На благо Шуичи Сайхары

Он уже всё решил. На днях он осуществит задуманный план, и убийственная игра закончится. Так будет лучше. Кокичи Ома сделает это во благо всех остальных. Они выберутся, начнут новую жизнь и забудут об этом кошмаре. Он выбирает единственный путь, и этот путь правильный. Но почему тогда ему всё ещё так страшно умирать?.. Кокичи сидит на полу в своей комнате, обняв колени. Перед ним хаотично разбросанные схемы, рукописи, планы… Всё, что должно пойти в дело. И почему-то, когда он смотрит на них, хочется закатить истерику и разорвать труды. Запихнуть в мусорку, отодвинуть в дальний угол, лишь бы не думать, не думать, не думать. Не хочется умирать! Не хочется! Кокичи подавляет всхлип и утыкается лбом в коленки. Паниковать нельзя. Надо держаться стойко, иначе он не сможет реализовать план и вытащить всех отсюда. «Даже ценой собственной жизни», — Кокичи думает, и его тут же тянет на рвотный рефлекс: ну что за до банальности заезженная фраза? Так говорят только меланхоличные герои в книжках, а он ведь не такой! И поэтому Кокичи не плачет, нет! Нет, не плачет… Потому что понимает, что по-другому никак. Либо умрут все, либо только один. (Впрочем, уже и без него приличное количество людей полегло.) И в том, и в другом случае он умрёт тоже. Вопрос лишь времени. Надеяться на то, что все будут «работать вместе» и не загрызут друг друга — это как верить в Санта Клауса. Думать, что их непременно спасут — ещё хуже. Остаётся один вариант — перехитрить организатора и заставить его нарушить правила собственной игры. А на такое способен решиться только Кокичи Ома. Другие побоятся. У него есть веские причины жертвовать собой: ему никто не верит (что плану только играет на руку), все хотели бы от него избавиться (а значит, никто плакать не будет), да и в целом дорога во внешний мир закрыта. Ну что Кокичи будет делать после убийственной игры? Ни крыши над головой, ни семьи, если показанное в видео мотиве было правдой. Так что же? Имеет ли он право дорожить своей шкурой, чтобы потом просто по улицам скитаться, да обворовывать мелкие круглосуточные магазинчики? Конечно, не имеет. У других есть родители, бабушка с дедушкой, да хотя бы дядя… А у Кокичи ничего. Самовнушение, однако, помогает лишь на короткое время. Потом навязчивые мысли всё равно лезут в голову, и хочется отчаянно заорать от того, что сам себя обрёк на это, но Кокичи плотно стискивает зубы и не позволяет сорваться. Вместо этого он думает о Шуичи. О нём всегда было так приятно думать, что бабочки порхали в животе и мозги расплавлялись в недееспособную кашу. О том, как он стал таким открытым и смелым, о том, как смешно заикался, когда Кокичи бесстыдно дразнил его… Да обо всём! Понятное дело, что у всех людей есть недостатки, но Кокичи, смотря на Шуичи в упор, не мог их разглядеть. В нём, казалось, идеально всё. Даже то, как Сайхара неуклюже спотыкался о порог собственной комнаты в общежитии или без конца ударялся головой о полки в библиотеке, когда резко выходил из скрючившегося положения. Взгляд Кокичи падает на написанные мемуары — заготовленные реплики на все случаи классного суда, и он понимает одну вещь: Шуичи так и не узнает о его скрытой влюблённости. Вроде как думалось раньше: зачем говорить, зачем признаваться, выставлять себя дураком лишний раз? А сейчас Кокичи бы всё отдал, чтобы получить хоть минутку уединения с Шуичи и раскрыть все свои чувства. Невзаимные, естественно, но зато такие искренние и не требующие ничего в ответ. В глазах щиплет. Очень-очень сильно. Жжётся. Но Кокичи всё равно берёт ручку и начинает выводить в «сценарии» что-то бессвязное, что-то, где имя Шуичи повторяется непозволительно часто. Тавтология… Так ведь это называется? Шуичи, Шуичи, Шуичи… А потом следом — люблю, люблю, люблю… Кокичи уже обливается слезами, но как в забытье продолжает черкать отдельные словосочетания, контрастирующие с осмысленными репликами на предыдущих страницах. Люблю, очень, так хочу, в губы, тебя, чтобы рядом, очень. Кокичи всё равно на то, каким образом человек, выбранный для авантюры, должен будет прочесть это. Ему плевать, что всем предстоит услышать признание, он только пишет и пишет, пишет и пишет. И буквы превращаются в нечитаемую бурду, где порой мелькает отчётливо лишь имя — Шуичи. Кокичи ревёт и подвывает, и вздрагивает крупно, потому что даже написать признание не получается. Ручка выскальзывает между пальцев, слова не придумываются, не находятся. Ситуация безвыходная. А сказать в лицо он тем более не сможет. В конце концов всё возвращается к беспросветному отчаянию. Ведь не хочется, так не хочется умирать! И ни одна мысль, ни одно воспоминание о прошлом не сможет отогнать чудовищный ужас от ожидания будущего.

