Все любят меня

Во время допроса Марина дрожала, пока ей не дали плед, в который она завернулась и, беспокойно вздохнув, уткнулась щекой в плечо. Следователь, сидящий напротив нее, следил за ее плавными движениями и едва приметно улыбнулся. – Мне жаль, что вы пережили такое, – осторожно сказал он. – и что вам придется рассказать о случившемся. Марина снова задрожала, поднимая взгляд на следователя. Зефирную бледность ее кожи нарушал только румянец, не уходящий с щек. В ее глазах сверкнули слезы. Хорошо скрывает, что разбита, подумал следователь, когда Марина нахмурилась и вытерла слезы, не давая им скатиться по щекам. Она твердо проговорила: – Я расскажу все.

***

– Это прозвучит, как ложь или самонадеянность, но я всегда всем нравилась. Будь то продавщица, работодатель или парень подруги. И это стало моим проклятием. Марина вспоминала легко: моменты прошлого строились башенкой из кубиков, где у каждого из них был свой вкус, цвет и запах. Вот школьный кабинет со стенами цвета розового крема на дешевом торте. Учительница представляла новую ученицу – Марию Пушкову. Та не отрывала взгляда от носков своих туфель и покраснела до кончиков ушей, что вызвало у одноклассников хохот. Марине не засмеялась со всеми. Она хорошо запомнила, как покраснела шея Маши, до самого туго застегнутого воротника рубашки. Несколько смято представлялись моменты, когда Марину и Марию путали. Называли одним обрубленным именем – Маша. Марину раздражало это так сильно, что однажды она, не заметив, воткнула карандаш себе в костяшку ладони. С того дня осталась, под кожей, серая точка, которая мозолила взгляд. Она находилась ненамного выше шрама. Рана из детства, когда Марина училась ездить на велосипеде. – Все поменялось со школьного проекта, который я должна была сделать в паре с Машей. После этого мы как-то сдружились. И этот день – дата, конечно, забылась – остался в памяти небольшим кубиком. Маша даже боялась переступить порог дома Марины без разрешения. Будто вампир, она жалась перед ковриком с надписью “Добро пожаловать!”. Когда проект был сделан, то Марина принесла косметичку матери и, достав красную помаду, решила накрасить Машу. Мухоморно-яркий цвет привлекал. Марина подолгу могла смотреть на нее, наслаждаясь одним лишь этим оттенком. Маша согласилась дать себя накрасить и, прикрыв глаза, подставила лицо. Ресницы дрожали, тонкие ноздри чуть раздувались и только губы послушно замерли. Марина тогда показалось, что впервые так близко сидела к кому-то. Ярко-красный цвет не подошел Маше. Из-за него таяли ее черты лица, уступая место только этой красноте. Марина смотрела на исчезающую Машу, и то ли из-за полутьмы в комнате, то ли из-за того, что хотелось спать, но она поверила, что сейчас та исчезнет. Растворится морской пеной и останется неясным пятном на ковре. Марина стерла помаду быстро, боясь, что вот-вот и… Красный след замер на щеке. Остался на пальцах Марины кремовым следом. Теперь Маша походила на бледный труп с прочерченной кровавой дорожкой у губ. Марина совсем не помнила, что было дальше. Наверное, смех и шутка. – Сначала все шло хорошо: мы сидели за одной партой, проводили вместе выходные, ходили в кино и кафе. Потом Маша стала более навязчивой. Она всегда хотела видеться со мной. Когда я болела, то приходила ко мне домой и сидела у моей кровати как собака. Маша провожала меня после школы до самой квартиры и часто оставалась на чай. Ее дом находился далеко от моего, и она делала большой крюк. Я пыталась ее отговорить, но она не слушала меня. Однажды я настояла, и Маша согласилась не провожать меня. Через некоторое время я заметила ее: она пряталась за углами домов и шла за мной. Это… пугало. Хотелось запереться дома и не выходить больше никогда. Хотя даже так чувствовался ее взгляд. Будто она подглядывала сквозь замочные скважины, дверные щели и “глазок” ноутбука. Как же я испугалась, когда каким-то вечером отодвинула шторы в своей комнате и увидела Машу на улице! Она стояла напротив окна и… смотрела. Это настолько меня испугало, что я просидела