Как в том видении

В голове было мутно. Энакин плохо слышал то, о чем переговаривались члены Совета. Оби-ваново плечо, ласково касающееся его собственного, создавало приятную иллюзию порядка. Энакин повернулся к нему, его взгляд встретили морщинки возле глаз Оби-вана, улыбающиеся ему. Оби-ван весь стоял какой-то солнечный, свет отражался им словно от стекла, так, что хотелось одновременно прищуриться и посмотреть ещё немного. Как смотрят на Солнце, слепящее глаза, но такое притягательное, что не могут оторвать взгляд. Энакин облизнул пересохшие губы. Солнце Оби-вана продолжало светить прямо на него, до бликов и темных пятен в глазах, но когда он увидел, как глаза Оби-вана мимолетным движением захватывают Энакиновы губы, вспышка света, Силы ослепила его. Губы столкнулись с губами Оби-вана в резком, почти просящем поцелуе. Энакин хватался за плащ Оби-вана, как тонущий хватается за спасательный круг, отчаянно, в страхе упустить. Шум голосов вокруг нарастал: магистр Йода что-то вредно бурчал себе под нос; Винду недовольно пыхтел; Ки-Ади-Мунди бормотал что-то о рамках приличия (кто бы говорил, у самого до смешного много детей по всей сарлакковой Галактике). Для Энакина все слилось в фоновую массу звуков, пространство сжалось до размеров расстояния между его телом и телом Оби-вана. Потому что Оби-ван ответил на его поцелуй, его руки зарылись в Энакиновы волосы, кудряшки полетели в стороны от мозолистых пальцев. Сложно было представить, как они будут выглядеть, когда если оторвутся друг от друга. Колени Энакина грозили подкоситься от опьяняющего счастья, которое нахлынуло на него, стоило запоздалой мысли осознанием прострелить его голову: Оби-ван тоже целует тебя, целует прямо перед всем Советом. Он криво улыбнулся и открыл глаза, чтобы посмотреть на Оби-вана. Оби-ван сидел на своем кресле, положив ногу на ногу, и смотрел на него обеспокоенно. Его глаза бегали от лица Энакина по его фигуре, выискивая что-то. Энакин поспешно выставил щиты, скрывая своё волнение. Дневные солнечные лучи рыбьим косяком плыли сквозь окна Храма и разбивались на стенах позади магистров, расползаясь неровными полосами. Краем уха Энакин услышал, как Винду рассказывает что-то об осаде Салукемая, и картина произошедшего начала складываться в его голове. Видение, это было видение. Либо Энакин просто перегрелся на солнце и получил тепловой удар. Оба варианта казались так себе, ведь это в любом случае означало, что он не целовал Оби-вана, а Оби-ван не целовал его. И если с первой частью Энакин вполне мог справиться, то со второй возникали трудности. Сложно было сказать, испытывал ли Оби-ван к нему те же чувства. Любил ли так же, как Энакин любит его. Но Сила же не могла просто так послать это видение? Неужели сама Сила хочет, чтобы они с Оби-ваном были вместе? Хотелось бы верить. В любом случае, Энакину стоило попытаться. Если Сила дает ему вызов, кто он такой, чтобы от этого вызова отказываться? Был ли какой-то глубокий смысл целоваться с Оби-ваном при полном составе Совета, Энакин не знал. Но это определенно было весело и против Кодекса. А, значит, идеально подходило ему. Он как раз размышлял о том, как вытащить соблазнительно сидящего Оби-вана с кресла, когда тот сам поднялся и встал рядом с Энакином. В этот самый момент Энакин был готов запеть — он не хвастался потрясающим музыкальным слухом и голосом, но счастье так переполняло его, что эти условности можно было опустить — а потом магистр Йода спустил его с небес на землю, отправив их со срочной миссией на Салукемай. Ах, да, война. Энакин едва успел вставить хоть слово: Оби-ван уже кланялся и собирался выходить из зала. Что ж, не стоило надеяться, что он прямо сейчас возьмет и поцелует его. Энакин поплелся за Оби-ваном в сторону покоев. Он подумает обо всем этом позже.       

      ***

Было сложно сосредоточиться на миссии, когда Оби-ван стоял рядом. Было в принципе сложно думать, когда Оби-ван стоял рядом, если быть до конца честными. Они с Коди обсуждали стратегию предстоящего боя — предполагалось, что Оби-ван будет прорывать блокаду в космосе вместе с флотом Республики, в то время как Энакин проскочит незамеченным с отрядами клонов и будет занимать позиции на поверхности планеты. Энакин смотрел на губы Оби-вана, по которым тот бездумно водил своим большим пальцем. Вся Сила Вселенной — сила воли Энакина так точно — сконцентрировалась на этом движении. Было невозможно думать о чем-то еще, кроме как о желании сплестись пальцами, конечностями и прижать Оби-вана к себе, опрокинуть его на голопроектор и зацеловывать все те места, которые раньше были Энакину недоступны. Возможно, стоило поднять щиты повыше, прежде чем размышлять, в каких позах целовать Оби-вана, стоящего на расстоянии вытянутой руки и способного перепрыгнуть эти щиты как хлипкий забор. Ну, Энакин обычно руководствовался эмоциями, а не разумом. Напряжение густым туманом разлилось вокруг Энакина, и Оби-ван посмотрел на него, задумчиво прикусив ноготь большого пальца. Честно, он вообще ни капельки не помогал. Сквозь шум в ушах Энакин едва услышал, как Оби-ван закончил разговор с Коди, и очнулся, когда рука Оби-вана коснулась его локтя, обжигая через слои туники. — Не уверен, что стоило брать тебя на эту миссию, — Энакин посмотрел на него осуждающе, и Оби-ван засмеялся защитно, сжимая локоть чуть сильнее, — Просто чувствую твое волнение в Силе. Ты сам не свой в последнее время. Энакин сглотнул, его глаза против воли метнулись к губам Оби-вана, а потом зацепились взглядом на прядке надо лбом, которая выбилась из идеальной укладки. Бездумно он поднял руку и поправил её, разглаживая морщинки на лбу Оби-вана. Тот резко втянул воздух носом, глаза беспорядочно забегали по лицу Энакина. Он опустил руку, оставив ее безвольно висеть. — Много думаю. «О том, как сильно хочу обнять тебя, прижаться лбом ко лбу, ощутить твое дыхание на своих губах», — хотелось ему сказать, но слова утонули где-то внутри. Легкая улыбка — Энакин про себя называл ее нежной, похожей на поле васильков с далекой планеты, где они когда-то проводили пикник, когда сражение было закончено, а корабль за ними еще не прибыл — появилась на губах Оби-вана, сделав его лет на пять сразу моложе, осветив мостик вокруг своим сиянием. Энакину подумалось, что тот сейчас скажет какую-то глупость. — Я рад, что ты стал делать это чаще, надеюсь, твои старания помогут нам сегодня. Ну, точно глупость. Захотелось треснуть Оби-вана легонько за его шутки, но еще сильнее захотелось сгрести его в объятия, до хруста костей, до сбившегося на двоих дыхания. Энакин лишь усмехнулся грустно, делая шаг назад. Сразу стало холоднее вокруг, словно их разделяли тысячи парсек, а не пара шагов. Оби-ван тоже сбросил напускную легкость, разом становясь серьезным. Корабль выходил из гиперпространства.       

