Где твои крылья

Мы все потеряли что-то на этой безумной войне. Кстати, где твои крылья, которые нравились мне?       Их чёртово сопротивление разваливается на части, и нет никаких причин думать, что они в состоянии хоть что-нибудь изменить.       Все это знают, но боятся произнести вслух, будто обнажённая истина, как имя Волдеморта, уничтожит то, за что они вот уже одиннадцать лет сражаются. В некотором смысле так и есть, но Гарри предпочитает быть честным, поэтому именно он заявляет во всеуслышанье:       — Мы разваливаемся, Джим.       Джим вскидывает голову и смотрит неверяще, словно Гарри запустил в него Аваду. Каждый из немногочисленных собравшихся замирает от его слов, как морские фигуры в детской игре: он не открыл им вселенскую тайну, в их глазах нет страха — только злость за то, что посмел усомниться, но Гарри не сомневается — он просто видит — и продолжает, уверенный в том, что всем давно пора признать близящийся конец:       — Наши планы срываются один за другим, мы только теряем людей и бьёмся лбом в стену. У нас больше ничего нет, — он обводит взглядом скудный состав верхушки Ордена — всего семь человек, он восьмой, и девятый вот-вот явится: несравнимо меньше, чем было в самом начале. — У нас почти никого не осталось.       У Джима трещит карандаш в руке, которым он только что выводил маршрут до партизанского лагеря на старой пожелтевшей карте. Джим расправляет плечи, и следом за ним приосаниваются все остальные. Карта шумно сворачивается, Джим вздёргивает с вызовом бровь.       — У нас есть Малфой, — он говорит так, будто это ответ и нечего больше обсуждать.       Гарри со вздохом сжимает переносицу над оправой очков.       — У нас есть только Малфой.       — Это уже...       Он отрезает:       — Абсолютно ничего не меняет.       Неужели это правда нужно объяснять, чёрт возьми. Неужели правда нужно объяснять, что Малфой в одиночку не выиграет войну. Всё что у них есть — это кучка партизан, пара десятков бойцов, из которых толковых от силы штук шесть, восемь членов совета и девятый Малфой, их проклятая надежда. Новый Избранный Ордена Феникса.       Гарри ненавидит то, во что превратилось их сопротивление, и куда сильнее ненавидит то, во что это сопротивление превратило его самого — в безразличный к смерти и будущему кусок мяса, швыряющий Непростительные так же легко, как пожелания доброго утра. Он убивает, и у него даже не подскакивает пульс, но самое страшное, что все эти смерти напрасны — они никуда не ведут, ведь Орден Феникса никуда не идёт: Орден Феникса топчется на месте годами, теряя сторонников, и просто ждёт неизбежного печального финала.       Гарри устал ждать, когда же их перебьют поштучно, как устал притворяться, что во всём этом есть хоть какой-нибудь смысл.       Джим не ценит его честность. Он хмурится, злится, ломает карандаш и открывает рот, чтобы послать Гарри вместе с его честностью, но Рон опережает Джима: он выступает из тени — вспыхнувшее пламя его коротко стриженых волос перекликается с пламенем свечей, капающих воском на заваленный картами стол.       — Ты хочешь, чтобы мы сдались? После всего?       Рон не спрашивает, но Гарри отвечает:       — Я хочу, чтобы мы посмотрели правде в глаза.       В глазах Рона и есть та правда, которой боится даже он сам — в них боль невосполнимых потерь, пожирающая их всех. Она будет только расти, если они не сделают что-нибудь, если не перестанут прятать голову в песок, но всё, что они делают — это множат потери.       Рону терять больше нечего, и потому он, склонив голову набок, задаёт вопрос:       — И что потом?       