все выходные дома, не отвечая на звонки и сообщения. Накопилось 52 сообщения и 162 звонка. Из них почти все от Маши. Новый кубик воспоминаний: сонное, лиловое утро зимы в школе и тяжелый рюкзак за плечами. Марина зашла в класс с полузакрытыми глазами и остановилась около своей парты, сонно размыкая веки. Она никогда не чувствовала прежде ничего такого. Ощущение резкой пощечины, слабость в ногах и невозможность сдвинуться с места. За партой сидела ее копия, внимательно рассматривающая ногти. Розовые с мелкими блестками. Марина могла бы поднять руку и, посмотрев на нее, увидеть такие же маленькие ногти-чешуйки. Те же черные волосы, собранные в хвостик, белая рубашка с кружевным воротником, а на запястье краснела свежая рана, которая когда-то затянется и станет белой линией шрама. Другая Марина подняла взгляд. Водяные голубые глаза, почти бесцветные губы и мелкие воздушные черты лица. Маша. Она улыбнулась, и от этой улыбки стало тошно. – Мы поссорились. Я подумала, что это слишком. Взять и вырядиться в меня! После нашей ссоры Маша не появлялась в школе неделю. Я спросила классного руководителя знает ли она, что с ней. Оказывается, Маша заболела пневмонией и лежала в больнице. Я почувствовала себя виноватой. Она заболела из-за меня! Тогда я решила навести ее, купила мандарины и поехала к ней. Маша была такой бледной, такой худой и с таким несчастным выражением лица. Ее даже родители не навещали. Я однажды их видела. Они больше беспокоятся за пивную бутылку, чем за родную дочь. В общем… мы помирились. Следующий кубик воспоминаний. Утро зимы, той, что уже ближе к весне, и в воздухе ощущается аромат воскресения природы. Но больше улавливался запах сигарет. Кто-то во всю курил на остановке. В другой раз этот запах бы мешал, но не сейчас. Марина была поглощена тем, что смотрела на парня, по виду, ее сверстник. Он стоял без шапки, а его волосы вздымались вихрем. Парень постоянно пытался пригладить их, но выходило плохо. Кончики его ушей, как и чуть вздернутого носа, покраснели от мороза. Марине понравилась улыбка парня, которая возникала сама собой, когда он краем глаза глядел на нее. “Хочешь познакомиться?” – сказали они одновременно и рассмеялись. Теперь они смотрели друг на друга открыто, но еще несколько застенчиво. Так и начались первые свидании Марины с Петей. Она запомнила их как череду чего-то нежного и хрустального, будто каждая встреча могла разбиться вдребезги и оставить после себя ничего. Цветы, конфеты в красивых коробках, мягкие игрушки, – все это теперь засыпало комнату. А Марина, рассматривая лицо Пети, пыталась запомнить, где находится каждая его веснушка. – Мне сначала все нравилось, но потом… Петя хотел знать, где я нахожусь каждую секунду. Утром я должна была писать “Доброе утро” и оставлять эмодзи (иначе Петя думал, что я охладела к нему), а ночью с такой же слащавостью “Спокойной ночи”. Должна была спрашивать разрешение, если хотела встретиться с друзьями. Обязательно упоминать будут ли там парни. В общем, он сделал довольно обширный список “должна и то и то”. Еще Маша начала обижаться, потому что я проводила больше времени с ним, чем с ней. Обижалась она всегда молча. Это пугало меня еще сильнее. Тогда я познакомила их, чтобы мы могли гулять втроем. Уже была весна с грязными комьями снега, серым небом и вонью. Марина из прогулок втроем больше запомнила, какое молчание воцарялось, когда она на секунду замолкала. Как Маша и Петя бросали друг на друга злые взгляды. Тогда Марине хотелось бы иметь двойника, свою точную копию. Она бы поставила двойника к Маши, а сама бы ходила с Петей, крепко сжимая его руку и иногда дразня поцелуем, который так и не дарила. Марина помнила, как после одной из таких прогулок, лежала на диване и смотрела кино. Она любила фильмы и могла проваляться так целый день, впитывая в себя каждую сцену. От просмотра ее отвлекло сообщение от Маши: “Я не хочу делить тебя ни с кем”. – Петя очень злился, когда я говорила с другими парнями. Он… поднимал руку. Иногда. Петя вжал в стену и ударил об нее, близко