимости. Хонджун невольно поднял взгляд точно в тёмные ирисы глаз короля, которого так долго хотел свергнуть. И это были самые влюблённые глаза, и было правда жаль тушить их резким ударом меча.

***

      — В этот раз вы выбрали очень необычное место для встречи, — серая форма сидела плотно и в какой-то мере аккуратно, что совсем не вязалось с разрушенным городом на фоне. Но, если присмотреться, были видны и сжатые пальцы, и круги под глазами, и щетину на подбородке. — О чём вы хотели поговорить, генерал Ким?       Ветер не жалел спину генерала, стоявшего посреди вертолетной площадки. На не менее, возможно, даже более истощённом лице поджались губы, а глаза смотрели куда-то за спину главнокомандующего.       Все они устали, всем сейчас было тяжело. Каждый день погибали тысячи людей по всем причинам, ведомыми и неведомыми на войне. Простой народ мучал вопрос ресурсов, может кто-то задумывался о дальнейшей жизни. Но генерал Ким все месяцы войны задавал себе один и тот же вопрос: почему они это допустили?       Да, будет ещё тяжелее. Да, это неправильно. Но разве правильно быть таким мягким главнокомандующим, который всё пытался добиться чего-то переговорами? И пистолет медленно поднялся на уровень груди.       — Генерал... Хонджун, что ты?.. Хонджун не смог себя заставить сказать одними губами «прости». Выстрел.

***

      — Джун, я правда не справляюсь, — еле сдерживая всхлипы, держа дрожащими руками бумаги, Сонхва стоял у двери кабинета, в который только вошёл. — Я не могу... вся эта ответственность...       Хонджун правда устал. Очень сильно. Устал от объёма работы, устал проверять каждый отчёт, устал от этого наследника фирмы. Ему ведь дали наследство, о котором Ким не смел мечтать! Ему с детства все двери открыты, а его секретаря взяли с третьего раза, и то потому что удивились его настойчивости и желанию работать.       Хонджуна раздражало то, как Сонхва мог легко отказываться от благ своей семьи, вплоть до того, что скрывал её и должность перед, вроде как, любимым человеком. Говорил, что «я боюсь, что меня полюбят за деньги». Да когда деньги стали чем-то плохим в жизни? Повисло молчание, прерывающееся рваными вздохами. Хонджун поднял глаза на начальника как на что-то очень надоедливое, типа пищащей у соседа стиралки.       — И чего ты хочешь? — да, ещё он устал успокаивать и говорить, что всё будет хорошо.       Сонхва замер и, кажется, забыл как дышать. В его глазах сражались непонимание и шок из-за таких резких слов. Но Хонджун не хотел и дальше сдерживаться, он устал.       — Ты родился с золотой ложкой во рту, но ничего с ней не делаешь. Просто ешь то, что дают. Тебе не кажется несправедливым, что кто-то борется за твоё положение, а ты жалуешься на него, но боишься отдать... Да ты всего боишься, чёрт.       Бумаги выпали из рук Пака, из-за чего он почувствовал себя ещё более никчёмным.       — Ты даже не можешь ничего ответить. — Ким резко отодвинулся на кресле и быстрыми шагами устремился к выходу.       Они никогда не признают, как завидуют друг другу. И что не могут жить без друг друга.