Мечта

Солнце сияло высоко в небосклоне, щедро обливая их своим светом. Солнечные зайчики, разбегались по всем крышам и улочкам Сигансины, проходясь по каждому члену Разведкорпуса. Воздух был уже прогрет, но холодный ветерок обдувал лица , не давая совсем уж застыть и засохнуть в этом тепле, подобном засахаренному мёду. Они оба любили такие погожие дни. В такую пору Ева обожала повторять Эрвину, что они с солнцем будто бы братья: светлые и освещают даже самое тёмное время. Эрвин же любил зарываться пальцами в рыжую гриву, перебирая каждую прядку, в которых, пробравшись через окно, гуляли солнечные зайчики, отчего волосы будто начинали плавиться и превращались в потоки растёкшейся меди. Он, без преувеличения, любил в ней всё. Каждую черту в лице, на которое не мог насмотреться вот уже как 20 лет. Родинки на запястье и около брови, которые не мог не одаривать невесомыми поцелуями каждый раз, как только это позволяло место и время. А для неё они позволяли где угодно и когда. В рамках устава и клятвы Разведкорпуса, разумеется. Шрам на колене, который она заработала в первый же дань в качестве разведчика и который Эрвин заматывал отбрыкивающейся, на тот момент ещё подруге, которая не переставала твердить, что с ней всё в порядке. А он лишь фыркал. Ей хоть рёбра камнем проломит, так всё у неё будет в порядке. Любил, как она смешно морщит нос и ворочается во сне, пытаясь устроиться поудобнее на его руке, в конце концов залезая на него с ногами и утыкаясь носом в ямку между плечом и шеей. Россыпь веснушек на загорелых плечах и лопатках, соединяющихся в созведия, по которым он часто водил пальцем, пытаясь образовать из них единое полотно. Крапинки в её карих глазах, похожих на два кекса со вкраплениями шоколада. Любил, как она умело управлялась с новобранцами и находила общий язык даже с самыми нелюдимыми, как включала в себе капитана и одной фразой, произнесенной со стальными нотками в голосе, ставила на место даже самых нахальных. Любил её горячность, которая пусть иногда и могла не в то русло уйти и беды на Еву навлечь в виде раппортов и объяснительных пернд начальством, но такой живой её делало. Словно не будь в Еве такой черты, это была бы и не она вовсе. Не любил только, когда она за ним неслась очертя голову в каждую авантюру. "Куда ты пойдешь, туда и я" говорит. И он верил, не мог не верить в омуте любимых глаз утопая, что она его по собственной воле оставит. И от каждого подобного слова, оброненного ею вскользь или же с умыслом, что-то в душе его трескалось. Совсем немного, на миллиметр лишь, но со временем это будто бы во весь его немаленький рост разошлось. Но совсем не этого Эрвин хотел. Пусть ему и было лестно, что за ним хоть на плаху, хоть в пасть к титану, но не мог себе позволить допустить чего-то подобного. Он не мог дать ей умереть за него. Ценил всё доверие и любовь Евы, но хотел лишь, чтобы она жила, несмотря ни на что. Чтобы жила за них двоих, случись что. Ева всегда была однолюбкой. Пила один и тот же чай, который однажды Леви выделил ей из своих закромов и продолжал приносить из чайной лавки каждый раз, как сам посещал её. Она всегда стригла волосо до одной и той же длины, на несколько сантиметров ниже плеч, не слишком длинно и не слишком коротко, чтобы было удобно заделывать в хвост. Пользовалась одним и тем же мылом с вишневыми лепестками, которое русть и немного, но смягчало загрубевшую от ремней УПМ кожу. Эрвин говорил, что готов съесть её только за этот аромат. А Еве казалось, что от любимого всегда едва ощутимо тянет персиками, хотя их он практически не употреблял. Быть может, ей только чудилось. Ведь как не закружится голова рядом с таким невероятным мужчиной? Для Евы не было никого ближе Эрвина. Родители умерли, когда ей было всего лишь 4 года и девочка была отдана на вопитание тётки, которая лишнему рту, пусть и родному по крови, не слишком то и обрадовалась. Муж тётки служил в гарнизоне, так что сразу в свой 12 день рождения Ева поступила в Кадетское училище. Бойкая и любознательная с детства, она не представляла, куда ей ещё можно податься. Да и не особенно думала, потому как мысленно