Слабость

Горечь, горечь, отчаянная горечь несмываемо покрыла губы, впиталась в сосуды, разнеслась по телу с каждым толчком кипящей крови по артериям. Достигло апогея чувство необратимой потери, неминуемой смерти — таким был их первый, единственный и прощальный поцелуй, и Лэйн прощалась с Романовым, прощалась, сжимая одеревенелыми пальцами рукоятку ножа. Против воли запоминала его губы — настойчивые, немного обветренные и едва-едва тëплые, хранившие в себе последнюю искру человеческой жизни. Искру эту Борис словно хотел передать ей — последнее, что у него осталось. Пусть она сохранит её, пусть запомнит. Он уже умирал. После обращения это будет уже не он — лишь жалкая, обезображенная, безмозглая и бесчувственная оболочка. Лэйн исполнила его волю, вогнав лезвие ножа ему в спину — жест не предательства, а милосердия, — по самую рукоять, до упора, промеж рëбер. Как он просил. Он её убить не смог — смогла она. «Как глупо всё вышло». И правда... как глупо. — Спасибо, — едва услышала она его тихий-тихий, почти беззвучный шёпот. Словно галлюцинация на фоне шумного хаоса. Вес мужского тела вяло опустился на Лэйн, прижал её к полу, и она, задыхаясь, с трудом выкарабкалась из-под него. Провела ладонью по его щеке, не обезображенной заражением, и подивилась выражению успокоения на его лице. Посреди убийственной вакханалии оно походило едва ли не на ангельский лик. Ей казалось, он хотел жить. Однако со смертью словно получил долгожданное избавление. Правый глаз был чёрный, неестественный, жуткий, как бездонная дыра. Левый же — знакомый, голубой, разве что безжизненно потухший. Лэйн осторожным движением руки опустила его веки. Ставя точку. Мёртв. В этот миг ей стало плевать, как объяснять всё это отряду. И самой себе тоже. «Смогу ли я благодарить кого-то за свою смерть?» — почему-то думала Лэйн, уже покидая полуразрушенный монастырь. Угрожающе рокотала лавина, сорвавшаяся с вершины горы. Лэйн была уверена, что вырвет свою жизнь из рук любого, но, может, её желание жизни сильнее, чем у Бориса. Кто из них слабее — он, из привязанности выбравший её вместо себя, или она, готовая идти до конца? А она бы сделала всё, чего Борис с ней сделать не смог. Глупо думать об этом, когда всё уже случилось, когда мёртвое тело с воткнутым в спину ножом уже лежит под монастырëм. На секунду на бегущую к поместью Лэйн нахлынуло совершенно абсурдное сожаление — он будет похоронен там под снежными завалами. Только сейчас пришло осознание, что она видела его в последний раз. «Зато жива я, — читала она в мыслях мантру. — Я жива. Он сам виноват, что не смог довести дело до конца. Слабый...» Однако слабый ли? Лэйн с остервенением мотнула головой. К чëрту — всё к чëрту! Лавина сошла на город. Погиб и Ротков, став братской могилой для всех своих жителей. За секунду фортпост, убежище для многих жизней, стал заснеженной долиной смерти. И без того обветшалое поместье казалось теперь совершенно мëртвым — оно осиротело, опустело так, словно последние отголоски души покинули стены, вылетели через заиндевевшие треснутые окна. Где-то среди сибирского леса, такая же одинокая, навеки покинутая, осталась охотничья усадьба — и там больше не раздастся треск рубленных дров, не затанцует в камине пламя, не будет поставлен на стол горячий чай. Никем не обогретые, отсыреют стены, лопнут в конце концов окна, и внутрь проберётся мороз, задует в комнаты ветер, припорошит снегом мебель и ковры. Никто не пройдёт по этим лестницам, книги останутся на полках, более никем не прочитанные. Эта увядающая красота роскошной архитектуры обречена на гибель — медленную и необратимую. Дикий, неукротимый сибирский край поглотит это место, сомкнëтся вокруг частокол многолетних сосен — и Ротков будет сожран этой чащей безвозвратно. Из города ушла жизнь. С отъездом отряда умрёт и поместье, лишённое последнего живого дыхания своих обитателей. Этот маленький, тщедушный городишко был всего лишь одним из множества населённых пунктов, жалкая точка на карте, не имеющая раньше никакой ценности. Однако когда мир объят хаосом, это поселение посреди сибирского края казалось целой империей — с трудом, но из последних сил державшейся, — и у Лэйн на глазах произошло её падение. Падение империи, падение фортпоста. Умер последний Романов. Умер вместе с ним Ротков — Ротков, так ненавидимый Борисом, ставший ранее ему клеткой, а теперь и могилой. Ротков, в котором Борис задыхался — и тем не менее нёс свой крест вынужденной заботы о нём. Собирающая вещи Лэйн старалась не думать о том, как отчего-то очень тоскливо, протяжно скрипят окна поместья, напоминая скорбный плач. Отныне всё это осталось без хозяина. Постройка эта будет возвышаться над угасшим Ротковом подобно надгробию. Ревели выгоняемые к воротам снегоходы, солдаты укладывали вещи. — Пора, Лэйн! — позвала Анна. Посмотрев напоследок в сторону заваленного снегом монастыря, Лэйн машинально коснулась рукой воротника пальто — под ним, под плотной тканью, нагретое теплом её живого тела, напоминанием покоилось на ключицах берилловое ожерелье, которое она вряд ли снимет. Воспоминание о Роткове всегда будет с ней — здесь было начало её пути. «Нет, бессмысленный бред, — подумала Лэйн, не меняясь в лице. — Не о Роткове. О нëм». Как бы отнёсся Борис к тому, что ненавидимый им город теперь навеки связан с его именем? К тому, что он не только похоронен в Роткове, но что Ротков погиб вместе с ним? Они разделили друг с другом одну дату смерти. Борис не смог от него сбежать. А теперь навсегда останется с ним. Ротков — его наследие и проклятие, колыбель и могила. В нём ему дали жизнь, в нём его настигла и смерть. Бессмысленно было думать о тревогах и предпочтениях уже мёртвого человека. Мёртвого... Казалось, на её губах всё ещё теплится его дыхание, в то время как он уже давно не дышал. Отъехала вереница снегоходов, осталось позади осиротевшее, неприкаянное поместье, вместе с ним и сгинувший под лавиной Ротков. Сидящая позади Лестера Лэйн не удержалась, обернулась. «С тобой я был искренним. Хочу, чтобы ты знала это», — почти что наяву слышала она его голос, который останется только в её воспоминаниях. Нет, не слабый... Какой угодно, не хороший и не столь плохой, только не слабый. Там, под завалами монастыря, под пластами рухнувшего снега, её провожал Борис. Такой незнакомый, но удивительно близкий. Теперь бесконечно далёкий.