Гарри не знает ни что потом, ни что сейчас. Он знает только, что у него больше нет сил терпеть.       Оставив притихший состав совета за плечами, Гарри выходит в узкий коридор, сворачивающий вправо: за поворотом — хлипкая дверь и закатно-сумрачная даль необозримого поля пшеничных колосьев. Гарри лезет в карман куртки за пачкой сигарет, зажимает одну во рту, чиркает колёсиком зажигалки — раз, два, — высекает искру и следом пламя. Пламя плавит бумагу — Гарри совершает глубокий вдох, заполняя лёгкие дымом.       Покосившийся дом за его спиной раньше принадлежал Патриции, отставной аврорше, десятой из состава совета — в прошлом году её убили, и теперь дом не принадлежит никому. Совет обитает в нём по привычке, такой же неприкаянный и пустой.       Подпольные крысы, рыщущие по тёмным углам. Гарри уверен, никто из них не сражается за справедливость и свободу — все давно забыли, что такое справедливость и как ощущается свобода. Никто не знает, за что борется на самом деле. Их палочки поднимаются по инерции. Они произносят слова, смысла которых не понимают.       Всё это просто смешно. Смешно и страшно.       Закат тянется жёлтой лентой над соснами, разливаясь пламенем по верхушкам. Ветер несёт запах сырой земли и смолистой хвои из леса, качает колосья, путает волосы, скользит за шиворот — Гарри ёжится. Он стряхивает пепел под ноги и выхватывает тёмную фигуру из пейзажа, взрезающую волны рыжеющей пшеницы.       У Гарри теплеет в груди, а Драко ухмыляется, когда видит его.       — Тебя снова считают погибшим, Поттер, поздравляю, — он подмигивает, смеётся, но его смеху давно нет веры. — В какой раз уже?       Гарри пожимает плечами, протягивает Драко сигарету из пачки, позволяет прикурить от своей.       — Я перестал считать после десятого, — он не может сдержать улыбки, пока наблюдает, как Драко с наслаждением впервые затягивается — зависимость Драко куда сильнее, но там, откуда он вернулся, магловские привычки, мягко говоря, не приветствуются. — Ты долго.       Густой дым вырывается из тонких ноздрей и окутывает слова кружевом:       — Пришлось замучить больше маглов, чем планировалось.       Драко шутит — или же нет. Гарри убеждает себя, что ему уже всё равно, но ему — к счастью, к сожалению — не всё равно: он не знает, разочарован ли тем, что не до конца утратил в себе человеческое. Внутри ещё что-то шевелится и болит, и было бы проще без этой зудящей боли, однако проще не значит лучше.       Но было бы определённо проще и лучше, если бы Драко не смотрел на него так — исподлобья, хитро, по-малфоевски. Спустя неделю после того, как Гарри видел его в последний раз.       — У тебя слишком кислая морда, Поттер, для того, кому не пришлось сегодня присутствовать на собрании Пожирателей.       Они затягиваются вместе и вместе выдыхают в стылый вечерний воздух табачную горечь.       — У тебя слишком довольная для того, кому пришлось.       Для того, от кого не было вестей до утра нынешнего благословенного дня. Для того, кто уходил до вторника, а вернулся в воскресенье.       Гарри не спрашивает, что делает Драко в качестве Пожирателя — что вынужден делать Драко в качестве двойного агента их проклятого Ордена, — он узнаёт об этом из сводок, из газет, из тихих разговоров тех, кто сомневается в верности девятого члена совета, и никогда не обсуждает то, что услышал. Никогда и ни с кем.       Драко преувеличенно бодро сообщает:       — Есть хорошие новости.       Гарри прикрывает глаза устало.       Ещё один идиот-оптимист.       Он бросает окурок на землю, не готовый вникать и слушать, вдавливает его в вытоптанную траву носком ботинка. Он произносит по слогам:       — Сомневаюсь.       