***

Кокичи помнит, что ещё долго хныкал и подвывал в подушку, пока не настало ночное время. И от этого было безумно стыдно: он собирался совершить такой отважный поступок, а в итоге плакался в кроватке, как маленький ребёнок. И даже всхлипы точь-в-точь. Полторашкой быть тяжело, но ещё тяжелее от факта, что полностью этому соответствуешь. Поэтому Кокичи хочется разбить зеркало в ванной, до которого не дотянуться. Что мешало Монокуме и его рост предусмотреть?! Издевательство какое-то… Ворча себе под нос, Кокичи идёт на завтрак. Всё ещё думает, стоит ли вырывать страницы с признанием. Хотя, справедливости ради, это можно было назвать только записками сумасшедшего. Интересно, что бы Шуичи сказал на это? Наверное, то, что Кокичи жалок… Очень, очень жалок, раз двух слов связать не может. Должно быть, его, бедного, не долюбили, раз так с ума сходит, часами одно и то же имя на бумаге пишет. Кокичи шумно ставит кружку на обеденный стол, не на шутку рассердившись. Со дня на день он покинет этот свет и даже не сделает самое важное?! Вот уж нет. Вот уж нет! Жертвовать собой, значит, у него смелости хватает, а признаться в каких-то там чувствах — нет?! Не может такого быть! Кокичи снова бьёт кружкой по столу, придавая себе уверенности. Но пальцы дрожат, сердце колотится, как при смерти, даже создаётся впечатление, будто умереть легче, чем произнести эту скороговорку из трёх слов. «Я-тебя-люблю». Ну, что сложного?! Ну?! Но ведь сложно. — Шуичи, — он шепчет одними губами, обращаясь к сидящему напротив, — давай встретимся после завтрака в библиотеке? Тот удивлённо роняет ложку. — В библиотеке? В смысле, одни? — Шуичи как всегда ловит суть, и это очередной плюс в его копилочку. — Да, надо поговорить кое о чём, — Кокичи с трудом кивает, делая такую серьёзную рожу, какую видел только на супер-ответственных взрослых. — Это очень важное. — Важное… — повторяет едва слышно Шуичи, растерянно опустив глаза. — Хорошо, я приду. Когда Кокичи заблаговременно оказывается в библиотеке, он даже не знает, что делать. Ожидание мучительно. Отсутствие Шуичи его убивает. Поэтому Кокичи начинает ходить кругами, желая хоть как-то скоротать секунды, отмеряемые звонкими щелчками настенных часов. Берёт из огромной стопки какую-то книжку и, раскрывая, кладёт «домиком» себе на голову — не знает, зачем. Иногда люди делают столько бессмысленных глупостей, лишь бы не находиться в бездействии. Вот, он вспоминает, как в этой самой библиотеке случилось первое убийство, как Шуичи впервые расследовал. А Кокичи стоял у него над душой и приговаривал своим плохим английским: «Ю беттер ворк, битч!», мол, давай, расследуй быстрее. Или потом на следующий день неумело твёркал и смешно бился попой о стену — кто-то же должен был развеселить бедных ребят и хотя бы ненадолго отвлечь от горя. Шуичи заходит в библиотеку бесшумно, так что на закономерный вопрос «Что ты делаешь?» Кокичи даже подскочил. — Н-ничего, — он быстро убрал книгу с головы и отшвырнул её куда-то. — О чём ты хотел поговорить? — сразу к сути, как и всегда! Шуичи молодец. А вот Кокичи опять не может слов подобрать. — Да вот, сейчас расскажу, — он пытается говорить небрежно, — сейчас расскажу… — добавляет уже шёпотом в надежде убедить себя, что действительно сможет. — Ты пока садись, садись… — «чтоб не упасть» благополучно умалчивает. Шуичи садится в кресло и не сводит с него глаз. А так думать ещё