от головы Марины. Что же он говорил? Марина силилась вспомнить слова, но в памяти всплывало только лицо Пети. Он смотрел на нее дико горящими глазами. Впервые она видела такой взгляд, и ей хотелось его запомнить, несмотря на дрожь в теле и подкатывающийся страх. Петя сжал зубы, и резко очертилась линия челюсти, которая когда-то казалась мягкой. Он схватил Марину за подбородок и, приподняв его, сказал: “Ты моя. И только моя”. Эти слова она запомнила хорошо. Они проникли в Марину и застыли под кожей. – В день, когда пропал Петя, была школьная вечеринка. Я надела тогда красное платье: приталенное и взрослое. Оно отличало меня от всех девчонок, пришедших в джинсах, футболках или по-детских пышных юбках. Смеетесь? Я вижу вы усмехнулись! Это важные детали, а не женская любовь к гардеробу, как вы думаете. В тот день Маша пришла в точно таком же платье. Точь-в-точь это красное! И она так и не рассказала, как узнала, что я надену. Какая идиотская привычка – повторять за мной! Она же воровала у меня и слова, и жесты, и мимику. Словно хотела быть мной… Это все от одиночества. У нее никого не было, кроме меня. Так вот, я приняла приглашение одного парня потанцевать… Просто потому что Петя не хотел. Я не думала, что все выйдет так. Марина вновь почувствовала хватку за запястье – такую крепкую, будто Петя из прошлого мог сейчас легко сломать ей руку. Наутро после школьной вечеринки она заметила фиолетовый обруч синяка. Музыка, звон и смех зала утихла. Петя тащил ее до полутемного школьного коридора, где отпустил и потребовал объяснения. За медляк на пионерском расстоянии. Марина вспомнила, как трещала голова от надоедливого: “Зачем? Для чего все это?” Петя повторял вопросы все громче. И Марины выпалила, что хочет расстаться с ним и ей надоели его вечные придирки. – Он умолял этого не делать. Потом начал опять кричать и хотел меня схватить, но я убежала. Я танцевала и постаралась забыть обо всем. Но потеряла Машу и пошла ее искать. Тогда я увидела ее с Петей в гардеробной. Они ссорились… Впервые я видела, чтобы Маша так говорила. По-злому. Петя потянулся к ней, но она толкнула его и ушла. В общем, после этого всего я не видела Петю. Он исчез. Сменил номер телефона. Домашний адрес. Да даже школу! Маша сказала, что так лучше. И она была права… Больше не было того вечного контроля. Я пробовала встречаться с другими, но всегда вспоминала Петю. Постоянно глупые сравнения! “А у Пети были карие глаза, такого теплого, медового оттенка”. “А Петя мог брать меня на руки легко и кружить долго-долго”. А Петя… то… и то… и это. Меня стали раздражать эти мысли. Я поступила в медицинский университет вместе с Машей и почти уже выкинула из головы Петю. На четвертом курсе подрабатывала медсестрой. И… черт… Тяжелая смена. После таких чувствуешь себя больше мертвецом, чем живым человеком. Марина не любила это ноющее ощущение, словно ты пустая оболочка. В такие дни она заходила в бар и выпивала один коктейльчик. Марина пила голубую лагуну. Она хорошо запомнила цитрусовый привкус и перезвон льда. Кто-то сел рядом и тут же прозвучал до боли знакомый голос: “День выдался не очень?”. Марина сразу повернулась и увидела Петю. Это не походило на встречу с призраком – с призраком вполне настоящим или прошлого. Петя изменился: его волосы больше не топорщились, лежали аккуратнее, лицо потеряло прежние нежные подростковые черты и обзавелось мужской щетиной, веснушки побледнели. Только глаза имели такой же медовый оттенок. Казалось, приблизившись, можно почувствовать сладкий аромат. В честь встречи и прощении обид прошлого они выпили. Потом еще. И еще. Марина уже чувствовала легкость, пьянящее ощущение свободы, а Петя казался ближе, будто не было всех тех лет расставания. Ей казалось, что она одновременно видит его, такого, как сейчас, и того, из прошлого. Они шли из бара и вспоминали те дни, когда встречались, и уже мало говорили про “теперь”. Петя, запинаясь, признавался в любви. Марина зло смеялась – в ней бурлила обида за то, как он исчез. Поэтому она только говорила, как