И уходит обратно в дом — оставляет Драко наедине с его вожделенной сигаретой, с его опротивевшей верой, с его хорошими новостями.       Они постоянно случаются, эти хорошие новости: оборотни подняли восстание, Реддл болен и как будто серьёзно, министерство в очередной раз повышает налоги, недовольство среди граждан растёт — это не заканчивается ничем, кроме разочарования, и у Гарри уже аллергия на всякие хорошие новости. Когда Драко возвращается после Пожирательских рейдов воодушевлённым, он заражает воодушевлением всех — Джима в первую очередь, — и все снова начинают носиться, как оголтелые, со своей оголтелой верой в наилучший исход.       Гарри ничего не имеет против веры, но его раздражает отсутствие элементарного здравого смысла и упорное отрицание очевидного. То, что делает Орден, походит на сумасшествие: они будто пытаются на карусельных лошадках ускакать в светлое будущее, уклоняясь от залпов проклятий.       Сумасшедшие не выигрывают войн — они умирают бесславно, их отстреливают, как бешеных псов, и выбрасывают на обочину истории. Их жертвы напрасны, а Гарри устал хоронить трупы напрасных жертв.       Он любуется трещиной на потолке, лёжа на своей узкой, скрипучей кровати. Трещина медленно ширится и ползёт: полгода назад, когда Гарри её заметил, она была в фут длиной, а теперь выросла до минимум двух. Двух с половиной, скорее. Ещё немного, и этот чёртов потолок рухнет на него — на них обоих — и всё закончится. Гарри ничего не станет делать с трещиной.       Драко появляется через час или полтора с пиджаком, переброшенным через локоть, растрёпанный настолько, насколько может быть растрёпан Малфой. Он создаёт шум в их комнате: стучит каблуками, вздыхает громко, потягивается, разминая плечи, хрустит позвонками.       Он интереснее, чем трещина, и Гарри лениво следит за его неторопливыми передвижениями, за тем, как Драко, повесив пиджак на спинку стула, начинает снимать рубашку.       — Джим сказал, что ты расклеился, — он произносит с насмешливым упрёком, нарочито растягивая гласные.       Раскле-е-еился. Гарри Поттер раскле-е-еился.       Гарри Поттеру совершенно плевать.       — Джим много говорит.       — Джим сказал, что выгонит тебя из Ордена, если будешь такой занозой в заднице.       Длинные пальцы, за всю жизнь познавшие лишь тяжесть волшебной палочки, перебирают пуговицы от ворота до пояса брюк, выдёргивают край рубашки, вынимают последнюю пуговицу из петельки.       Рубашка приземляется на стул. Гарри не ведёт и бровью.       — Джим много говорит и ничего не делает.       Пальцы скользят по ремню, лязгают пряжкой — ремень с коротким свистом вылетает из шлёвок. Драко снимает туфли, брюки и остаётся в одном белье. Он похудел за прошедшую неделю, рёбра просвечивают, подвздошные кости торчат — много нервничал, хоть и пытается сейчас отшучиваться.       Гарри знает, что ему трудно, больно, страшно, а иногда — очень редко теперь, но поначалу почти постоянно — невыносимо. Гарри знает, что, когда Драко повернётся к нему спиной, он увидит исполосованную в лоскуты, изрытую ярко-розовыми рубцами кожу. Серебристые тонкие шрамы, которые оставил Гарри, в сравнении с новыми, более свежими, более жестокими, выглядят, как следы поцелуев.       Гарри расписал его грудь, Волдеморт — спину, и теперь Драко Малфой — произведение искусства войны.       Стоя почти полностью обнажённым посреди погружённой в свечной сумрак комнатушки, Драко спрашивает:       — Не хочешь узнать хорошие новости?       Гарри не хочет их знать никогда в жизни.       — Неужели Том Реддл сдох?       — Не настолько хорошие.       — Тогда не хочу.       