сложнее. Кокичи вспоминает скороговорку: «Я-тебя-люблю», тренирует челюсти, суетливо водит языком туда-сюда, чтобы размяться. Разогреться перед прыжком в пропасть. Но выдавить из себя ничего не получается! Не получается! Кокичи тужится, набирает в лёгкие воздух, однако тот там и остаётся, не собираясь выйти наружу! Давай!.. Скороговоркой!.. Сболтни, а там уж будь что будет! Плевать, как отреагирует, главное скажи!.. Скажи!.. Не получается! Я-тебя-люблю, Я-тебя… — Ома-кун, — внезапно в поток кричащих мыслей вмешивается голос Шуичи, — всё в порядке? Ты волнуешься… Кокичи, бледный как смерть, только молча кивает. — Это связано с убийственной игрой? Ты боишься, что нас кто-то услышит? — Сайхара сразу начал строить предположения. Которым невозможно было не поддаться. — Д-да, с игрой, — найдя выход из незавидного положения, закивал Кокичи, — это очень серьёзное дело, и нас никто не должен слышать… — Тогда, может, скажешь мне на ухо? — боже, нет, так всё ещё хуже! — Здесь же наверняка камеры и прослушивающие устройства… — Д-д-да, хорошо… — Кокичи подходит к нему на ватных ногах, соглашаясь с неминуемой гибелью. Я-тебя-люблю, я-тебя-люблю… — Я тебя… — он замирает на полуслове. — Хочу предостеречь… — По поводу чего? — шепчет обеспокоенно Шуичи, не в силах вытерпеть паузы. — Есть… Кое-что… У меня… К тебе… — бормочет бессвязно Кокичи, ругаясь на себя: идиот, надо же ему было выбрать самый трудоёмкий способ! — Что же?.. — Дело… Это… — окончательно бросает все попытки признаться и начинает нести первое, что пришло на ум. — Есть только один способ закончить убийственную игру, и я собираюсь это сделать; подстрою убийство так, что никто не будет знать ни жертвы, ни убийцы, и тогда организатор не сможет продолжать игру, потому что правила… — Кокичи переводит дух, чтобы осилить оставшуюся часть предложения: он тараторил безостановочно, да так, что онемел язык. — Предусматривают то, что организатор должен знать, кто убийца, чтобы сделать верный вердикт на суде. А этих правил он придерживается, поэтому не сможет нарушить… Сердце бешено колотилось в груди, пока он восстанавливал ритм дыхания и смотрел на Шуичи. — Звучит многообещающе, — кивнул тот, — а как ты собираешься подстроить убийство? — Я… — тут Кокичи понял, что сболтнул то, о чём говорить категорически не следовало. Вот как же его угораздило! Думал одно, а сказал совершенно другое! И как теперь раскрыть весь этот план Шуичи? Он же будет отговаривать его, убеждать, что это чудовищно, бесчеловечно! Просто потому что смотреть на два шага вперёд не умеет и невдомёк ему, что без плана они обречены!.. — Ты ещё не придумал? — снова нарушил молчание Сайхара. А Кокичи… А он просто идиот и не может сейчас соврать, как бы ни пытался… — Нет, придумал. Мне нужен сообщник. Один я не справлюсь. — И в чём требуется помощь? — Нужно будет… Поменяться со мной местами. Залезть в Экзисала и притвориться мной. Есть целый сценарий, что и когда говорить на суде. — Притворяться тобой?.. А ты где в это время будешь? — А я… На том свете… Кокичи даже не нужно было заканчивать, чтобы Шуичи всё понял: его лицо вмиг помрачнело. — Только не говори, что ты собрался… — Собрался, — решительно кивнул Ома, — и не отступлю. У Шуичи глаз задёргался. Он медленно поднялся с кресла, глядя на Кокичи в гробовом, почти пугающем молчании, а потом как гаркнул: — Ты что, совсем из ума выжил?! Сердце рухнуло в пятки, Сайхару