***

Было жарко. Пот липкими длинными струями стекал по лицу Энакина и перекрывал обзор. Он в очередной раз провел рукой по лицу, смешивая грязь и пот в единую массу. Это не сильно помогло, но позволило хотя бы рассмотреть обстановку. Наступление шло неплохо. Пока их потери не превышали потери вражеских дроидов, Энакин был доволен. Если бы еще было не так жарко. Мгновенно вспоминались пески Татуина и палящие солнца, чьи лучи проникали глубоко под кожу, оседая излучением на костях, поджигая изнутри. Он бы сейчас предпочел сражаться в космосе на своем флагмане, в лучшем случае — в кабине своего истребителя. Пролетать сквозь вакуум, поражать точными ударами корабли сепаратистов. Бездумно он отразил еще с десяток бластерных зарядов, которые летели в него со стороны врага. Дроиды брали количеством, и хоть армия Республики успешно прорывалась сквозь них, это отнимало много сил. Сепаратисты играли на выносливости клонов и джедаев — в конце концов, дроидам кроме подзарядки ничего не было нужно. Казалось, количество дроидов росло в геометрической прогрессии — на каждого убитого появлялось два новых. Пальмовидные деревья разной высоты едва ли прикрывали от лучей салукемайского солнца — редкими кучками они располагались вдоль берега, на котором шло сражение. Энакин бросил взгляд на море, и непроизвольно перед глазами возникла картинка из прошлого: он с Оби-ваном и Асокой плескается в ясно-голубой воде, веснушки на обнаженной оби-вановой спине зеркалами отражают солнечные лучи прямо в глаза Энакину, заставляя щуриться по-лотокошачьи. Асока посылает брызги в его сторону, вызывая мурашки на плечах, а Энакин взгляда не может оторвать от Оби-вана, от его мокрой челки, прилипшей ко лбу рыжим сгустком. Он смотрит, как капельки воды стекают с его носа, бороды, как тонкие струйки катятся по ключице и груди, скрываясь под водой в завершающей гонке. В которой Энакин проигрывает, хоть и не является участником. В тот самый момент, когда он следит за очередной струйкой, огибающей сосок Оби-вана, он чувствует толчок в спину от Асоки, и этот сосок начинает стремительно приближаться к нему. Энакин едва успевает выставить руки вперед, которые, впрочем, не спасают его от столкновения с грудью Оби-вана. Волоски на ней щекочут нос, и Энакин фыркает в попытке избавиться от дискомфорта. Через секунду до мозга доходит, в каком положении он оказался, и Энакин медленно поднимает взгляд вверх. Ему или кажется, или солнце так поджарило Оби-вана, что его лицо теперь пунцовое. Пальцами он чувствует, как капельки воды стопорятся о кожу, и думает, что в этой гонке он немного сжульничал. Вспышка света перед глазами и боли в плече вернули Энакина в реальность. Кажется, он потерялся в своих фантазиях и пропустил выстрел в свою сторону. Ударной волной его отбросило на спину, волна боли медленно ползла от левого плеча по руке вниз, импульсами отдавая в мозг. Энакин почувствовал только, как затылок касается раскаленного песка, прежде чем его глаза закрылись, а шок от выстрела распространился по телу, и отключился.       