холодно, и зябко обняла себя за плечи. Марина резко почувствовала горячее дыхание у шеи, потом выше и у самого уха прозвучало: “Я готов сжечь весь мир ради того, чтобы согреть тебя”. Сердце на миг остановилось и застучало с удвоенной силой. Марина прикусила нижнюю губу, и почувствовала солоноватый привкус крови. Она боролась с желанием до последнего, но, не удержавшись, обхватила лицо Пети обеими руками. Привстала на цыпочки и всмотрелась в него. На Петю падал белый цвет фонарей, делая его лицо луноподобным. И снова шел снег, как в первую их встречу, а в воздухе доносилось приближение весны. Снежинка упала на губы Пети и стремительно становилась все прозрачнее. Она потеряла свои очертания, оставшись мокрым следом. Марина тут же потянулась и поцеловала Петю, крепко вцепившись в его рукав. Она боялась, что он тут же, как в последний день их встречи, раствориться, оставив после себя назойливое чувство пустоты, которую не заполнить никем. – Мы стали встречаться. Я думала, что все будет по-другому. Что он изменился. Мы же уже не были теми детьми! Сначала все шло хорошо. Иногда мы встречались втроем: Маша, Петя и я. Петя много времени проводил на работе. Полицейский же, вы должны понять. Все поменялось как-то вдруг! Ни с того ни с сего. Была на ночном дежурстве. Мой коллега сказал, что подвезет меня до дома. Я согласилась… Петя увидел, как я выходила из машины и началось. В тот день он угрожал мне пистолетом. Своим табельным оружием. Он опер и у него было разрешение на постоянное ношение. В общем, он сказал, что застрелит, если узнает об измене. А потом… еще хуже. Петя то появлялся, то пропадал. Марина помнила крайнюю точку, или, по-другому, последнюю каплю. Она натягивала чулок и ногтем, задев его, разорвала. Марина дрожащими руками попытался застегнуть рубашку, но пальцы не слушались. Она опустилась на кровать и, не обращая внимание ни на разорванный чулок, ни на незастегнутую рубашку, уставилась на потолок. На нем мозаикой складывался солнечный свет и тонкими черными линиями рисовались голые ветки деревьев. Марине казалось, что всё и все вокруг ее предали. Даже этот потолок хотел расплющить ее одним своим видом. Петя выскальзывал из рук. Как бабочка из сачка. Как пуговица, которую все нельзя продеть в петельку. Как рыба, в последний момент выпрыгивающая с удочки. Петя неуловимым призраком исчезал из жизни, когда хотелось приблизиться к нему вплотную. – Так не могло продолжаться. Когда он после долгого исчезновения – ни звонка, ничего – объявился, я сказала, что мы расстаемся. Он разозлился и кричал на все кафе. Обвинял меня. Потом ушел. Через неделю я увидела его около университета с Машей. Теперь они не ссорились, как в школе. Он что-то кричал своей обычной манерой и хватал за плечи, а она – испуганно смотрела на него и плакала. Я подошла к ним и потребовала объяснений. Петя просто ушел. Маша мелко дрожала и вытирала слезы тыльной стороною ладони. Марина обняла ее, пытаясь успокоить, и повела к скамейке. Она хорошо запомнила ее покрасневшие глаза, уставившиеся в никуда, и то как часто она всхлипывала. Марина сразу догадалась, что сделал Петя. Пригласил на свидание Машу. И хотел этим разозлить Марину, вывести ее из себя. Расшатать. Маша вцепилась до побелевших костяшек в скамейку и, водя взглядом из стороны в сторону, нервно дышала. “Я с тобой. Все хорошо. Теперь с тобой будет все хорошо”, – стараясь говорить как можно мягче, произнесла Марина и прижалась к дрожащему плечу. “Не бросай меня”, – прошептала Маша и мокрой щекой уткнулась в макушку подруги. Марина смотрела вокруг, ища успокоение для себя. Для натянувшегося толстым жгутом чувства. Она не находила его в природе. На улице весна, цветущая черным буграми снега у дороги и пахнущая всяким сором, появившимся как подснежники. Не находила его и у плачущей Маши. Хотелось достать ножницы и обрезать этот жгут, почувствовав прежнюю легкость и уверенность. Марина посмотрела на небо. Такое близкое в этот день и давящее черно-серыми тучами. Она закрыла глаза и углубилась внутрь себя.