было не узнать: он издал такой душераздирающий вопль, что, казалось, все книги вот-вот попадают с полок наземь. — Ты, ты-ы-ы… — начал задыхающийся от злости Шуичи. — Да ты хоть знаешь?!.. — и его голос безжалостно задрожал. — Знаешь, каково терять дорогих людей один за другим?.. — на глаза наворачивались слёзы. — Мало нам было тех жертв, пусть ещё будут, да?! — Сайхара… У нас другого выхода нет… — Кокичи попытался возразить, хотя на душе скреблись кошки при виде плачущего Шуичи. — Кто-то должен на это решиться. — Чего должен?!.. Кому должен?!.. Ты сам себе это внушил! Мы выберемся все вместе, есть другой выход! — Нету! — Кокичи тоже повысил голос, едва находя силы спорить. — Неужели ты веришь, что все дружно возьмутся за ручки и будут сотрудничать?! Так можно было думать до первого суда, когда ещё никто не видел трупов! А сейчас уже поздно! Столько людей полегло, и с каждым найденным телом мы становимся хладнокровнее к смерти, мы к ней привыкаем! Представляешь, насколько увеличивается шанс следующего убийства?! — Я понимаю, Ома-кун, но это же не повод!.. — Шуичи закусил губу и подавил всхлип. — Не повод самому… Т-т-тоже… — Да что с вами без меня станется-то?! Подумай хорошенько, что лучше: умрёт один или все друг за другом?! — Да ничто не лучше! Я не хочу выбирать! — А придётся, Сайхара! В таких патовых ситуациях необходимо принимать решения, даже если они кажутся совершенно не гуманными! И принимать их надо быстро! Пока не объявили о новом убийстве и не назначили классный суд! Шуичи хотел бы что-то сказать, да вот только вновь накатившие слёзы помешали ему. — Послушай, — сбавил обороты Кокичи, — моя жертва не будет напрасна. Поэтому я уже давно с этим смирился. — здесь, конечно, он немножко приврал: разве с таким можно было смириться? — За меня ты не переживай. Всё равно мне во внешнем мире больше нечего делать. А вы выберетесь и заживёте спокойной… Сайхара оборвал его на полуслове, схватив со стола первую попавшуюся газету с несуществующими датами и начав как следует лупить его. — Да что ты говоришь, а?! Все такие просветлённые, все знают, как лучше!.. Жертвуют собой во благо!.. — ближе к концу голос Шуичи снова стал затухать, давая понять, какое сильное горе он носил в себе всё это время. — А смертей больше и больше!.. — Сайхара! Ай! Сайхара, не горячись! — Кокичи бегал вокруг столов, пытаясь уклониться от новых шлепков газетой. — Погрустишь, позлишься, и… Ай-яй-яй! И забудешь! — Забуду?! Да ты совсем уже от рук отбился! Забуду?! Совсем своей жизнью не дорожишь, дурила?! — о-о-ой, если Шуичи до оскорблений дошёл, значит, дело гиблое… — Хотя бы к ушедшим уважение прояви, так жизнью разбрасываешься, ты-ы-ы, с-с-собака! — мальчик как следует замахнулся и шлёпнул его по спине. — Ой-ой-ой, не надо по спине! Спина — больное место!... Ай-яй-яй!... По голове тоже не надо! — Кокичи быстро юркнул за книжный стол, защищаясь. — Не бей меня больше! — Да как же тебя не бить, ч-ч-чёрт ты некрещёный! Никакого сострадания к другим не осталось?!.. — Шуичи выронил газету и горько заплакал, спрятав лицо в ладонях. Под звуки чужого всхлипывания Кокичи нерешительно выполз из временного укрытия. На это было просто невозможно смотреть: Оме казалось, что он и сам сейчас заплачет. — Шуичи… — впервые он не воспользовался официальным обращением по фамилии. — Это же для всеобщего блага, как раз из сострадания… Вместо ответа Шуичи