– Прости меня, Линч...

      По игривым темным волнам медленно двигалось массивное судно, темные воды вдребезги разбивались об днище корабля. Сумерки потихоньку сгущались, и на небе начали зажигаться яркие газовые шары, называемые звёздами, вырисовывая на небосводе, как художник на холсте, разные созвездия и причудливые фигуры, которыми часами можно было любоваться, стоя на палубе. Большая пухлая луна ясно освещала путь металлическому корыту и отдавала белым светом в море.       На потрепанном судне летал неприятный, режущий нос металлический запах, который заставлял морщиться и хмурить брови смешным домиком. Местами ржавый и покоцанный железный стульчик с не очень удобным "мягким" сиденьем время от времени глухо поскрипывал, когда восседающий на нем мужчина пытался потихоньку поменять позу, но из-за ноющей боли в ноге это не могло обвенчаться успехом.       Тяжело вздыхая, зеленоглазый надзиратель все крепче вцеплялся ногтями в поролоновое сиденье, оставляя на нем следы от ногтей в виде маленьких полумесяцев.       Уныло пялясь на старинный латунный глухой иллюминатор, Мэтьюс пытался высмотреть там что-то интересное, что-то, что не давало ему покоя.       Почти ничего не увидеть в такой темноте, тревога нарастала с каждой длительной секундой. Секунды превращались в минуты, которые небрежно перерастали в тихие и беспокойные часы. Под ложечкой противно засосало, тревожность все никак не могла утихнуть, наконец оставив зеленоглазого в покое.       «Как они только могли оставить самое главное звено их небольшой компашки выживших?»       Все не могло уложиться в голове у бородатого надзирателя. Печально озираясь на дряхлую комнатушку, называемую «Рулевой рубкой», Мэтьюс пытался найти хоть какое-то оправдание себе, будто прямо сейчас перед ним находится Линч. Единственное, что приходило на ум, это что-то наподобии: «У меня была сломана нога, я не мог» или «Капитан сказал, что ты умер!».       Зеленоглазый понимал, что это все не может оправдать его. Сложно осознавать то, что ты буквально бросил своего друга на растерзание жителям атлантического острова. Сжимаясь до невыносимости, ноющая боль в ноге вдруг начала перерастать в ещё более пульсирующую на сердце. К горлу поступил тяжёлый ком, дышать стало ещё труднее, картинка плохого качества, стоявшая перед глазами, начала размываться и плыть в разные стороны. В уголках глаз появились еле заметные кристаллики чистейших слез сожаления и скорби.       По телу пробежал лёгкий холодок, поджав губу, Мэтьюс утомлённо посмотрел на бушующие за окном волны и тихо-тихо, почти шепотом, хрипло сказал: — Прости меня, Линч...