***

Гудение приборов было первым звуком, который услышал Энакин, когда сознание начало проясняться. В нос ударил запах лекарств, и по одному только запаху он догадался, что находится в Залах Исцеления. Раскрыть веки было сложнее, было ощущение, будто они приклеились к лицу и были способны лишь на мелкие подрагивания. В его левое плечо отдавало лёгкой пульсирующей болью, и он на пробу подвигал пальцами. «Не сломана», — мелькнуло в голове приятным осознанием. Сознание понемногу возвращалось к нему, и к шуму приборов прибавились два голоса. Первый принадлежал мастеру Че, а второй… Веки раскрылись, и Энакин инстинктивно подался вперёд корпусом, однако от резкого движения все тело прошибло дрожью с непривычки, и от незажившей раны тянулись волны боли. Голоса стихли, и Оби-ван бросился к нему, мягко кладя ладонь на грудь и толкая обратно на кушетку. — Видимо, твои тренировки по раздумьям не принесли плодов, — Оби-ван пытался казаться беспечным, но беспокойство в его голосе все же проскальзывало, и Энакина накрыло теплом от осознания, что Оби-ван все же переживал за него. — Мне далеко до вас в этом искусстве, мой мастер, — голос спросонья скрипел неприятно, и Энакин почувствовал, как его захлестывает жажда. Оби-ван протянул ему стакан с водой, и Энакин было потянулся к нему живой рукой, но боль снова электрическим током вызвала дрожь в его теле, и он беспомощно запрокинул голову назад. Снова вздрогнул, но уже не от боли в руке, а от прикосновения пальцев Оби-вана к своему подбородку — тот контролировал наклон головы Энакина, второй рукой держа стакан и помогая ему пить. Энакин с жадностью опустошил стакан, довольная улыбка блеснула между его зубов. — Итак, сколько меня не было? — хоть он только-только пришёл в сознание, находиться на месте спустя годы непрерывных сражений и постоянных перемещений было невыносимо. Казалось, что его отсутствие здорово пошатнуло баланс сил в войне, и дело было не в его высокой самооценке, а в трезвой оценке нынешнего положения — джедаев не хватало, Орден посылал рыцарей и падаванов во все уголки Галактики, разделяя учеников и учителей попросту потому, что их осталось мало, и каждый джедай на фронте был ценнее тысячи клонов. Ранение Энакина, возможно, было его самой большой ошибкой за последние годы, чувство вины перед долгом, перед самим собой накрыло его, словно цунами, и он начал захлебываться в самоненависти. Касание Оби-вана к его оголенному плечу выдернуло его из бездны отчаяния, в которую он успел загнать себя за считанные секунды, он повернул голову к Оби-вану, успев заметить, что мастер Че оставила их вдвоём. Оби-ван смотрел на него если не с жалостью, то с волнением точно. Пальцы, вероятно, автоматически, бессознательно гладили его плечо, посылая волны мурашек по всему телу. — В этом нет твоей вины, Энакин, — Оби-ван читал его словно открытую книгу, и Энакину было стыдно за то, что его эмоции лежали на поверхности — только протяни ладонь и почувствуешь, как холод пробирается вверх по руке к мозгу, щупальцами обвивает все тело, — Это была тяжёлая битва, и ты сделал все, что мог. — В том-то и дело, что я виноват, — он опустил голову, подбородком почти касаясь ключицы, кудри подпрыгнули вслед за ней, скрывая его нахмурившееся лицо — слишком задумался, слишком погрузился в себя, пропустил заряд от какой-то жестянки. Энакин почти заскулил, когда ладонь Оби-вана впуталась в его волосы, раскрывая завесу из кудрей и пальцами проходясь по щеке. Энакин повернул голову, чтобы смотреть прямо на Оби-вана, и его рука полностью легла на щеку, легко поглаживая её. Энакин прильнул к прикосновению, губы разомкнулись, выпуская выдох. — На войне случается всякое, твои клоны отлично справились и без своего генерала, — Энакин засмеялся, и Оби-ван непонимающе нахмурился, маленькая выемка появилась между его бровей. — Даже не знаю, воспринимать это как комплимент или как оскорбление, — Оби-ван невесело усмехнулся на это заявление и убрал руку, выпрямляясь. Энакину отчаянно стало не хватать его прикосновений. — Раз ты в состоянии острить, думаю, ты в порядке, — это была слабая манипуляция, но Энакин все равно дёрнулся, ведомый спиной отвернувшегося Оби-вана. — Думаю, все же небольшой жар у меня остался, — Оби-ван медленно развернулся, его выражение лица было сложно прочитать, но по подрагивающим уголкам губ Энакин решил, что тот сдерживает улыбку. Сам он ослепительно улыбнулся во весь рот, как довольный лотокот, которого похвалили за то, что он не расцарапал никого. Улыбка превратилась в сдавленный вздох, когда Оби-ван в один шаг снова оказался возле его койки и наклонился, губами касаясь лба, не в поцелуе, но в лёгком прикосновении. Энакин замер, пытаясь каждой частичкой тела запомнить каждую секунду этого момента. Оби-ван отстранился так же быстро, как и подошёл, он выглядел задумчивым, зубы методично прикусывали нижнюю губу, и Энакин сглотнул. — Я не целитель, но если у тебя и есть жар, то только внутри тебя, — Оби-ван покинул Залы Исцеления так быстро, что Энакин не успел вставить и слова. Осознание сказанного пришло секундой позже, и его прошиб холодный пот. Оби-ван только что назвал его горячим?       