схватил со стола лампу и, не выдёргивая из розетки, швырнул её в сторону Кокичи. — Я тебе сейчас покажу всеобщее благо! — стекло разлетелось вдребезги, провод порвался. Благо, мальчик успел отпрянуть. — Я тебе сейчас дам сострадание! — Ш-Шуичи, н-н-н-не надо! — запыхавшийся Кокичи уже не знал, куда убегать. Сайхара мигом перемахнул разделяющее их расстояние: тренировки под надзором Кайто, видимо, давали о себе знать, и Ома уже не смог бы никуда деться. — Шуичи! В считанные секунды Кокичи оказался зажат в крепких объятиях. Чужая пятерня зарылась в волосы на затылке. Совсем-совсем рядом с ухом послышался шёпот: — Ничего ты теперь не сделаешь, понял? Ни на шаг больше от меня не сдвинешься. Если надо будет, верёвкой к себе привяжу. Разрежешь — в цепи закую. Их сломаешь — ещё что-нибудь придумаю. Но я не позволю тебе осуществить задуманное. Понял? — П-понял, — на одном дыхании выпалил Кокичи, у которого и план, и убийственная игра уже вылетели из головы, стоило Шуичи к нему так прижаться. — За Каэде я не доглядел. Моя вина, что она всё не так поняла и пошла на риск. Но во второй раз этого не случится. С тобой я этого уже не допущу. Маленькое сердечко Омы с трепетом билось о грудь и чувствовало, как неровно вздымаются и опускаются рёбра Сайхары даже через столько слоёв одежды, и от этого делалось ещё волнительней. Их близость словно позволяла ощутить каждый дюйм, каждую клеточку, уловить напряжённый вздох, и Кокичи обмяк в крепкой хватке, сдался. «Не допущу, не допущу», — бормотал всё Шуичи, утыкаясь носом в плечо и выдыхая так пламенно, что бедный Кокичи в самом деле готов был расплавиться. Взмокшие пальцы Сайхары отчаянно перебирали волосы, подтверждая твёрдое намерение никуда и ни за что не отпускать. Кокичи даже кажется, что такая близость куда пошлее и непозволительнее, чем скороговорка-признание, и что будто бы Шуичи сам всё сказал, не произнося слов, хотя это, наверное, просто глупости, разыгравшееся воображение. Не мог же Шуичи впрямь в него влюбиться? Нет, не мог, не мог… Однако то, как жадно он его до сих пор держит, заставляет думать об обратном. Кокичи, правда, пытается отогнать эту мысль: ну что он, в самом деле настолько глуп, чтобы уже представлять, как они ходят за ручку на свидания? Очевидно, Шуичи просто захлестнули чувства, воспоминания о Каэде, которой уже не вернуть, вот и пытается хоть за что-то ухватиться, даже за Ому. Но он ведь держит и держит. Обнимает и обнимает. А Кокичи не может отпустить его первым. Пусть, если надо, тискает, пусть обнимает. Кокичи может и потерпеть, чуть дольше послушать трепетный стук чужого сердца, разгоняющуюся кровь, тихое бульканье в желудке… Эх, романтика… Спустя, кажется, целую вечность Шуичи приходит в себя и медленно отстраняется. Смотрит на него каким-то туманным взглядом и говорит: — Если хочешь как-то возразить, лучше сделай это сейчас, — голос непривычно хрипит. Кокичи отрицательно качает головой. — Н-нет. — Вот и отлично, — Сайхара поправляет растрёпанную чёлку и говорит, — значит, ты добровольно соглашаешься на то, что я всюду буду сопровождать тебя. Всюду ходить вместе с Шуичи?.. Лицо Кокичи вспыхнуло. — З-з-зачем?.. — Чтоб не натворил глупостей. Знаю я вас, сначала киваете и поддакиваете, а потом всё с ног на голову переворачиваете. — Я так не буду делать, Шуичи… — Всё равно, — жёстко сказал Сайхара, — с этого момента считай, что ты у меня на попечении.