***

Марина замолчала, опустив взгляд. Следователь протянул ей сигарету, предлагая ненадолго отвлечься. – Разве можно курить? – сказала она. – Для вас да. Это останется секретом. Вам, действительно, нужно немного отвлечься. Она взяла сигарету дрожащими пальцами и зажала ее во рту. Следователь мысленно сокрушался, что купил крепкий табак, а не что-нибудь утонченное, подходящее для такой женщины. Он чиркнул зажигалкой и приблизил огонек к Марине. Пока она прикуривала, следователь рассматривал ее. Крупные, яркие черты лица. Большие глаза, длинный красивый рот и нос с небольшой горбинкой. Следователю показалось странным, что рядом с ней когда-то стоял Петя. Обнимал ее и целовал. Мучил. Следователь сжал руки в кулаки, думая, как она могла оставаться с таким человеком, когда вокруг полно нормальных мужчин. Он припомнил фотографии Маши: плоское лицо с неясными чертами лица, словно омываемое морем линия берега. Светло-голубые глаза и розоватый цвет кожи. Она ничем не походила на Марину. Из-за незаметной внешности окрашенные в черный волосы выглядели на Маше, как парик, натянутый на манекен. Марина потушила сигарету, сделав две затяжки, и снова заговорила твердым голосом. – Через три дня, то есть вчера, я была на работе, когда позвонила Маша. У нас разные смены, она отдыхала после ночной. Поэтому… я удивилась ее звонку. Сразу ответила и услышала только: “Пожалуйста… ты для меня все… я… Помоги”. После этого она замолчала, и я услышала скрип двери. И все. Все! Звонок закончился. Я не знала, что и думать. Попросила отгул и побежала к ней. Звонила все это время. Она не отвечала. Какой тут автобус или трамвай. Я взяла такси, и он приехал быстро. Что? Нет, все нормально. Голос дрожит, да? Сейчас успокоюсь. Можно воды. Простите. Оказывается, это еще сложнее, чем я думала. Будто ныряю в те дни… Я… минутку. Готова. Так, я приехала к ее дому, где она снимала квартиру. Поспешила к ней. Я даже не подумала кого-то звать. Просто не понимала, что могло случиться и хотела скорее увидеть Машу. Убедиться: все хорошо! Надумала всего, а у нее там кран сломался. Дверь была открыта, и я забежала внутрь… А там… Она лежала в крови. Нож торчал из шеи. Маша хлопала глазами, а над ней он. Петя. Достал из ее шеи нож и сказал, что она похожа на меня. Она. Похожа. На. Меня. Все произошло так быстро… Я будто сразу все увидела: тумбочку сзади и на ней пистолет. Тот самый, которым он когда-то мне угрожал. Петя кинулся ко мне. Увернулась как-то. Он ударился об стену. Я схватила пистолет и выскочила в подъезд. Там уже был кто-то. Это все есть же уже в протоколе, или где все записывают? Из квартиры выскочил Петя с ножом. Близко ко мне. И я выстрелила. Я даже не подумала… Получилось рефлекторно. Да, я убила его! Убила… Теперь я здесь. – Вы сильная и справитесь с этим. Теперь, правда, все будет хорошо. Я уверен, – сказал следователь и положил руку на ладонь Марины, пытаясь тем самым отогнать любые воспоминания. Она кивнула и поджала губы, пытаясь подавить рыдание. Но не смогла. Она заплакала, прижимая руки к груди. – Если бы я только знала, то что-нибудь сделала! – воскликнула Марина. Следователь подскочил со своего места и осторожно обнял ее, гладя по гладким волосам. В такие моменты не надо говорить, потому что никакие слова не успокоят. Следователь знал это и молчал. Когда-нибудь ее рана затянется и останется в напоминании лишь тонкий белый шрам.

***

Прошло чуть больше месяца, и весна развернулась клейкими зелеными листочками и первыми цветами. Марина еще не открывала окна дома, как летом, но уже жаждала этого всей душой. И сегодня позволила себе приоткрыть, впуская пение птиц и запахи свежих листьев. Пританцовывая, она красила губы в ярко-красный и резко вспомнила Машу. Никогда не знаешь какое событие послужит приманкой для воспоминания, тропинкой ассоциации приводящей к какому-то человеку. Марина всегда представляла память в виде кубиков, лежащих в беспорядке. Когда человек что-то вспоминал, он сам выбирал определенные моменты и располагал в своем порядке. Создавал башню истории, беря те кубики, которые хотел, оставляя другие в темноте неизвестности. Прикрыв глаза, Марина посмотрела в самые чертоги памяти, где в беспорядке лежали разные воспоминания. Петя, еще с яркими веснушками и волосами, торчащими в разные стороны, играл в телефоне. И снова хмурился, выпятив нижнюю губу. Марину раздражало это выражение до тошноты. Она попросила не кривляться и выхватила телефон у Пети. Тот, раскинувшись на диване, по-идиотски непонимающе посмотрел на