для себя уже решила, что зелёный плащ с крыльями ей будет очень даже к лицу. С этими крыльями она будет как птица. Свободной. Не в слишком широком понимании этого слова, потому как армейский устав накладывал свои запреты, но ведь их она выбрала самостоятельно. Как и его. Именно в кадетском училище она впервые встретиоа Эрвина. Хотя, быть откровенной, тогда она не могла и помыслить, насколько же крепко их судьбы будут связаны в дальнейшем. Но уже тогда обратила внимание на глаза, горящие неведомым доселе огнем. Эрвин был идейником. Желал открыть людям правду, желал сделать их жищнь если не лучше, то хотя бы немного понятнее и объяснимее. А Ева просто хотела выбраться из за душных стен, стягивающих их стальными обручами. Эрвин хотел правды. Ева хотела свободы. Полной, а не той, что была у неё за Розой, Марией и Синой. Она хотела быть вольной зайти за их пределы дальше и дальше, каждый раз перешагивая новые грани этого мира. Если он был вообще, этот мир. Но Эрвин убеждал, что есть и что однажды они с Евой обязательно смогут увидеть его во всей красе. Быть может, даже с высоты птичьего полета. Ева сама не поняла, в какой момент они сблизились. Просто однажды Эрвин завёл с ней разговор на тренировке, они получили совместный выговор и с тех пор нечасто были вдали друг от друга. По прошествии времени, лет через 5 после их первого разговора, Эрвин признается, что не мог выбросить её из своей головы с самого первого дня и что тогда же решил однажды набраться храбрости и подойти к ней. В последнее время при обсуждении операции в Сигансине между ними будто воздух тяжелел и оседал на языке мерзкой горечью. Эрвин остался без руки, а Ева потеряла глаз и всё ещё немного хромала на левую ногу, после того как ранила её в пещере. Они оба желали сберечь друг друга, уговорить второго остаться, ведь их ранения могли сыграть слишком плохую шутку в борьбе с титанами. Но понимали, что не вправе просить о таком. Ведь у них есть долг перед человечеством и друг другом. У них у обоих есть свой шанс: остаться или бороться. Сидеть за стенами, надеясь на всех остальных или сражаться за своё право быть свободными. За своё право узнать, что же означает свобода. Безопасность или оправданный риск? Может, и совсем неоправданный, но оба они выбирали второе и уважали этот выбор друг в друге. В такие моменты она бы могла и смолчать, но Эрвин и так знал всё, что крутится на её языке. Даже молчать тихо она не умела, да и, признать честно, не больно то и хотела. В их мире, где каждый день может стать последним, она не видела смысла врать и молчать о важном. У них и так оставалось неизвестно сколько времени вместе. Быть может, они будут вместе до старости и Ева запомнит Эрвина с серебром сменившим золото его шевелюры, которую она всё равно будет любовно гладить и помогать расчёсывать, а он её плохо передвигающейся и с сеткой морщин, переплетающихся с веснушками, которые он продолжит покрывать поцелуями до тех пор, пока его дыхание не остановится насовсем. А быть может, это всё лишь дурная утопия. Глупость, дабы успокоить нервы от дыхания смерти, скребущей своими когтями прямо Еве по позвоночнику. Потому как насколько же в человеческой природе грезить о лучшем, имея на руках самые дерьмовые из всех возможных раскладов; надеяться на нежданное спасение, когда вокруг шеи уже затянута петля, а палач тянется к рычагу. Ведь, как известно, надежда умирает последней. А вот они могут умереть уже завтра. Сигансина и так ждала их слишком долго, так что теперь пути назад нет. Только вперёд, через титанов и груды обломков, некогда бывших ухоженными домиками. И они отправятся туда через каких то 7 часов. Все вместе, плечом к плечу. Ева сидит напротив Эрвина, смотрит ему прямо в глаза и молчит. Щурится, как обычно, но молчит. Эта тишина заполняет комнату ватным одеялом, оседает кивелем и заливается в глотки, протекая в бронхи и легкие. Она звучит оглушительнее любых слов и Ева с Эрвином понимают, что она означает для них обоих. - Пойдёшь даже без руки? - наконец решается прервать молчание и смотрит на блондина в упор, не отрываясь, сжав незаметно пальцами края