***

Конечно, уход Каэде оставил в сердце Шуичи неизлечимую рану, по ночам его частенько донимали кошмары и образы тепло улыбающейся девушки, которые через мгновение сменялись тяжёлой падающей крышкой пианино, разбрызгивающей кровь, и белые клавиши становились ярко-красными. Нести это непосильное бремя приходилось молча и в одиночку, поскольку Шуичи часто повторял себе: только вперёд, без оглядки на прошлое, что было, то было, слезами время вспять не повернёшь, нужно жить настоящим. Аффирмации, однако, слабо помогали, когда он снова заходил с ребятами в огромный лифт и намечался очередной суд, что обязательно должен стать последним… С каждым новым объявлением о найденном теле внутри Шуичи будто бы что-то медленно трескалось, рассыпалось на мелкие-мелкие пылинки, которые он позже безуспешно пытался собрать. С каждым судом надежда и вера в то, что всё это когда-нибудь прекратится, стремительно гасли, порождая сомнение, отчаяние, желание опустить руки. Ложась в постель, на мгновение Шуичи ловил себя на мысли, что хочет уснуть и больше не проснуться — это самый безобидный исход в их ситуации, но быстро останавливал этот никчёмный монолог. Он не мог дать себе слабину и позволить ребятам её увидеть: на него вся надежда. Это он Абсолютный Детектив с большой буквы, который решал все предыдущие дела, это благодаря ему они до сих пор живы. И что же будет, если Шуичи в какой-то момент прилюдно выскажет, что он устал, смертельно устал от убийственной игры, что ему не хочется больше ничего делать и оставшиеся ученики на самом деле не вызывают у него никакого доверия? Все сойдут с ума. Стопроцентно. Другой исход маловероятен. Поэтому Сайхара продолжает безропотно играть в детектива. Пусть думают, что он такой же самоуверенный и безбашенный, как Кайто. Пусть верят, что в нём столько же удивительной силы, сколько было в Каэде. Шуичи подыграет, лишь бы не было очередного зерна, способного посеять хаос. Но всё же есть один человек, перед которым играть не нужно. И это Кокичи Ома. Казалось бы, последний, кому можно было верить. Однако факт есть факт — Шуичи вверяет ему всего себя, когда впускает на ночь в комнату общежития. Кокичи неловко шаркает ножкой и трётся у дверного проёма, но тем не менее заходит, поддаваясь жёсткому заявлению «это не обсуждается». Шуичи, конечно, чувствует себя безумно неправильно, когда так командует мальчиком: говорит, где сесть, приказывает не находиться долго в уборной (именно приказывает, потому что, о мамма миа, существует мизерная вероятность того, что Кокичи в его отсутствие соорудит из подручных средств бомбу), не позволяет отходить дальше, чем на два метра; но угроза того, что всё повторится точь-в-точь как с Каэде, заставляет Шуичи позабыть о стыде и рамках приличия. За день он обернулся в сторону отстающего на полметра Кокичи раз тридцать. Если не больше. Сайхара не считал. Но его шея теперь болела оттого, что во время разговора с кем-то он резким, дёрганным движением поворачивался к Кокичи, проверяя, рядом ли, не смотрит ли куда-то в сторону, не засовывает ли в карманы руки, чтобы спрятать потенциальное оружие. И так каждую минуту. Или каждые полминуты. В какой-то момент Кокичи уже начал дразнить его, высовывая язык, призывая наконец угомониться, но Шуичи только качал головой. Вот и сейчас не отпускавшая ни на миг паранойя заставляла Сайхару безотрывно глядеть в сторону Кокичи, сидящего на кровати. Тот устало позёвывал, и, кажется, его внимание постепенно рассеивалось. Или Ома просто умело играл, чтобы потом воспользоваться тем, что Шуичи потерял бдительность, и… Нет, Кокичи не может так с ним поступить. — Ну что, пора баиньки? — подавляя очередной зевок, небрежно спросил Ома, выводя из некого транса. Сайхара медленно кивнул, и то ли его угрюмое молчание, то ли выражение лица сказало больше, чем слова. — Ты весь день на иголках. Боишься, что я убегу? Шуичи не может соврать. Это и так предельно очевидно. — Да, — отвечает он. А потом, немного поразмыслив, добавляет. — Очень боюсь. Кокичи улыбается лишь краешком губ: он и не рассчитывал услышать что-то другое. Но улыбка эта не насмешливая, а