***

Последние несколько дней Энакина встречал не больничный запах, а запах уюта, тепла, дома, Оби-вана. Каким-то джедайским чудом тот уговорил мастера Че отпустить Энакина под его, Оби-вана, наблюдение и не держать в Залах Исцеления. Теперь Энакин проводил большую часть дня в своей старой комнате в покоях Оби-вана. Когда они были учителем и учеником, они жили в одной квартирке, и Энакину было ностальгически приятно вернуться в свой старый дом, после того как он получил собственные покои напополам с Асокой. Он решил, что его падавану не повредит побыть в одиночестве, пока Энакин проходит реабилитацию. В любом случае она всегда могла прийти к ним и проведать своего мастера. Рука, туго обтянутая повязкой, все ещё болела — вывих ему вправили Оби-ван и Кикс, а ожог от бластера лишь покрылся тонкой корочкой после воздействия бакты, все же она не была всемогущей, и Энакин был вынужден торчать в Храме, пока в Галактике царит война. Он честно пытался провести это время с пользой, но с больной рукой потренироваться не выйдет, а медитации… лучше он ещё раз попадёт под бластерный огонь, чем сознательно будет медитировать. Перетащив с помощью Оби-вана некоторых из своих сломанных дроидов, Энакин с методичной осторожностью и своим максимальным терпением старался работать так, чтобы не тревожить повреждённую руку слишком сильно. Тоже своего рода медитация, только по-энакиновски. А ещё у него было время подумать. Слишком много времени, на самом деле. Все же в основном ему почти нечем было заняться, и он мог часами лежать на своей кровати и смотреть в небольшое окошко, в котором маленькие и большие транспортники, спидеры проносились по разноцветному небу Корусанта (он мог так долго лежать, что дневное голубое небо сменялось красно-оранжевыми всплесками, а после переходило в тёмные оттенки, оттеняющие непогасающие огни вечноживущей столицы). Он мечтал лететь среди них, лавировать между потоками машин, чувствовать, как воздух вокруг него свирепо ласкает лицо и тело. Так ощущалась свобода. В маленькой комнатке Храма он чувствовал себя птицей, запертой в клетке. Единственное, что сдерживало его от безумия — это постоянное присутствие Оби-вана рядом. Они стали чаще разговаривать — по сравнению с теми временами, когда находились в гуще сражения — и каждый раз, когда Оби-ван уходил на заседание Совета, что-то внутри Энакина тянулось вслед за ним. Видение стояло яркой картинкой перед глазами, и мельтешащий рядом Оби-ван совсем не помогал ему забыться. Наоборот, Энакин искал любой случай увязаться с Оби-ваном, провожал его до зала Совета, пытался зайти вместе с ним (безуспешно, ведь Винду всегда норовился пригвоздить его к выходу одним суровым взглядом). Оби-ван молчаливо принимал такой поворот событий, скорее всего решив, что Энакин просто мается от скуки, и ему нужно хоть в чем-то чувствовать себя нужным. Так и было. Отчасти. Как мог Энакин привести видение в реальность, если он даже не мог попасть в эту часть Храма? Казалось, Сила издевалась над ним, а он ничего не мог с этим сделать. Короткий стук в дверь прервал самоуничтожающий поток мыслей Энакина, и он ловко подскочил с кровати, чтобы открыть дверь. Оби-ван стоял на пороге с мазями и новым бинтом. Настало время перевязки. Это была любимая часть дня Энакина: Оби-ван сознательно приходил к нему в комнату и касался его тела (совсем неважным было бы уточнение, что он делал это по предписаниям мастера Че). Все его годы обучения джедайским искусствам вели к этому моменту. Каждый раз Энакин проявлял высшую степень терпения — ему нужно было дать награду, ведь стоило больших усилий не прерывать Оби-вана, чтобы использовать все те масла, что тот приносил, совершенно для других целей — и знай об этом Оби-ван, он бы непременно начал гордиться своим падаваном. Энакин забрался вместе с ногами на кровать и похлопал по матрасу рядом с собой. Выражение лица Оби-вана во время его визитов было каким-то отстраненным, словно мыслями он был совсем в другом месте. Хотя, может быть, Энакину просто казалось. Оби-ван положил все баночки на тумбе рядом с кроватью и тоже сел. Энакин в это время методично снимал свою домашнюю тунику. Оставшись в одних штанах, Энакин взглянул на Оби-вана, но тот старательно раскладывал баночки в одном ему известном порядке. Было бы совершенной глупостью предъявлять Оби-вану за отстраненность во время перевязки, и Энакин, к счастью, имел капли самоуважения и критического мышления, чтобы не опускаться до беспочвенных скандалов, но неопределённость в их с Оби-ваном отношениях — «отношения» было громким словом, но «что-то» между ними точно происходило, Энакин был уверен в этом — съедала его изнутри тревожным червем. Казалось, они ходили вокруг да около, и никто не решался сделать первый шаг, преодолеть границы, выстроенные годами совместной жизни в качестве учителя и падавана, и перейти на новый уровень взаимоотношений. Энакин знал, что именно это хочет сказать ему Сила — видение, посланное ему в зале Совета, было тому прямым подтверждением. Как попасть туда, было вопросом времени, так или иначе, он окажется перед Советом — самым сложным испытанием было дотерпеть до этого момента и не сцеловать с Оби-вана каждый сантиметр его кожи. Впрочем, Оби-ван прекрасно держал оборону и не подпускал Энакина слишком близко — делал он это осознанно или нет, было вопросом для более позднего размышления.        Мурашки от прохладного с непривычки воздуха разбежались по телу Энакина от раненого плеча, когда Оби-ван аккуратно снял повязку. Его пальцы выверенными движениями снимали пропитавшуюся мазями и лосьонами ткань, промакивали салфетку свежими лекарствами и прикладывали к месту ожога, заботливо касаясь не с целью сделать неприятно, а помочь, облегчить боль и ускорить заживление. Энакин с благоговением смотрел за работой Оби-вана и мечтал раздвоиться (или хотя бы иметь вторую пару глаз), чтобы одновременно рассматривать его руки и лицо, подмечать смену эмоций, мимолетные подрагивания мышц на переносице и следить за губами, изгибающимися в разных углах. За неимением других вариантов, он переключал свое внимание, стараясь избегать прямых контактов с глазами Оби-вана, казалось, когда они пересекались взглядами, сама Сила связывала их нитями, сквозь которые проходили электрические заряды, посылающие импульсы по всему телу, проникающие прямо в сердце, заставляющие биться его в два раза быстрее. Энакин одновременно и боялся этого и желал.        Настоящей пыткой было сидеть неподвижно в такой близости от чужого родного тела Оби-вана и не иметь возможности коснуться его в ответ, подарить ласку, просто бездумно, по велению сердца, касаться его лица, оглаживать скулы неловкими, скользящими движениями, пальцами чувствовать перекатывания мышц на руках, на груди, сидеть равно обнаженными и пожирать взглядом каждый открытый участок тела, желая запомнить каждую родинку, царапину, шрам, не заживший от бакты. Энакин сглотнул, его механическая ладонь против воли поднялась и сжала руку Оби-вана чуть выше плеча. Тот мгновенно убрал руки от его раны. — Прости, Энакин, я сделал тебе больно? — опомнившийся Энакин чуть было не одернул ладонь, но оставил её, успокаивающе поглаживая Оби-вана. Тот сидел с поднятой рукой, искренне раскаивающийся в ошибке, которую не совершал. У Энакина заныло в сердце от нежности. — Все хорошо, я лишь хотел коснуться тебя, — слова вырвались сами собой, и губы Оби-вана сложились в изумленном «О!», он опустил голову, и Энакин увидел, как смущенная улыбка проявляется на его губах. — Я благодарен за все, что ты делаешь для меня, — продолжил Энакин, Оби-ван поднял взгляд, в котором читалось неверие, улыбка продолжала цвести на губах, и Энакин поймал себя на мысли, что ему очень нравится смущающийся Оби-ван. — Я просто забочусь о тебе, — все же смог выдавить из себя Оби-ван, его голос был странно севшим, и Энакин отпустил его руку, чтобы потянуться к той, что все ещё держала в руке ткань с мазью. Он приложил её к своему ожогу, возможно, чуть сильнее, чем следовало, но он хотел чётко обозначить, что готов продолжить перевязку. Да, видеть потерянного Оби-вана позволило ему почувствовать мимолетное превосходство, но он не хотел, чтобы тот рядом с ним чувствовал себя не комфортно. Своим поступком он поставил точку в этой ситуации, и они вернулись к привычным ролям, сведя неловкость от интимного момента на нет. Оби-ван быстро собрался и как ни в чем не бывало продолжил перевязку, отвешивая колкости и шутки, и Энакин подхватил его в этой затее, ведь если так Оби-вану будет проще отпустить ситуацию, то Энакин поддержит его в этом.       