Марину. Она помнила, как все внутри заполнилось топким разочарование и глухо думалось: “Почему именно этот дурак мне понравился?” Марина пригнулась к нему и, медленно поправляя воротник рубашки, сказала: “Тебе разве не интересно, будут ли там парни? Я имею в виду, ты должен этим интересоваться. Иначе, как мне понять, что я тебе нужна”. Ее пальцы замерли на плече Пети. Он слабо улыбнулся, вглядываясь в Марину, но потом резко поджал губы и прошептал: “Ты не шутишь”. Теперь она, дразня, приблизилась. Марина любила так делать, и даже воспоминания об этом приносили щекочущее удовольствие. Она хотела поцеловать Петю, видя, как он прикрыл глаза, не сводя взгляда с ее губ. Но Марина тут же отдалилась и проговорила: “Думай только обо мне. Желай меня. Люби только меня. Иначе… нам придется расстаться”. Петя учился всему долго, словно не мог понять, зачем все это. Почему он сам не мог догадаться, что она хотела от него больше звонков, больше свиданий и больше нежных слов? Марина задавалась этим вопросом постоянно. Она, злясь, отдалялась от него, заставляла ревновать и томиться желанием. Когда Петя сказал, что она его и только его, то ее наполнило удовольствие и щемящее чувство победы. Ее любят. Любят до одержимости. Что может быть приятнее? Марина улыбнулась и, поднявшись на цыпочки, обвила шею Пети и впервые поцеловала, чувствуя как чужие чуть дрожавшие руки замерли на талии и сжали край ее футболки. Тут воспоминание перетекло в другое, более ранее. Маша еще не покрасила волосы и завязывала их в тонкую белую косичку. Она пригласила несколько одноклассниц на день рождения, которая Марина предложила провести у себя. Маша стеснялась пускать кого-либо к себе домой из-за постоянно пьяных родителей. На столе стоял праздничный торт: большой с белой кремовой верхушкой и алыми яйцевидными клубничками. Марина хорошо запомнила, как ее мама готовила торт приговаривая: “Бедная Машенька! Она хорошая девочка!” И вкус – нежный бисквит, солоноватый крем-чиз и сладкая-сладкая клубника. Прошло два часа с того времени, когда должны были прийти гости, и Марина сказала почти плачущей Маши, что они уже не придут. Она дернула за петлю хлопушки, вызывая в воздухе яркий шуршащий дождь. “Да, ты никому не нужна. Но у тебя есть я. Разве тебе кто-то нужен еще?” – сказала Марина, глядя на Машу сквозь марево конфетти. И совсем необязательно знать, что Марина говорила одноклассницам о Маше за ее спиной. Воспоминания взметнулись цветастым всполохом, унося далеко от настоящего. Марина выронила помаду и, сев на край кровати, взглянула в окно. Выстраивание этой башни коснулось кубика с неприятным воспоминанием, которое хотелось бы вырвать из сознания и закинуть далеко. Петя после двухнедельного исчезновения позвал в кафе, и Марина твердо решила на этот раз поймать его и сделать своим. Это он должен бегать за ней, поджимая хвост и моля о встречи. Это он должен звонить ей каждую минуту и спрашивать где она. Это он должен ждать ее с работы и умолять простить, целуя носок туфли. Марина опоздала на 20 минут, но даже так она пришла первая. Это сразу выбило ее из-под земли, и она заказала латте, нервно отбивая ногтями по столу. Через томительных 40 минут (латте и малиновый раф) пришел Петя, который вальяжно уселся напротив и не попросил прощения. Марина терпеливо молчала и пила раф маленькими глотками, словно неспешно наслаждаясь вкусом. Петя вдруг наклонился через стол к ней и сказал: “Не подавись, а то будет совсем нелепо. Я хочу расстаться с тобой. Весь этот месяц наших… так скажем, отношений я хотел удостовериться, кто ты. И этого мне сполна хватило, чтобы вспомнить: ты отбитая психопатка с манией величия. По твоему дерьмовому мнению, каждый должен мечтать со слюнями на губах о тебе. Знаешь, сходи к психиатру и не впутывай в свою шизофрению людей!” Петя снова выпрямился и с победоносным видом улыбнулся, будто сказал что-то поистине гениальное. Марина усмехнулась и, поставив кружку, хладнокровно проговорила: “Это ты с ума сошел”. Петя стукнул по столу и схватил ее за запястье: “Тебе нравится делать из всех повернутых на тебя монстров? Валяй, ищи новых игрушек, но не трогай Машу. Отстань от нее. Побудь хоть раз человеком!” Марина жадно взглянула в медовые глаза, вдруг заполнившиеся сопливой нежностью. Не к ней. “Серьезно? Ты влюбился в нее? В эту… не пойми что?” – проговорила она и усмехнулась, не представляя около Маши никого. Кроме себя. Петя вдруг раскатисто засмеялся так, что официантка снова пугливо отшатнулась от их столика и поспешила отойти. Он