горестная. — Боюсь, что будет как с Каэде, — Шуичи говорит отчего-то охрипшим голосом и садится рядом на кровать, — просто… Так страшно… Страшно тебя потерять. Ты киваешь, уверяешь, что оставишь свой план, а потом… Кто тебя знает, вдруг чего-нибудь да учудишь?.. — вопрос явно риторический, так как Сайхара, выдавив из себя смешок, пытается обернуть всё в шутку. Но на глаза невольно наворачиваются слёзы. — Я не хочу, чтобы всё это опять произошло за моей спиной… Я не смогу смириться с осознанием того, что опять ничего не сделал. — Сайхара-чан… — Кокичи прерывает, сжимая его рукав пиджака, но Шуичи только качает головой и продолжает. — Я хочу защитить тебя… От всего-всего… — он шепчет почти неслышно, уставившись в одну точку — смотреть на Кокичи сейчас будет просто невыносимо. — И-и если бы я мог, то прижал бы тебя к своей груди и никуда не отпускал… — последние слова едва не застревают в горле, выходя наружу сиплыми и слабыми, будто еле живыми. Кокичи откликается на это, пожалуй, чересчур прямолинейно, бездумно схватившись за ткань пиджака Шуичи и притянув его к себе так, чтобы тепло уткнуться носом в дрожащую от всхлипов грудь. Бессильный Сайхара сразу же валится от такого резкого движения на кровать и невольно тянет за собой мальчика, но тот только крепче жмётся и тыкается своей головкой, шепча: — Это не твоя вина, Шуичи… И, обнимая его, пристраиваясь поудобнее, Кокичи повторяет. — В том, что случилось с Каэде, нет твоей вины… Шуичи дрожит под маленькими пальчиками, крепко вцепившимися в его воротник, и слёзы одна за другой бесшумно скатываются по щекам и переносице, капают на простынь. — Ты сделал всё, что мог, и даже больше. Шуичи кусает губу и смаргивает слёзы, которых почему-то стало ещё больше. Щёки горят, но быстро остывают, солёная влага начинает холодить лицо, заставляя морщиться, прятаться, искать свободной рукой на кровати подушку, чтобы в неё уткнуться и не позволить Кокичи увидеть. Но тот лишь улыбается и мягко вытирает слёзы подушечками своих пальцев. — Плачь, если хочешь, — низкий голос звучит как никогда ласково, и Шуичи хочется утонуть в этой лёгкой хрипотце, а заодно и в проминающемся матрасе. Он плачет. Сжимая чужое плечо, пачкая слезами растрёпанные фиолетовые волосы, крупно вздрагивает и даже позволяет себе вдохнуть резче и громче привычного. — Вой, если хочешь. — И Шуичи завыл. Так приятно было плакать в плечо теплого и открытого Кокичи, получать нежные поглаживания по спине. Шуичи, наверное, впервые в жизни не волновался, что плачет и не скрывает слёз перед кем-то, что может нареветь хоть целый океан, и после этого всё будет нормально. Всё вернётся на круги своя. Он знал. Кокичи не будет над ним смеяться. Позже, когда свет погас, а плач Шуичи стих, они неловко, неуклюже, несмело стянули одежду: брюки с шорохом упали на пол, ремень неприятно звякнул, вопросительно уставившись на Сайхару, — и забрались на кровать. Матрас промялся под коленями, а потом упруго подпрыгнул. Молчаливо сгорая в стыдобе, Кокичи и Шуичи залезли под одеяло в одном только нижнем белье, не решаясь нарушить тишину пустяком. Долго лежали они неподвижно, изучая обыденно серый потолок да парочку не горящих ламп, и присутствие друг друга так близко на кровати ощущалось тяжёлым камнем, и они никак не могли сомкнуть глаз или сказать «спокойной ночи», или хоть что-нибудь уже сказать. Но потом, когда Шуичи боязливо, коротко взглянул на лежащего рядом, а затем нерешительно поправил край одеяла, Кокичи наконец осмелился. — Шуичи, я люблю тебя. Слова слетели будто бы не с его уст: Кокичи не смог узнать собственного голоса, отразившегося, казалось, от всех поверхностей комнаты. Такое Ома не мог сказать. Это произнёс человек, который ничего не боялся. — Я знаю, — послышалось так же уверенно в ответ, и рука Шуичи легла на него, притянула поближе. Ещё долго-долго Кокичи безропотно слушал ритм чужого сердца, много-много дышал этим приятным, пропитывающим все простыни запахом, и молчал… И Шуичи не говорил ничего тоже, а только гладил его по шелковистым волосам с сиреневым лоском и дышал им. В тот вечер они даже не поцеловались.