***

Когда с перевязкой было покончено, Энакин оделся и вновь вызвался проводить Оби-вана к залу Совета. Но в этот раз что-то было иначе. То было не стремление поскорее исполнить волю Силы и претворить видение в жизнь, а искреннее желание Энакина провести время с Оби-ваном. До этого он, конечно, тоже радовался лишней возможности побыть со своим учителем наедине, но сейчас это ощущалось по-другому. Может, дело было в том, что Энакин устал бегать за судьбой в надежде, что та обернется для него удачей, а может он стал относиться ко всему этому проще. В любом из этих случаев он неизбежно сближался с Оби-ваном, а значит, все были в выигрыше. Они неспешно двигались в сторону зала, негромко беседуя об отвлеченных мелочах. Пальцы их рук то и дело соприкасались друг с другом, что посылало по всему телу Энакина мурашки и приятные электрические импульсы. С губ Оби-вана не сползала легкая улыбка, он держался как обычно, но Энакин видел нежность в его глазах каждый раз, когда тот скашивал на него взгляд. Казалось, что-то между ними изменилось во время последней перевязки. Энакин надеялся, что в лучшую сторону, ведь ему отчаянно хотелось растопить сердце закрытого и вечно угрюмого учителя. Они остановились недалеко от двери в зал Совета, небольшая ниша с панорамными окнами не сильно скрывала их от других джедаев, но все же оставляла возможность побыть наедине, слегка вдали от привычной мягкотекущей повседневности Храма. Энакин каждый раз с невыносимой тоской и почти чувством потери чего-то важного отпускал Оби-вана на эти заседания; мысль, что члены Совета, более консервативные и категоричные в своих взглядах, промывают ему мозги всякими кодесками и прочими джедайскими постулатами, приводила его в дикий ужас. Но больше всего ему претило быть вдали от него на неопределённое количество времени. Ещё совсем недавно, в годы падаванства, Энакин часто засыпал в комнате Оби-вана, дожидаясь его после многочасовых собраний Совета. Он терпеливо сжимал подушку мастера, пытаясь удержать в голове мысль, что тот сейчас находится рядом, пусть и одним только запахом. Оби-ван никогда не прогонял его, и поутру Энакин обнаруживал себя заботливо укрытым пледом. Он, к своему сожалению, не знал, где Оби-ван проводил ночь, ему оставалось лишь тешиться надеждой, что на какой-то краткий миг они делили одну постель, даже если Оби-ван вставал с первыми лучами солнца и уходил на утреннюю медитацию.        Оби-ван, до этого момента стоявший молчаливой статуей, кажется, почувствовал его меланхолию, за секунды до сердечного приступа Энакин успел заметить блеск понимания и едва поднятые уголки губ. А потом тёплая рука Оби-вана опустилась на его щеку словно молот на наковальню, по крайней мере, на его сердце уж точно. Он стоял остолбеневший, не в силах что-либо сделать со своим дыханием, сердцем, чувствами так тем более. Отчаянное, почти жизненно необходимое желание поцеловать Оби-вана здесь и сейчас полностью заполнило его мысли.        Несмотря на колотящееся где-то в горле сердце, Энакин медленно, почти благоговейно и слегка неуклюже взял Оби-вана за руку — скорее как клешнями обхватил механическими пальцами его — и приблизился, уменьшая то условно безопасное расстояние между ними, когда ещё существовали какие-то границы. Их бессловесный диалог больше походил на танец, один из тех, которые он видел на приёмах сенаторов, куда их приглашали выслушивать почести за удачно проведённую миссию. Энакин едва смотрел на то, как кружатся по пустому огромному залу пары, все его внимание всегда было приковано к Оби-вану, обольстительно улыбающемуся сенатору. Его безупречная осанка, почти небрежно держащая бокал с нетронутым алкоголем рука, улыбка Переговорщика, в которой было искренности ровно столько, сколько приличия у Энакина на подобных мероприятиях.        Сейчас же Оби-ван улыбался только ему, только ему было позволено услышать тот изумленный полу-вздох, когда Энакин пальцами своей настоящей руки приподнял его лицо за подбородок. И пусть все это длилось жалкие мгновения, Энакин сохранил в своей памяти каждое. Он бы выжег их на сетчатке глаза своим световым мечом, будь у него такая возможность. Они стояли так, будто две скульптуры, запечатленные мастером в самый сокровенный момент их жизни.        Столько прикосновений к Оби-вану за раз, кажется, выбили из Энакина всю решительность. Они оба замерли, словно какая-то Сила — Йода, уже сидящий в зале Совета и развлекающийся в ожидании остальных магистров — удерживала их на краю бездны. То видение, ни на минуту не выходящее из головы Энакина, было маяком, ведущим его из тумана, и теперь, когда до заветного поцелуя оставалось лишь наклониться ещё ближе, он почему-то стушевался. Было ли это правильным? Хотел ли Оби-ван того же, а если и хотел, то почему Энакину выпала доля сделать первый шаг? Такова ли была воля Силы, или это было испытанием на верность джедаям, их вере и правилам? Сомнения напали на него морской волной, словно кто-то упорно пытался утопить его в солёной воде. Подходящий к ним магистр Винду не улучшил положения.        Энакин с тяжёлым сердцем опустил руки, отпуская Оби-вана. Тот выглядел почти настолько же озадаченным, как и сам Энакин. Надежда на то, что тот ожидал этого поцелуя так же, как и Энакин, маленьким семечком упала в землю и проросла нестройным стебельком. Энакин, как мог, попытался его не раздавить, и поклонился обоим магистрам, уходя прочь. Оставляя Оби-вану столько же вопросов, сколько ему оставила Сила.       