ткнул в Марину пальцем и проговорил: “Не говори так о ней. Ты похожа на нее и на меня как тень. Так же жаждешь любви и ради нее готова на унижения. А твои дешевые манипуляции и любовь к фразочкам и сценкам из бульварных романов – это ли не унижения? Да, я знаю, когда был жалок и готов это признать. Ты – нет. В этом наше отличие”. Сравнение полоснуло. Оно будто ставило Марину на низшую ступень, возводя Машу на невидимый пьедестал. “Это она похожа на меня! Не я же делала все, чтобы быть похожа на нее!” – прошипела Марина, сминая в руке салфетку. Петя подвинулся ближе и проговорил, пытаясь не сорваться на крик, отчего его голос звучал натянутой тетивой: “Всем насрать на тебя! Только ты готова вылизывать себе задницу со словами, как она прекрасна. Машу же ты довела до всего этого. Ты воспользовалась ее слабостью”. Марина снова усмехнулась, ложкой размешивая остатки рафа. Это движение успокаивало. Она перекинула ногу на ногу и отпила, после чего спокойно поинтересовалась, что Петя от нее хочет. Снова его взгляд наполнился той нежностью, а голос обрел осторожные нотки, будто он просил разрешение у кого-то опасного. Марина усмехнулась, увидев глубоко внутри Пети страх. Боялся ее. “Знаешь, я не понимаю, зачем ты просишь меня отпустить Машу. Она не собака, чтобы я тебе передала в руки поводок и сказала, что отныне песик твой. Только твой. Маша любит меня, а тебя ненавидит.” Петя вдруг встал и, стукнув по столу до того, что кружка упала, воскликнул: “Ты сумасшедшая стерва!” Его прервала официантка, попросившая быть тише, иначе придется вызвать полицейских. Петя, не замечая ее слов, показывал пальцем на Марину и кричал: “Смотрите, так выглядят психопатки!” Голос Пети стих в памяти, сравнялся и стал тихим плачем Маши, стоявшей на крыльце университета. “Он сказал все то же, что и на школьной вечеринке… ну, той, после которой он исчез… Сказал это и что ты издеваешься надо мной и… любишь только себя”, – проговорила она, всхлипывая, и остановила взгляд на Марине. В глазах замелькало подозрение, сменившееся страхом. Марина мягко обхватила влажное от слез лицо Маши и прошептала: “И как тогда я сказала ему, что мы расстаемся. Что ты подразумеваешь под “он сказал это”? Признался в любви? Недавно, когда он пригласил меня на свидание, то сравнил тебя со мной. Сказала, что ты похожа на меня. Так что, ты не более, чем замена”. Маша повторила последнее слово и позволила себя вести к скамейке. Марина же потом, смотря на небо, почувствовала сомнение, натянувшееся жгутом. Сомнение переросло в омерзение. К хныкающей Маши и Пети, который будто вдалеке глумливо смеялся над ней. Хотелось избавиться от них и снова зажить легко. Марина, уже в настоящем, пытаясь смахнуть призраков, взяла сигарету и зажгла. Она спрыгнула с кровати и широко раскрыла окно, усевшись на подоконник. Выдохнув дым, Марина вместе с прохладным воздухом вновь впустила внутрь воспоминания. Маша никогда не закрывала дверь, потому что Марина просила об этом. Вдруг захочется прийти, а ждать в подъезде не хочется и звонить лень. Марина зашла тихо и, услышав в кухне напевающего Петю, замерла. Маша тогда появилась как-то вдруг с затаенным виноватым счастьем на лице, воскликнув по пути: “Это соседка! Я быстро”. Петя с кухни согласно хмыкнул. Счастье слой за слоем пугливо сползло с Маши, когда она посмотрела на Марину. Ее тонкие руки задрожали, и она прошептала: “Пожалуйста, прости меня. Ты для меня все. Но… мне он правда нравится. А ты же его не любишь. Я… не знаю, как так вышло”. Маша покраснела по самую шею и пытливо глядела на Марину, будто хотя услышать от нее чудеса сострадательности. Подступило омерзение к этому бесцветному лицу, которое ничем не могло привлекать. Маша могла удивить разве что своим умением покраснеть до ушей! Марина холодно произнесла: “Что же он наплел тебе, дурочка? Что он тебя всегда любил, поэтому месяц спал со мной? Ходил на свидания, признавался в любви, засыпал подарками – меня, а любил тебя?” Марина, резко сжав плечо Маши, приблизилась к ее уху и прошептала: “Он… отправил мне ваше фото, где вы… Ну ты понимаешь, в кровати и… Наверное, хотел, чтобы я ревновала”. Глаза Маши заволокли слезы, и она попыталась что-то сказать, но ничего не произнесла. “Ты мне противна. Я не могу даже стоять с тем, кто предал меня. Кто не поверил мне и не послушался”, – прошептала Марина и двинулась так, будто хотя уйти. Маша крепко вцепилась в ее руку и умоляла остаться. Не бросать, потому что она не может жить без Марины. Та попросила доказательств. Показать, что