Драко качает головой, и белые пряди сыпятся на высокий лоб.       — Ты в самом деле заноза в заднице. Я в душ, — он шагает к двери — ванная чуть дальше по коридору — и уже в проёме бросает: — Подумай над своим поведением.       Будто бы Гарри не думает.       Он снова один на один с трещиной. Трубы гудят в стенах — Драко включил воду и теперь ждёт, когда кран перестанет выплёвывать ржавчину. Однажды Гарри, проходя мимо, застал его сидящим на кафельном полу: он был после рейда, он был голый, и он плакал — без истерики, просто слёзы катились, пока Драко невидяще пялился в стену. Гарри ушёл незамеченным, ничего не сказал ему, но с тех пор каждый раз, когда в душе включается вода, он представляет его голым на полу.       Трещина тянется по штукатурке и пускает ветви, разрастаясь между потолочными балками терновым кустом: в нём птицы с шипами в груди поют заупокойную мессу по всегда непростому прошлому; лицо Драко мелькает среди листьев миражом, объятым ласковым светом — он был таким перед шестым курсом, когда Гарри его не знал.       Драко улыбается, предлагает узкую ладонь — Гарри обнимает пальцы, ещё не осквернённые тёмной магией, своими и следует сквозь терновый куст за тем, по кому может только скучать. Его руки в крови убиенных птиц, и в ушах гудит их прощальная песня — похоже на гул водопроводных труб, которого больше не слышно.       Гарри открывает глаза и видит Драко перед собой: тот сидит на краю соседней такой же скрипучей кровати, закутанный в полотенце, окутанный светом свечи.       Уснул. Чёрт возьми.       Гарри хмурится, заметив карту, разложенную на голых коленях.       — Мерлин, что ты делаешь?       — Изучаю к...       Он не слушает — выдирает карту из рук.       — Хватит.       — Эй!       — Хватит этого дерьма, — карта летит за спину и на пол, Гарри хватает запястье Драко, тянет его на себя настойчиво и грубо. — Иди сюда.       Драко идёт нехотя, ложится рядом, утыкается носом в яремную впадину, и Гарри оплетает его объятьями, как мечтал все эти мучительно долгие дни.       Голос Драко звучит приглушённо:       — Ты воняешь.       Белобрысый говнюк.       — Потерпишь.       — Нет, правда, ужасно воняешь.       Гарри крепче прижимает его к себе, чувствуя заострившиеся кости измождённого тела.       — Заткнись, Малфой. Просто заткнись, — под ладонями бугрятся шрамы разорванной кожи, обтягивающей позвонки. Гарри ведёт пальцами по линиям рёбер вверх до шеи, замирает, вдыхает глубоко — нос щекочут мокрые волосы и хвойный запах шампуня. — Я тебя неделю не видел.       — И всю неделю не мылся?       — А для кого мне мыться?       — Придурок, — Драко смеётся, обнимает тоже: рука скользит к пояснице, там ныряет под край футболки и движется выше, к лопаткам, где оседает тёплой тяжестью. — Я скучал. Слушай, Гарри, новости в самом деле...       — Нет, тихо, стоп, не хочу знать. Серьёзно, не сейчас. Просто дай мне немного времени.       Гарри не злится — ему не до злости: он тоже даёт себе немного времени.       Драко молчит, и он рядом спустя семь чудовищно длинных ночей, более пустых, чем ночи, в которых есть возможность к нему прикоснуться. Если бы не Драко, Гарри давно послал бы Орден к дементорам, но опять же именно Драко — самый весомый повод этот клятый Орден послать.       — Мы могли бы сбежать, — говорит Гарри, зарываясь пальцами во влажные волосы на затылке. — Затеряться в какой-нибудь австралийской деревушке.       Драко вздыхает. Его голое бедро зажато бёдрами Гарри, и сам он совсем голый — полотенце потерялось при насильной транспортировке на кровать.       — Я в розыске.       — Я тоже, — Гарри целомудренно целует холодный упрямый лоб. — Мы могли бы завести кур и посадить яблони.       — Прикинуться маглами, купить машину и ездить на фермерский рынок по воскресеньям.       Всё именно так.       Им запретили жить, но никто не может запретить им мечтать. Гарри представляет Драко под яблоней: в клетчатой рубашке, в джинсовом комбинезоне, в широкополой соломенной шляпе — он улыбается так, как улыбался до шестого курса.       Глупая фантазия — Драко ни за что не надел бы комбинезон.       Драко без шляпы, но со шрамами говорит, нарушая безмолвие:       — Мне кажется, Рон перебежчик, — его тон не дрожит ни на едином звуке.       Предатели — это нормально теперь. Гарри сам выпотрошен и еле держится.       — Мне тоже так кажется. Что Реддл мог предложить ему?       — Гермиону.       Драко будто уверен, и возможно так оно и есть.       — Отдать тело?       — Нет, вернуть её.       Гарри медлит, прежде чем почти возразить:       — Рон знает, она не будет прежней.       — Рон в отчаянии.       Как и каждый из них. Поэтому предатели — это нормально: для осуждения не осталось сил, особенно когда перед глазами, стоит их лишь закрыть, вспыхивает изумрудное пламя, окутавшее тело одиннадцатой из совета — живое тело и через мгновение мёртвое. Крик Рона снится Гарри по ночам: он видит вспышку, он слышит вопль, он просыпается в поту и понимает, что вопль ему не снится.       — Я бы так же поступил. Если бы ты...       Если бы ты, Драко, однажды не вернулся, если бы Волдеморт убил тебя, если бы он сказал: "Переходи на мою сторону, Гарри Поттер, и я оживлю Драко Малфоя", или "Твоя жизнь, Гарри Поттер, взамен его жизни", или "Жизнь всех членов Ордена взамен его", я бы ни секунды не сомневался, Драко — ни одной секунды не сомневался бы перед тем, как предать всё, во что когда-то верил, ради единственного, имеющего значение теперь.       Гарри не успевает продолжить, и нет смысла продолжать — Драко знает и так, потому отрезает зло:       — Не смей даже думать об этом.       Раздражённый, он вырывается из объятий, встаёт, цепляет карту и полотенце с пола, оборачивает полотенцем бёдра, будто ему есть, что прятать — Гарри каждую родинку его давно выучил. Драко садится на свою постель, скрестив ноги, демонстрируя спину, и Гарри утыкается взглядом в рытвины зарубцевавшихся ран.       Драко попался с сигаретой. Глупо, но его чуть не убили: он был молод и бесполезен, его отец сгинул в немилости, его мать умерла или хуже того сбежала, и при всём этом наборе в довесок, как последняя капля в чаше терпения, — омерзительная привычка, перенятая у маглов, лишний раз свидетельствующая о том, какой Драко Малфой слабак.       Волдеморт назначил пятьдесят ударов и велел бить плетью по-магловски, раз Драко особо полюбились их варварские обычаи. Плеть чаще проходилась по выступам лопаток, так что на них совсем не осталось мяса — казалось, будто Драко вырвали крылья, только вот ангелом он никогда не был.       Лечили его тоже по-магловски, никто не сводил ему шрамы, никто не вытаскивал зельями с того света — он сам выкарабкался и с тех пор сильнее пристрастился к курению. Правда, не попадался больше.       Спустя три года после того, как Драко, весь перебинтованный и с сигаретой в зубах, ввалился в штаб Ордена, Гарри убил Сивого, исполнившего приказ Волдеморта. Гарри запытал его Круциатусом, оставив в одном шаге от смерти, после трансфигурировал в плеть найденную под ногами палку и засунул рукоять в хрипящую глотку. Сивый захлебнулся кровью, а Драко видел всё, и поздним вечером случился их первый поцелуй.       Гарри не представляет, кем был бы сейчас без того поцелуя, и старается не представлять, кем был бы Драко, если бы война не лишила его крыльев.       