***

С излишним безразличием Энакин смотрел, как каф перед его глазами медленно остывает, выпуская струйки пара. Он поднял пальцы живой руки и задержал над чашкой, преграждая им путь к освобождению. Если он не мог быть морально свободен, то почему ещё кто-то должен?        Мысли о собственной слабости не отпускали его сознание уже несколько дней. За это время он едва перемолвился парой слов с Оби-ваном: к счастью или сожалению, тот все время пропадал на собраниях и бриффингах, возвращаясь в покои к тому моменту, когда голова Энакина уже безмятежно покоилась на подушке, а разум забывался во сне. Энакина на подобные собрания не приглашали то ли из заботы к его чувству долга, то ли просто чтобы не мешался под ногами, ещё оправляющийся от ранения. Он с трудом мирился с таким положением дел, но разумная часть его была согласна с этим: он бы вряд ли смог усидеть в стенах Храма, узнай он об обстановке на фронте. Сразу бы ринулся в бой.        Асока невольно разделила его беду: без своего мастера её не отправляли на сложные боевые миссии, и она была допущена лишь для сопровождения юнлингов на Илум или для других мелких поручений, не выходящих за рамки Корусанта. Она старалась хвататься за любую возможность помочь и молча выполняла все поручения, без жалоб и упрёков, но Энакин видел и чувствовал в их ученической связи, что она, так же, как и её мастер, ждёт не дождётся возможности снова отправиться в бой. Он не знал, было ли это хорошим знаком, или он где-то допустил ошибку в её воспитании.        Сейчас она неторопливо и как будто бы небрежно готовила им завтрак. Энакин сидел за столом на кухне чисто из чувства поддержки, они почти не разговаривали, но в комнате стояла дружелюбная и непринуждённая атмосфера. Энакин мог спокойно забыться в своих мыслях, не боясь, что пропустит что-то важное, а Асока не лезла с кучей расспросов, понимая, что её учитель переживает не лучший момент в своей жизни. Однако Энакин чувствовал, как что-то гложет её: это не было чем-то негативным или сильно беспокоящим её, скорее ей просто было любопытно, и она изо всех сил сдерживала себя. Он посмеялся про себя, думая, выглядел ли так же перед Оби-ваном в годы своего падаванства: точно как раскрытая книга. Возможно, это до сих пор было так. — Мастер Оби-ван обещал позавтракать с нами сегодня, — одно только упоминание его имени всколыхнуло в Энакине то, о чем он старался не думать, но к чему неизбежно возвращался снова и снова.        Он попробовал открыть рот и понял, что слова даются ему с трудом, прочистил горло и произнёс с едва ушедшей хрипотцой:        — Ох, правда?        Асока засмеялась, не отводя глаз от плиты. Её руки ловко управлялись с готовкой, и она спокойно могла болтать, не отвлекаясь.        — Кто с ним живёт, ты или я?        Энакин не знал, что на это ответить. Надо же, в такие моменты ему казалось, что Асока больше падаван Оби-вана, нежели его. То, как она иногда так искусно парировала чужие слова, не могло ей перейти от Энакина, который вечно запинался и не мог найти нужных слов в нужный момент. В сердце едва заметно по-теплому кольнула мысль, что Асока была будто их общим падаваном, почти ребёнком, которого они воспитывали вместе и который перенял от них обоих их лучшие качества. Следующие её слова заставили его мгновенно усомниться в своих суждениях.        — Разлад в семье? Молодые что-то не поделили? — от её насмешливого тона Энакину захотелось Силой швырнуть в неё чашку с остывшим кафом. Одновременно с этим он почувствовал леденящий душу ужас: если его неопытный в любовных делах падаван заметил, что между ним и Оби-ваном что-то не так, то что же чувствует сам Оби-ван?        Его молчание Асока восприняла за согласие. Она быстро закончила с готовкой, разложила еду по тарелкам, с какой-то нечеловеческой скоростью накрыла стол для завтрака и уселась рядом с Энакином, поставив локти на стол и положив подбородок на раскрытые ладони.        — Выкладывай, Скайгай, — слова звучали как утверждение, и Энакин сконфуженно выдохнул, не веря, что должен обсуждать свои проблемы с мужчиной со своим падаваном. — Не могу поверить, что я должен обсуждать это с тобой, — вслух излил он свое негодование. Но, возможно, если он поделится этим с кем-то, то ему станет легче?        Он не хотел рассказывать о видении, решив, что Асока посчитает его совсем идиотом и скажет выйти в сады и потрогать траву или помедетировать. Та продолжала терпеливо ждать, позволяя ему собраться с мыслями.        — Я не могу понять, что чувствую, и не знаю, что чувствует Оби-ван, — ответил он, сжав все свои переживания в один маленький комок и вывалив его на Асоку. Пальцы рук сами собой обхватили охладевшую чашку с кафом в поиске какой-никакой опоры. Попытка заземлиться была не очень удачной, но Энакин сфокусировал все своё внимание на холодной жидкости в его руках, и это помогло ему не упасть в такую же тёмную пучину собственных тревог и страхов.        Асока несколько раз несильно шлепнула свои щеки пальцами, не меняя позы, задумчиво опустила взгляд, а потом резко выпрямилась, наконец приняв какое-то решение.        — Ты не узнаешь, пока не поговоришь с ним, — в конце концов выдала она. Энакин мучительно выдохнул, задрав голову к потолку, пожалев, что вообще согласился на эту авантюру. Но совет Асоки был невероятно очевиден и гениален в своей простоте. Вместо того чтобы бесконечно накручивать себя и ходить вокруг да около, он должен поговорить о своих чувствах с Оби-ваном, чтобы не мучить больше ни себя, ни его.        — Ты лучший падаван в мире, Шпилька, — довольный выдал он и встал, готовый обнять её счастливо, когда двери покоев раскрылись, и вошёл Оби-ван.        Вся напускная радость испарилась в мгновение ока, и Энакин глупо осел обратно на свой стул, растеряв весь запал. Страх того, что этот серьёзный разговор о чувствах может произойти прямо сейчас, сковал его внутренности, словно кто-то решил убить его с помощью Силы.        Оби-ван же выглядел безмятежно, его идеальный образ сиял каждой деталью, а лёгкая улыбка, которую он носил с собой везде, пока не случалась беда, увеличилась вдвое, превратившись в искреннюю радость от встречи. Энакин растаял в тот же миг. Краем глаза он успел заметить, как Асока закатила глаза перед тем как встать и поприветствовать Оби-вана лёгким поклоном.        — Я пропустил что-нибудь интересное? — вместо приветствия произнёс Оби-ван и сел по другую сторону Энакина, напротив Асоки. Энакин, до этого держащий руки на ногах, выложил их на стол, пытаясь чем-то занять их, он попытался снова обхватить чашку, но столкнулся с мягкой рукой Оби-вана. По случайности он положил свою руку поверх него, и осознав это, хотел тут же убрать, но Оби-ван остановил его, погладив её своим большим пальцем. Энакин ошеломленно поднял взгляд и встретился с улыбающимися глазами Оби-вана, морщинки причуливо складывались в кривые, пока Оби-ван плавил его изнутри одним только взглядом.        Асока прервала их зрительный контакт, слишком громко и как будто специально звякнув столовыми приборами по столу.        — Мы с мастером Скайуокером составляли список лучших учителей Храма, — она улыбнулась им обоим и села на свое место, принявшись за свой завтрак и оставив дальнейшее объяснение Энакину. Что ж, в эту игру могут играть двое.        — Это интересно, и кто занял первое место? — Энакин был почти уверен, что Оби-ван произнёс это с ноткой кокетства. Он хотел было тоже присоединиться к трапезе, чтобы было чем заполнить рот (молчи) и не сболтнуть лишнего, но его ведущая рука была занята рукой Оби-вана, и он решил, что скорее останется голодным, чем разорвёт этот случайный контакт.        — Я пыталась убедить Мастера, что он будет на первом месте, но он упорно твердил, что оно только ваше, Мастер Кеноби, — Асока не дала ему и шанса придумать что-то, отправив в нокаут одной только фразой.        Оби-ван тихо засмеялся и лукаво посмотрел на Энакина.        — Значит, я и правда настолько хорош? — а они точно говорят про рейтинг учителей?        У Энакина невозможно пересохло в горле, и он свободной рукой взял чашку с кафом и отправил в рот все, что в ней было. Горькая холодная субстанция стремительно текущей речкой осела в его желудке, и он поморщился от того, насколько отвратительным было послевкусие.        — Лучше вас никого никогда не было, мой мастер, — скрипучим голосом смог выговорить он и сжал руку Оби-вана, доказывая серьёзность своих слов.        Они застыли, смотря друг на друга, не понимая, как перейти эту черту взаимных шуток друг над другом на грани флирта и сказать то, что действительно чувствуют. Асока рядом подозрительно замолчала, и Энакин был внутренне благодарен ей за то, что она не подкалывает его, выставляя его в более невыгодном свете, чем он мог бы выставить себя сам.        Его рот начал открываться, и он с ужасом понял, что не знает, что собирается сказать прямо сейчас. Его слова так и остались невысказанными, так как по всему Храму завыла сирена, а небо за окном стремительно начало темнеть под тенью надвигающихся кораблей.        Сепаратисты осмелились напасть на Корусант.       

