знаешь, тебе спасибо

Сугуру докуривает сигарету и тушит её о пепельницу на подоконнике, небо за окном — бескрайняя синева бесконечная, не знает времени и хранит память дней минувших; там Сатору приваливается к дверному косяку, беспардонно нарушая личное пространство, перекатывает во рту чупа-чупс и прячет нетерпеливый взгляд за солнечными очками. Сугуру собирает небрежно волосы на затылке, не спешит, щурится смешливо и кулаком бьёт легко в плечо, когда равняется с ним: «Идём». — Сегодня должно быть практическое занятие по джуджуцу, пять минут до начала; там они не появятся. Потом придётся объясняться перед Ягой, но это будет потом и подумает об этом Сугуру потом, сейчас Сатору перепрыгивает по ступеням, через одну, останавливается резко, замирая под воротами тории, и оборачивается, приподнимая очки, взгляд его — россыпь звёзд, что не гаснут даже под ярким солнцем. — Тормозишь, Сугуру, — подначивает он, но это не заставляет ускорить шаг, Сугуру не хочет никуда спешить; этот день — Сугуру хотел бы, чтобы он был таким же бесконечным, как чужие возможности. Есть в этом что-то непостижимое — то, что предстаёт перед глазами Сугуру, чужой образ, единственный здесь и сейчас, которого не достигнет ни чей взор больше и взгляд которого устремлён только на него одного. Это толика эгоизма, которого на самом деле в Сугуру было с лихвой; не от того, что он не хотел делить Сатору с кем-то ещё — в этом не было необходимости, потому что для них никого и не было, кроме них самих, — а потому, что этот день, он должен быть только для них двоих, так хотелось. Может же он позволить себе хоть раз столь вопиющее нарушение правил? Порыв ветра несёт за собой шелест листвы и молчание леса, толкает в лопатки, словно вторя чужому нетерпению. — Кто быстрее спустится к подножию? — подначивает уже Сугуру, и эту идею Сатору поддерживает охотно. Они заворачивают в кафе, на чужие взгляды Сугуру не обращает внимание, к ним он привык, они не стоят ничего и уж точно не способны затмить того, кто рядом. Он берёт кофе, Сатору пихает ему в руки мороженое, под палящим солнцем оно быстро тает и сладкий шоколад стекает по пальцам, Сугуру слизывает его, а Сатору, пользуясь случаем, подаётся ближе — откусывает приличный кусок, и как только зубы не сводит. — Так и знал, у тебя вкуснее, — деловито тянет, выражая крайнее довольство, за которое алогично хотелось стукнуть. — О? — Сугуру не сдерживает усмешки и протягивает руку, большим пальцем смазывает мороженое с уголка чужих губ, пробует на вкус: — И правда. Они пробираются на закрытый пляж, когда солнце уже кренится к закату, утопая в бескрайнем море и отражаясь в нём рябью, небо сгорает в огне, но завораживает Сугуру не вид, перед которым не устают преклонять колени художники — чего стоит он, когда Сатору, стоя по колено в воде, корчит рожи. Сугуру отстранённо думает, что Яга будет в бешенстве, но, вместо того, чтобы повернуть назад, следует примеру Сатору, скидывает обувь и форменную куртку, ступает в воду. Брызги летят в лицо, они оба — падают в воду, когда Сугуру хватает его за руку и тянет на себя, спотыкается; волны накрывают с головой и, господи, как он сейчас счастлив. Они сидят на берегу, когда проступают первые звёзды, Сугуру запрокидывает голову назад, он бы хотел, чтобы этот день не заканчивался никогда. Может, стоит почаще сбегать? Сугуру знает, что они не могут себе этого позволить, у них есть долг, который они должны нести, как те, кто обладает силой, как те, кто знает изнанку мира, кто в ней родился и в ней живёт. Сатору приваливается к нему, опустив голову на плечо, будто притомившийся, разомлевший; тепло, несмотря на промозглый из-за мокрой одежды ветер и скрадывающую день ночь. — Надо возвращаться. — Ага. Ни один из них не шевелится. — Старик будет в бешенстве. — Точно, — в этом нет нисколько раскаяния, только удовлетворение и щепотка досады, что ни одному из них не под силу остановить время, и правда — как жаль. Небо — бескрайне. Оно единственное, что будет у них двоих всегда, хранить память, прокладывая мост, по которому уже никто не пройдёт никогда; отмотать время вспять тоже не было возможным, но он не должен ни о чём сожалеть. Это было. Это, всё ещё — всегда — неизмеримо, пусть и выбор, сделанный им, отсекает всю лёгкость, что когда-то была за плечами — одна на двоих. — Пора. — Он накидывает юкату на плечи, берёт курительную трубку со стола. Эту ночь он окрасит в красный.