стула, дабы внешне не выдать ему своего напряжения. - А ты пойдёшь даже без глаза? - передразнивает её тон насмешливо-грустно. -Отговаривать тебя ведь бесполезно? - тянет уже тише и Эрвин слышит скользящий в голосе страх. Ева боится. Боится за него и за каждого, кто отправится завтра с ними. Потому что это в лёгкую может стать их братской могилой. - Как и тебя, я предполагаю. - отводит наконец взгляд, оканчивая их импровизированные гляделки и устало потирает глаза уцелевшей рукой. Они наконец решились обговорить это открыто, пусть и каждый уже давно и твёрдо решил, как он поступит. Выбор сделан. Фигуры расставлены на доске. - Я бы очень хотел, чтобы ты осталась жива. И я бы хотел чтобы ты осталась здесь. Но ты не только человек, которым я дорожу. Ты ещё и солдат. И я не вправе приказывать тебе поступиться своим долгом ради моего спокойствия. Я могу лишь просить об этом. - Ты ведь знаешь, что я не останусь здесь, пока все остальные в Сигансине. Это и моя война тоже. - Я уважаю это, Ева. И я люблю тебя, чем бы для нас не обернулось завтра. Эрвин протягивает уцелевшую руку и осторожно поглаживает шрам на щеке, оставшийся после того, как камень влетел Еве прямиком в правый глаз. - Я надеюсь, хотя бы один из нас обретёт то, что ищет. - шепчет Ева, блаженно прикрывая глаза от прикосновений тёплых и родных рук. Она хотела бы навсегда остаться в этом мгновении. Законсервировать бы его, да так и жить до конца, с прикосновениями любимого и надеждой в сердце, что всё ещё может окончиться хорошо. - Я надеюсь, Ева. - пробормотал Эрвин, думая, что кажется уже обрёл то, что не искал, но в чём нуждался.                                     *** Солнце блистало над Сигансиной. Приходилось лучами по разломанным крышам, очерчивая краешки черепицы в тех местах, где она оставалась. Падало на обгоревшие останки крыш, пробегалось по рукам и ногам, оторванным от тел и перемолотым в труху. Кровь под солнцем блестела глянцем. Она была алой, яркой, едва подернувшейся плёнкой и покрывала собой едва ли не каждую часть Сигансины. Среди всех этих потоков была и их кровь. Леви поморщился то ли от брезгливости, накрывавшей его с головой при виде всей этой ужасающей картины, то ли от горечи потери кого-то для него важного. Опять. Где-то среди всех этих останков тел и кусочков плоти были они. Хотя, Ева всегда была везучей занозой в заднице. Может, и в этот раз судьба окажется на её стороне. Не оказалась. Хотя, под каким углом посмотреть на это. Ева была жива и, учитывая потери, это, несомненно, было успехом. Но смерть будто бы решила посмеяться над ней, оставив в таком состоянии. Леви видел её рёбра. Она всегда была достаточно худой, но теперь он видел их слишком буквально, настолько, что аж выворачивало наизнанку. Кажется, у неё не доставало одного нижнего ребра, а два находившихся выше были обломаны и на них повисли кусочки мяса и сгустки уже успевшей свернуться крови. Пустая глазница кровоточила, огромный порез проходил через ключицу до самого сердца. Леви даже мог разглядеть, как еле дёргаются лёгкие в жалких попытках вобрать в себя хотя бы малую толику кислорода. Она была жива. Какого то мать её хрена с вышибленными рёбрами и практически распоротой грудиной Ева всё ещё оставалась жива. - Капитан! Капитан Леви! - раздалось на краю сознания и Леви, обернувшись, увидел камни крашу взбирается Флок с человеком, привязанным за спиной. Эрвин. И он тоже был всё ещё жив. И как ему не пожалеть о сделанном выборе, если он такой?                                     *** Всё в голове Евы перемешалось бурным речным потоком. Голова нестерпимо болела, а в область грудной клетки будто был вкручен десяток раскалённых штырей. Ей казалось, что она умирает, но всё никак не может дойти до конца. Её жизнь никак не хочет оторваться от земли и тела и просто иссякнуть, будто мучая её этой болью и абсолютным непониманием обстановки. Где Эрвин? Леви, Ханджи, 104?? Не могла же она остаться одна. Не могли же они её оставить одну?.. Последним воспоминанием в воспалённом сознании проскакивает взрыв Колоссального. Пощадила ли разрушительная сила, которую нельзя умолить и заставить хоть одного из разведчиков? Ева не знала. Знала только, что сама она была недалеко от эпицентра и огребла будь здоров. Ударная волна прошлась по ней, вышибая дух из груди и кровь из ушей, а обломки домов и улиц и крыша, так некстати появившаяся на пути изранили грудь, которую она не успела прикрыть. Теперь хотя бы стало ясно почему так болит. Может, это и есть то, что после смерти? Лежать в своём самом страшном кошмаре. Остаться с в горящей и разрушенной Сигансине совсем одной без возможности ускорить свою смерть и медленно ждать конца посреди всего этого пекла. На задворках сознания она слышит ругань. Слышит одним только правым ухом, левое, видимо, повредилось совсем. Слышит надрывный голос орущего подростка и недовольный взрослый, который говорит словно через зубной скрежет. А слов не разобрать. Зато кончиками пальцев, оставшихся на правой руке можно нащупать как обломалась одна из её костей и как теперь торчит острой склизкой пикой прямо из тела. Хотя бы жив Леви, которому, без сомнений, принадлежал недовольный взрослый голос, спорящий с Эреном. А вторым голосом был никоо иной, как Йегер. Только Эрен орёт с таким отчаянно надрывом по любому поводу, больше ведь некому. Только если Армину, но у того голос помягче, так что его можно отмести сразу же. Если они живы, значит, не всё ещё потеряно. Значит, остался хоть кто-то ещё. Их надежда ещё не мертва. Хотелось пить. И узнать, что с Эрвином. Жив ли он? Всё ли с ним в порядке? - Вы хотите выбирать между командором Эрвином и капитаном Евой? - слышит она где-то совсем рядом и слишком далеко, чтобы в полной мере осознать смысл слов. Он дойдёт до неё немногим позже, сильно и больно накатив волной и утыкав шипами и без того израненное тело. Если у Эрвина есть вомозжность выжить, то она уже может умереть с чистой совестью. Она готова не цепляться за призрачную мечту о свободе, если у человечества будет шанс на спасение. Шанс на правду, который в силах дать Эрвин, но не она. Но потом сквозь пелену она чувствует как в плечо вонзается игла. И мир вокруг мутнеет совсем. Ведь жизнь даёт нам то, в чём мы нуждаемся, а не чего мы хотим. А это зачастую могут быть очень и очень разные вещи.                                     *** Эрвин не знал, что с Евой. Знал только, что едва ли что-то хорошее, ведь крайняя точка её местонахождения- почти эпицентр взрыва Колоссального. У неё просто не было шансов. Не знал, что с Ханджи и остальными, но знал, на что должен пойти. Ради них и ради неё. Ради всего человечества. Последнее что мелькнуло у него перед глазами прежде, чем в Эрвина влетел камень, это тёплый взгляд Евы. "Я пойду за тобой куда бы ты ни отправился". Пришло и его время пойти за ней. Эрвин устал. Всё о чём он думал, пока новобранец тащил его, это лишь смертельная усталость. И клубничный пирог, который пекла его мама. Он с трудом, но слышал спор Леви с Эреном, звуки потасовки и чей-то плач. Но когда до кожи дотронулась твёрдая рука, он из последних сил отдёрнул предплечье. Он и так уже сделал всё, что мог. Прожить ещё хоть немного, но без Евы будет слишком уж большой пыткой. Ещё в ту тёмную ночь перед вылазкой,когда Ева уже задремала, Эрвин понял, что его мечтой давно уже стала не разгадка тайны подвала Гриша Йегера, а чтобы Ева воплотила свою. Её мечта была слишком безгрнична. И слишком ценна для неё. А Ева была слишком ценна для Эрвина, чтобы он мог позволить ей умереть, так и не выйдя за пределы стены Мария. И Ева бы сделала для него то же самое. И сделает, когда выживет. Она поможет раскрыть тайну подвала и сможет дать человечеству шанс. Они все смогут. Но уже без Эрвина. - Вы оба всё равно не простите мне этого. Но я не хочу класть ещё один груз на твои плечи, Эрвин. Ты бы мне точно этого не простил. - говорит Леви, втыкая шприц в девичью и командуя убираться с крыши, пока она не превратилась в титана. Теперь Леви остаётся лишь надеяться, что этот выбор будет стоить того. А Эрвину остаётся лишь слабо улыбнуться в последний раз в своей жизни, зная, что мечта Евы теперь может сбыться. И жалея лишь о том, что он уже не успеет сказать ей своё последнее "прощай".