***

Мягким бы было заявление о том, что такое внезапное нападение впечатлило всех в столице: никто просто не мог предположить, что Конфедерация пойдёт на такой отчаянный шаг.        Вся боевая мощь республиканской армии была тотчас поднята в воздух, дабы предотвратить посадку вражеских дроидов на планету. Многие члены Совета Джедаев были отправлены в Сенат для обеспечения безопасности высших органов власти. Оби-ван, Асока и Энакин должны были подняться над небом Корусанта, чтобы переломить ход сражения в свою сторону.        Гул двигателей и мерный марш клонов на посадочной площадке заглушали все мысли Энакина. Впрочем, ситуация того располагала: это сражение могло стать переломным моментом всех войн клонов и дать виток чему-то новому, возможно, появлению решения столь затянувшегося конфликта.        Ему сложно было сосредоточиться на чем-либо — мысленно он то и дело возвращался к разговору с Асокой, и идти в бой с неизвестным исходом не расставив все на свои места было пыткой.        Оби-ван стоял рядом с ним, наблюдающий за приготовлением их флагмана. Оставалось совсем немного времени, прежде чем они наденут личины генералов, и больше не останется места чему-то личному, своим чувствам. Энакин повернулся к нему всем корпусом и набрал в грудь больше воздуха, медленно выдыхая в ожидании, пока Оби-ван обратит на него внимание. Тот посмотрел на него сосредоточенным взглядом и кивнул, готовый выслушать.        Энакин открыл было рот и понял, что не знает, о чем говорить. Ему казалось, все его эмоции написаны на лице, и Оби-ван давно прочёл их, только вот он продолжал смотреть на него пытливо и как-то чересчур серьёзно. Мыслями наверняка уже был на поле боя и разрабатывал стратегию для победы. — Оби-ван, я, — он в отчаянии закрыл глаза и поднял голову к небу, надеясь получить там ответы на свои вопросы. Но небо молчало, так же как и Оби-ван, и Энакину лишь оставалось вывалить как есть, сказать всю правду и будь что будет. — Будь осторожен. Я не хочу потерять тебя.        Взгляд Оби-вана смягчился, и он по-отечески положил руку на плечо Энакина, слегка сжимая её в поддержке. — Ох, Энакин. Ты знаешь, на поле боя мне нет равных.        — Разве что в попытке изощренно убить себя, — недовольно проворчал Энакин скорее для проформы, чем реально негодуя. Спрятать слабость под колкостью было его защитной реакцией, и он умело обращался с ней уже многие годы, прячась под панцирь, как морская черепаха в случае опасности.        — Я буду в порядке, Энакин, — продолжил Оби-ван, оставив без ответа его колкость. — Рядом со мной будешь ты.        И это было единственной причиной, по которой Энакин ещё не сошёл с ума в этой войне. Они всегда были вместе, две половинки одного целого. Он с трудом остановил порыв потянуться и украсть поцелуй у Оби-вана и вместо этого сгреб его в крепких объятиях, пряча лицо где-то между плечом и густой мягко-колючей бородой. Пальцами живой руки он позволил себе невесомыми постукиваниями прикоснуться к волосам на затылке Оби-вана, по-прежнему крепко держа его за талию другой рукой, не давая шанса выбраться. Он почувствовал, как неловко и нежно Оби-ван положил обе свои руки на его спину и прижал ещё крепче, им обоим стало сложнее дышать, но они стояли так, посреди предбоевого хаоса, две частички порядка, слившиеся в одно целое.        Позже, когда они пробрались на флагман генерала Гривуса и вступили с ним в ожесточенный бой, Энакин понял, что жалеет о своём решении не целовать Оби-вана. Он оглянулся через плечо, позволяя своему световому мечу служить продолжением своей руки и самой Силы, ища взглядом Асоку, которая отбивалась сразу от десятка боевых дроидов. Укол беспокойства отозвался где-то в сердце, принося дисбаланс в его душу и настрой. Дроидов было слишком много: они прибывали и прибывали, словно завод по их производству находился прямо на корабле. Однако даже не этот факт его тревожил больше всего. Гривус, которого взял на себя Оби-ван, продолжал теснить того к максимально невыгодному углу, четыре сияющих клинка кружились в едва заметном глазу вихре, и Энакин почти не видел выражения лица Оби-вана, скрывающимся за ним. Он мог чувствовать в Силе его стремление расправиться с врагом здесь и сейчас, но Гривус не был жестянной банкой, в отличие от своих подчинённых — он был умнее этого. Будучи смертоносной машиной, он мог вести затяжные бои без капли усталости, но Оби-ван все ещё был живым человеком, и Энакин чувствовал, как с каждым мгновением тает его воля и сила.        «Я не хочу потерять тебя».        Страх захлестнул его, и потеряв контроль на секунду, он слишком резко двинул рукой, раненое плечо в качестве протеста заныло острой болью, и он едва не словил заряд прямо в лоб. Успев сконцентрироваться в последний момент, он отразил заряд обратно в дроида, и тот рухнул на пол, обездвиженный.        Тем не менее, его заминка не ушла от внимания Оби-вана: он отвлекся от Гривуса, бросив взгляд на Энакина и, тем самым, допустил осечку. Гривус, только и ожидавший этого, бросил свои клинки и схватил всеми клешнями Оби-вана за горло, подняв его над землёй. Тот попытался сбросить с себя металлические оковы, но воздуха ему катастрофически не хватало — Гривус с каждой секундой все сильнее словно высасывал из него жизнь.        Энакин застыл посреди зала — полчища дроидов вмиг перестали иметь для него значение, весь его мир сосредоточился в лапах Гривуса, который тот так безжалостно собирался отнять у него.        Тихий вкрадчивый голос вдруг заговорил в его голове. «Убей его. Используй свою мощь. Выпусти свой гнев. УБЕЙ.»        Энакин пошатнулся, выронив деактивированный меч и схватившись двумя руками за голову. Голос в его голове становился все громче, пока в конце концов не заполнил все пространство вокруг. В голове не осталось ничего, кроме бесконечного крика.        УБЕЙ. УБЕЙ. УБЕЙ.        Он чувствовал, как тёмная сторона течёт в его венах, как медленно подбирается к сердцу, чёрными щупальцами опутывает все его существо, убивая все светлое, что в нем есть, не оставляя ничего, кроме слепой ярости и ненависти. Хотелось закричать, пронзительно, и дать всему этому выйти из него с этим криком, лишь бы голос в голове затих и прекратил его агонию.        Энакин глубоко задышал, стараясь не отдавать последние крохи контроля тёмной стороне. Но как он мог бороться с ней? Она была всюду, она была прямо в его голове. Казалось, что все его мысли, все его мечты, стремления, желания — все сожрала тёмная сторона, оставив только ненависть.        Открыв глаза, сквозь белую пелену он смог увидеть, как Оби-ван смотрит на него, из последних сил цепляясь за жизнь. И Энакин вспомнил. Все то, что чувствовал к нему, ту всепоглощающую любовь, нежность и желание защитить. В любви к Оби-вану никогда не было тьмы, то было самой светлой частью души Энакина, тем, что он берег сильнее своей жизни. У него могли забрать все, кроме этого. Оби-ван был его маяком, даже сейчас он спасал его от бесконечной тьмы внутри. Энакин не мог позволить его трудам пропасть напрасно.        Глубокий выдох, и Сила под его раскинувшимися в две стороны руками смела всех дроидов на своём пути. Даже Гривус не смог устоять под напором светлой, чистейшей Силы, и его отбросило к стене резким, мощным рывком.        Оби-ван, потеряв всякую опору, рухнул на пол и начал отчаянно глотать ртом воздух. Энакин, не теряя ни секунды, поднял с пола свой меч и подошёл к Гривусу, молча обрывая его жизнь. Подошёл к Оби-вану и осторожно помог ему подняться, хватаясь за него, словно сам в это мгновение терял воздух.        Они смотрели друг на друга, пытаясь отдышаться и понять, что только что произошло. Потерянная Асока подошла к ним, переступая через хаотично разбросанные остатки дроидов.        Но едва они успели перевести дух, на комплинк Оби-вана пришло экстренное сообщение от магистра Винду. Тот сообщал, что им удалось взять под стражу графа Дуку. А вместе с ним и Дарта Сидиуса.       

