Ты протираешь кофтой на лице моём кровь

— Это было... Даже мне не подобрать правильные слова... — из потрескавшихся губ медленно растекается улыбка, превращающаяся в короткий смех. И этот смех показался надрывистым, ненастоящим. Муляж, чтобы скрыть покрытую истину корочкой веселья. И Дане это было очень знакомым зрелищем. Так он сам поступал, когда не хотел, чтобы люди видели его настоящий эмоциональный ураган, бурлящий где-то внутри, под покровом тяжелого позитива. Тяжёлого, потому что он перевешивает внутреннюю боль, укрывает, продолжает это делать, пока не раздастся эта самая успокаивающая реакция, напоминая о том, что вот он, самый лучший выход из неловкого положения. А ведь и правда так и было. Люди будто ждали, предвкушали, но забыли, что сами являлись ходячей фальшивкой. Можно ли и это назвать лицемерием? Определенно. Перед тобой маячит радушная улыбка , а за спиной грусть, утопающая сильнее в глубокой печали. Или не грусть вовсе. Гнев, страх, все, что угодно, что касается живых эмоций. Макс чувствовал то, как ноги поджимались от волнения, а кожа казалось, что становилась ещё горячей и одновременно ледяной. Приплыли. Соседний взгляд зацепился за темные круги под глазами, просверливая в них невидимую дыру, говорящую о звонком недовольстве Кашина. Ну вот же они кричат, что Макс наглым образом лжет. Это сейчас не он смеялся, а маска за него. Он все ковырял и ковырял синяки, пока алая струя не захватила все внимание, добавляя к пылкому недовольству страх за Макса. Довёл же себя сам до такого состояния... Небось, опять свои ролики монтировал до позднего утра. Дурак. А Даня не мог выразиться как-то иначе, ведь только дураки запускают свой организм до такой степени, что ноги становились ватными. Да и ещё и лгут о хорошем самочувствии. В том числе и он сам являлся дураком. Нос уже был весь в кровавых пятнах, а худое тело почти встретилось с жёстким полом, если бы Данины руки не успели вовремя подхватить падающего друга. Но благо глаза не сомкнулись и сознание было более менее ясным. Но только вот дыхание было неровным. И Даню это напугало. — Вот любишь же ты плевать на себя. — напуганный и недовольный несёт обмякшее тело на диван, отчитывая нецензурной лексикой в голове. Как же хотелось врезать за похуизм, но он бы никогда не поднял руку на Тарасенко. Никогда. Да хоть пусть руку отрубят, если это произойдет. Густая тень залегла меж бровей, добавляя ещё больше нахмуренности. Как назло лампочка перегорела. Пришлось достать из кармана шорт телефон и светить на кровавый нос. — Блядь, аптечки даже нет. Суки ебаные! Прибью нахуй! — все вещи, которые не соответствовали экстренной помощи, полетели в разные углы гримерки. Ни медицинской ваты, ни нашатыря. Ни-ху-я. Это его до ужаса взбесило. Ноздри расширились от гнева, кулаки напряглись, грозясь хоть что-нибудь хорошенько-то как ебануть. — Долбоёбы, блядь! Возьму и засужу нахуй! Концерт, конечно, прошел отлично, охранники молодцы, да и врачи охуенные. Но вот сейчас — залупа, потому что организаторы не позаботились об аптечке. А что делать сейчас с Тарасенко, который еле-еле находился в сознании— хуй его пойми. Скорая давно уже уехала. Блядство. Найдя решение в виде своей футболки, Кашин со всей осторожностью, нежно-нежно протирал запекшуюся кровь с лица. — Макс, ты меня слышишь? — тихо, шепотом спрашивает он у ослабшей фигуры. А эта фигура явно выглядела нездорово — белки глаз были непривычно красными. Звоночек, что человек долгое время не видел постели. Кашин мог бы забрать его к себе домой, заставить отдохнуть, выспаться, но это действие не стало бы перебором? Что подумает о нем Макс, если проснется не в своей комнате, а в Даниной? Страшно. — Д-да... Что... Что ты делаешь? — хватается пальцами за футболку, останавливая чернильную руку. — Дурак? У тебя кровь идёт из носа. Вот я и распинаюсь тут перед тобой, хоть чё-то делаю, убираю кровь, ваты же нет. — С..с помощью своей дорогой джерси? — Тебя это сейчас ебёт? Вообще себя не жалеешь. Зачем ты припёрся на концерт, когда хуёвит? — рукав футболки полностью пропитался кровавой жижей, оставляя за собой нотки старинной ржавчины. Даня чувствовал то, как эти нотки насыщали воздух, проникали, въедались в ткань одежды, а оставшиеся капельки крови падали на пол. — Сука! Ну, сами будут это все убирать. Они же долбоебы, которые наплевали на правила. И штраф будут платить. Причем в тройном размере! Мне, государству и тебе за моральный ущерб. — бурча себе под нос всякие ругательства, он исподлобья бросил злой взгляд на непонимающее лицо, которое скорчилось, видимо, от повышенного тона. — Извини за крики. У тебя голова, наверное, разболелась из-за меня. — Есть такое, но все хорошо.. — Зачем ты приехал? — не унимался. — Хотел увидеть, как ты поёшь в живую, поддержать тебя. — Ага. И тем самым сделал хуже себе. У тебя ещё и давление скорее всего. — Дань, не нужно. Щас я поеду домой, доделаю ролик и лягу. — Какой нахуй ролик?! Все. Поедем ко мне. Там мне поспокойнее будет за тебя. Если надо, то скорую вызову. Похуй, что подумает.