***

Просыпаться вот так близко к Шуичи непривычно. Искусственное солнце блёкло освещает контур его тела, каждую мелко торчащую волосинку, края сползшего с груди одеяла. Голые плечи блестят серебристым, рельефные тени обрамляют рёбра, маленькая-маленькая черта едва наметившегося пресса вертикально проходит по животу. У Сайхары до невозможности милое лицо, когда он спит. Кокичи кажется, что они взаправду парочка. Он прижимается к Шуичи крепче, робко кладёт руку ему на бок, гладит. Ожидаемо, Сайхара быстро просыпается и широко открывает глаза. Улыбается, видя смущённое личико Кокичи. И, не говоря ни слова, тянется к нему, зарываясь пальцами в локоны, тянется, наверное, за поцелуем, но в конце концов замирает у самых губ. Их лбы соприкасаются, наступает неловкая пауза. Кокичи смотрит растерянно большими-большими глазами, Шуичи улыбается скромно, нежно перебирает его волосы между пальцев, и взглядом будто бы спрашивает: «Не слишком рано?» — Ома отвечает на это однозначно, резко приподнявшись на локтях и тыкаясь кончиком носа ему в лицо. Сайхара смеётся и целует разволновавшегося мальчика в приоткрытые губы. Внутри Кокичи всё переворачивается. Губы, которые он рисовал в воображении всегда смутными контурами, теперь касались его так чётко, так реально и по-настоящему, что это сбивало с толку. Не верилось. Ему не верилось, что Сайхара Шуичи сделал это. Сайхара Шуичи, чьё имя до нынешнего момента Ома имел право только писать на страницах блокнота. В забвении Кокичи жмётся к его губам и жарко целует. Лицо так горит, будто под кожей бушует лава. Господи. От волнения он оставляет на губах Шуичи чуть больше слюны, чем это подходило бы под критерий «не противно», и виновато, быстро отстраняется, стараясь вытереть всё со своего рта, да и с чужого тоже, но Сайхара только хватает его за запястье и снова тянет к себе. Он не заметил?.. Или ему всё равно?.. Кокичи с усилием воли задвигает эти мысли в дальний ящик, боясь, что не успеет насладиться чуть пухловатыми, нежными губами, которые, казалось, были концентрацией всего сладко-пряного запаха парня. Всё вокруг становится таким мягким, тёплым, даже воздух тягуче обволакивает голые плечи, и всё, начиная от простынь и заканчивая щекочущими тёмно-зелёными волосами, пахнет Шуичи. Кокичи не успевает подавить стон, каким-то образом из него вырвавшийся, и тот вибрацией расходится по влажным губам Сайхары. Возбудиться во время первого поцелуя так глупо, стыдно и просто немыслимо, что Кокичи хочется провалиться под матрас, а потом улететь в землю к самому ядру, но в паху так безжалостно ноет и покалывает, что он может только целоваться, целоваться и целоваться, держа лицо Шуичи маленькими ладонями. Кокичи кажется, что Сайхара в этом профессионал, ведь иначе не объяснить, почему от таких поцелуев потеет лицо, липнут ко лбу волосы, в низу живота сводит и плавится, но в то же время всё кажется таким непорочным и невинным. Шуичи налегает на губы как на сладкое, потому что остановиться ну никак не может, несмотря на то, что те уже горят и становятся более пухлыми, блестя от количества слюны — всё равно исцеловывает в разных направлениях, касаясь то верхней, то нижней поочерёдно. Кокичи отвечает с немалым рвением: то так, то эдак приоткрывает рот, чтобы впустить неспокойный язык и встретить его своим. Всё в один момент потеряло значение, даже обстоятельства, в которых они находились: для Омы существовал только Сайхара и его неописуемо желанные губы. И никакой убийственной игры. «Проснись и пой, медведи с тобой!» — утреннее объявление раздалось будто гром среди ясного неба, заставив влюблённых испуганно отпрянуть. — «Сегодня в академии солнечно, впрочем, как и всегда! Да кому вообще нужны эти объявления?!» — Шуичи и Кокичи пытались отдышаться, пока вечно надоедливые медведи ругались на экране телевизора. Вмиг их тонкий, полный чувственных переживаний мир обрушился. — К-кажется, пора идти на завтрак, — первым заговорил совершенно растрёпанный Сайхара, стараясь придать голосу уверенности. — Д-да, пора, — рассеянно ответил Кокичи, рывком поднимаясь с кровати, хотя всё, чего ему сейчас хотелось — вцепиться в парня и не отпускать. — Куда же я дел свои носки?.. Ещё долго в комнате стояло гробовое молчание, пока мальчики собирались: слишком уж неловко было начинать диалог после таких страстных поцелуев. И тем не менее, когда настало время выходить, Шуичи озвучил то, что не давало ему покоя. — Обещай, что мы выберемся все вместе. Кокичи замер у двери, так и не дотянувшись до ручки. — Я хочу, чтобы ты был с нами. Иначе… Побег не возымеет никакого смысла. Вспыхнувший Ома с минуту молчал, точно эта фраза была важнее всяких признаний в любви, а потом, обернувшись, твёрдо ответил: — Обещаю. Его глаза были полны решимости, и Шуичи знал: он никогда больше не будет один.