***

В зале Совета стояла тишина. Они только что закончили обсуждение нападения на Корусант и разоблачения Палпатина. Энакину сложно было поверить, что его наставник и друг, помогающий ему с самого прибытия на Корусант, оказался лордом ситхов. Оби-ван был с ним рядом все время: пока они расправлялись с оставшимися дроидами на флагмане, пока сажали его на планете, пока ждали вердикта Совета по поводу ситхов. Он не ушёл на совещание, выбрав Энакина, понимая, в какой нелегкой ситуации тот оказался. Асоку они отпустили отдыхать после сражения, ей тоже требовалось время переварить произошедшее, и все же, она все ещё была падаваном — для неё все эти политические разборки не имели смысла.        Энакин был поражён, когда его пригласили в зал Совета вместе с Оби-ваном, он ожидал, что его отправят прочь, справляться с этим шоком самостоятельно, но что-то в нем заставило мастеров-джедаев взглянуть на него по-другому.        Скорое окончание войны маячило на горизонте, и джедаям ещё предстояло множество дел по урегулированию конфликта, благо, Сенат встал на их сторону и позволил удерживать Палпатина и Дуку в тюрьме джедаев, где были все возможности для заключения ситхов.        Энакин знал, что ему так или иначе придётся столкнуться с Палпатином — его преследовали вопросы, в голове крутились их многочисленные встречи в тайне от Совета, и слова Палпатина, когда-то кажущиеся бессмыслецей от политика, теперь приобретали иной окрас. Так же, как и тот голос, который он слышал перед тем, как спасти Оби-вану жизнь. Тот стоял рядом с ним, продолжая обсуждать с магистрами дальнейший план действий, пока Энакин молча боролся со своими внутренними демонами, пытался разобраться во всей своей жизни, которая теперь как будто казалась ложной. Было ли хоть одно наставление Палпатина искренним, без желания в будущем использовать его как машину для убийства? Энакин не знал ответа на этот вопрос. Все, что он знал, так это то, что Оби-ван был настоящим. Среди всего этого безумия только Оби-ван был его островком спокойствия.        И сейчас, когда вокруг Энакина все ещё сгущались темные краски, Оби-ван рядом сиял, разгоняя демонов по углам. Как только голоса в зале стихли, Энакин взял Оби-вана за руку, вынуждая его повернуться, и прижал другой рукой к себе, наконец-то целуя.        Видение, когда-то показавшееся ему шуткой Силы, начало обретать свой смысл только сейчас. Для его понимания ему нужно было выйти на бой с тьмой и победить, только не одному, а вместе с Оби-ваном, вместе с половинкой его сердца. Оби-ван, едва ли ожидавший этого, протестующе замычал Энакину в губы, явно намекая на толпу магистров вокруг них, но Энакина это не волновало. Это было его посланием миру. Только с Оби-ваном он был собой, только с Оби-ваном он мог действительно нести свет в мир, не боясь запятнать его тьмой. Ведь вся тьма в страхе рассеивалась, пока они были вместе.        В конце концов, Оби-ван сдался и положил руку на щеку Энакина, слегка закрывая их от магистров, которые слегка недовольно, но как будто со смирением смотрели на них. Едва ли кто-то в целой галактике мог сейчас оторвать Энакина и Оби-вана друг от друга. И вряд ли когда-то сможет.