значит это “не может жить” и заслужить прощение. Вдруг из кухни вышел Петя, и Марина, подтолкнув Машу вперед, зашла внутрь. Возникшая ссора почти ушла из памяти. Она возникала вспышками: оранжевый квадрат света на полу, куда Петя наступил. На нем тапки. Может он в доме Маши не первый раз? Резкие слова. Петя толкнул Марину. Маша заступилась. Взгляд упал на пистолет, лежащий в кобуре на тумбочке среди мелкого мусора, дамской сумки и пакетов. “Выбирай: я или он!” – воскликнула Марина, вплотную подвинувшись к тумбочке. Маша дрожащем призраком ушла на кухню, пока Петя самодовольно улыбался. Тогда, в тот момент, когда носок Маши нырнул в оранжевый квадрат света на полу, Марина поняла, куда все идет. Она ждала этого и, услышав вскрик, скользнула рукой к пистолету. Маша, шатаясь, вышла из кухни. Ее ладонь, перепачканная кровью, лежали на стене. Она пыталась схватиться за ручку ножа, торчащего из шеи, но ее пальцы соскальзывали. Казалось, Маша вышла из фильма ужасов и сейчас за спиной должен показаться маньяк в маске. Но никто не шел следом. Маша с глупым виноватым вскриком осела, упав в руки Пети. Марина крепче сжала пистолет и, смеясь, воскликнула: “Вот как она тебя любит! Давай! Убей меня!” Петя не оборачивался. Он бережно придерживал Машу за макушку, смотря на нее округлившимися глазами. “Она угодила прям в сонную артерию. Все равно, что мертвая уже”, – медленно протянула Марина. И снова все вспоминалось вспышками: рука устала держать пистолет, Маша хлопала глазами, широко раскрывая бледные губы, Петя зачем-то выдернул нож и, откинув его, ладонью сжал рану. Кровь капала и стекала в щели ламината, превращаясь в продолговатую красную линию. Марина нетерпеливо дергала ногой, думая, как растянулась эта глупая сцена. И почему Петя продолжал сжимать рану уже трупа и не срывался на плач? Марина из настоящего сократила сцену, вырвав из нее все это ожидание, до того момента, когда Петя прижал Машу к своей щеке. Ее широко раскрытые глаза-стекляшки остановились на Марине. Маша уже не хлопала ими. К щекам прилипли черные пряди, похожие на грязные разводы, а всю шею красным шарфом обвернула кровь. Марина сжала пистолет, направляя дуло к спине Пети. “Я намекнула, что хочу от нее, и она сделала. Знаешь почему? Она моя. Только моя”, – сказала Марина, надеясь, что эти слова станут для Пети спусковым крючком. И они стали. Петя положил Машу на пол, аккуратно, словно укладывая в хрустальный гроб, и дернулся к Марине со страшным криком, похожим на вой. Она ждала этого момента и выскользнула из квартиры с пистолетом, только чтобы, отскочив от двери шага два выстрелить в покосившееся от злобы лицо Пети. Сейчас… титры: поплыли прямо поверх всего. К Марине подбежал кто-то и, схватив за плечи, тянул назад. По ее щеке сползла слеза, пока она смотрела вперед – в пролет двери, где растянулся лицом вниз труп. Она могла видеть макушку со светлыми волосами, которую каких-то две недели назад целовала, проводя по ней пальцами. Последний кадр. Камера направлена на Марину и замерла на ее приоткрытых губах, откуда вылетали вздохи, похожие на всхлипы, когда уголки изогнулись в едва заметную улыбку. Марина подмигнула зрителям, и в тишине кинозала слышен лишь ее легкий смешок. Черный экран. Она свободна. Свободна от этого жгута сомнения и может сказать, что ее любят. Любят до безумия. И это чистая правда. Плевать на тех, кто говорит, что такое бывает только в фильмах и книгах. Когда-нибудь Марина расскажет эту историю-башню, используя именно эти кубики воспоминания из темного чертога, своему следователю, немного исправляя некоторые факты. Едва заметно убирая что-то в тень. Так, чтобы история приобрела стройную кинематографичность и звучала более волнующе. Потом она спросит, сможет ли он ради нее сохранить это секрет. И на что он готов для этого. Пока же Марина закроет окно, наденет помятую одежду и придет на свидание (он назвал это встречей, чтобы поддержать. Тебе же нелегко?) без косметики. Потом, когда он будет провожать до дома, она как бы нечаянно споткнется и прижмется к его плечу. После чего расплачется тихо, и оттого еще более трогательно и щемяще. “Мне так одиноко…Я не знаю что делать. Останься на чай”, – прошепчет она и поднимет на него взгляд больших глазах. В тот же миг он навсегда запутается в ней и не сможет найти выхода из этого лабиринта чар. Да… Имени меня воздвигают дворцы, мавзолеи и висячие сады. Имени меня жестоко убивают соперников в ночи. Имени меня развязываются кровавые войны, длящиеся многие годы. Все любят меня.