Но какая-то надежда, наверное, всё-таки есть. Наверное, иначе они не смогли бы открывать глаза по утрам.       Глаза Гарри, потерявшие фокус, вдруг находят его на чужой палочке, лежащей на кровати рядом с Драко. Он узнаёт её смутно, и внутри зреет предчувствие нехороших новостей.       — Чья это палочка?       — Теперь моя, — Драко отвечает ровно, но его голос тихий и извиняющийся. — Она принадлежала отцу.       — А что стало с твоей?       — Моя палочка больше меня не слушается.       Предчувствие взрывается солёной горечью и течёт сквозь рёбра. Гарри будто тонет в болоте и видит, как Драко глотает тину: он бесполезен, он может только наблюдать и ждать, когда от Драко останутся одни лишь круги на поверхности.       — Отцовской ты не сотворишь Патронус, — и это меньшее из зол.       Отцовской он не сотворит Патронус, но сотворит куда более точную Аваду или куда более сильный Круциатус. Ему не придётся заставлять себя желать чужую боль, ведь, очевидно, он и так её желает, раз палочка с волосом единорога отреклась от него.       Гарри надеется, что ещё не всё потеряно, но Драко признаётся:       — У меня давно не получается Патронус, Гарри.       И поворачивается, глядя виновато, будто он сам толкнул себя в бездну.       — Ты... — у Гарри слова застревают в горле, встают комом вместе со слезами — он глотает их и мотает головой. — Ты не говорил.       Гарри подскакивает на ноги, мечется взад-вперёд, растерянный, загнанный в ловушку, ищет в комнате пятый угол и находит только взгляд Драко — ему тоже страшно, но он делает вид, что так и должно быть. Карта, зажатая в пальцах, подрагивает, метка на левом предплечье, живая, насмехающаяся, горит ослепительным контрастом.       Патронус не получается давно, но как давно? Что произошло тогда? И важно ли это вообще?       Можно ли что-то исправить, повернуть время вспять, излечить душу, как раны на теле, или же точка невозврата пройдена, и Драко обречён?       — Чёрт, — Гарри замирает перед его кроватью, застигнутый врасплох, смотрит сверху вниз. — Нет, всё, хватит, Драко, эти игры!..       — Это не игры, — Драко рычит, в его тоне — сталь и решимость. Проклятый самоубийца, поставивший на кон собственную суть. — Возможно, только для тебя. Мы зашли слишком далеко, нельзя сбежать и притвориться, что ничего не было.       — Ты же...       — Я буду в порядке.       Он улыбается, но его улыбкам, как и смеху, давно нет веры.       — Ты уже не в порядке, — у Гарри опадают плечи и иссякают силы: он смотрит в мглистый туман глаз напротив и видит в них непреодолимую стену. Драко не изменит курса, а ему самому, вроде как, уже всё равно где быть. — Дерьмо, — он стонет протяжно, трёт глаза за очками и в итоге сдаётся: — Какие у тебя там хорошие новости?       Робкая улыбка становится шире, и теплеет усталый взгляд.       — Вот это другой разговор, Золотой мальчик, — Драко резво двигается к краю, приглашая присоединиться, и тычет пальцем в карту, когда Гарри со вздохом опускается рядом. — Смотри сюда. Здесь находится заброшенный форт, но я выяснил, что...       Хорошие новости предсказуемо обнадёживающие, и Драко верит, что на этот раз — на этот раз точно, Гарри — удача повернётся к ним приличным местом. Гарри уже ни во что не верит, однако ему не остаётся ничего, кроме того, чтобы идти хотя бы за Драко: они застряли на этой карусели вдвоём, но, возможно, их лошадки смогут вырваться из бесконечного цикла. Возможно, где-то за горизонтом их всё ещё ждёт яблоневый сад.

И если завтра начнётся пожар

и всё здание будет в огне,

Мы погибнем без этих крыльев,

которые нравились мне.