Терапия

      У Акутагавы всегда были проблемы с проявлением эмоций.       На протяжении всей жизни он казался окружающим лишь бездушным и диким псом, что не способен радоваться или горевать, не говоря уже о том, чтобы сопереживать кому-либо. А главной причиной страха других людей была его невозможность разозлиться, как минимум, внешне. Всё-таки угадать, что на уме у молчаливого зверя, который лишь сверлит безразличным взглядом без прямой угрозы, увы, не получится. От подобного человека меньше всего ожидаешь удара. Если его вообще можно было назвать человеком.       Тем не менее, со временем — не без стороннего вмешательства, конечно, — юноша частично смог пройти через это. Ощутив в первый раз гнев и ярость, проявлять негативные эмоции стало для него относительно легче. Однако прогресс в выражении любых других чувств не сдвинулся с места. Положительные эмоции казались чем-то совершенно эфемерным. Даже одарить кого-то скудно натянутой улыбкой давалось с трудом.       Но всё-таки этот недостаток был не самой большой проблемой.       Из негативных эмоций в частый оборот вошли только раздражение, злость и недовольство, а испытать ту же самую грусть он себе даже и позволить не мог. Точнее, проявлять. Ведь подсознательно её ощущать всё же был способен. Однако с выражением были некоторые трудности. А именно — огромные трудности.       Всё плохое скапливалось внутри и, естественно, не могло выйти наружу из-за его внутренних барьеров. И самому Рюноске с этим справляться было крайне сложно.       Ощущать спокойствие во время выпуска своих эмоций он не мог. Изнутри сковывал страх показывать их не то чтобы кому-то другому, а даже самому себе. А потому внутри зрела ужасная буря, коей он совершенно не знал как овладеть.       Был лишь один человек, рядом с которым этот страх отступал. А именно потому, что тот уже когда-то смог лицезреть эти эмоции. Тот, при ком он впервые смог почувствовать, впервые смог заплакать, смог испустить крик души...       А после его ухода из Мафии Акутагава впал в безысходность. Мало того, что и в других аспектах жизни юноше было сложно, так ещё и эта насущная проблема не давала покоя. Ему необходим был выпуск этих самых эмоций. Но что оставалось делать без Дазая? В глубине души он паниковал. И сильно. Боялся, что не сможет этого вынести. Боялся и гадал, что же может случиться. Пока в одну ночь не увидел бывшего наставника на пороге своего дома.       Он пришёл специально, ведь был прекрасно осведомлён о проблеме подчинённого. Прекрасно знал и о том, что без его помощи тот не сможет справиться сам. Пусть он и покинул Мафию, пусть он, можно сказать, бросил своего ученика на произвол судьбы, но почему-то именно эту проблему оставить без внимания не мог…       И вскоре это действо стало каким-то особым ритуалом между ними, о котором знали лишь они, и никто другой. Это была их так называемая терапия.

***

      Дазай, на удивление Акутагавы, всегда приходил вовремя. Всегда приходил тогда, когда второй уже был на грани. И это стало настолько сильно выученной закономерностью, что только при одном виде наставника у Рюноске моментально начинали литься слёзы, а из горла вырывался душераздирающий крик. А Осаму так же моментально подбегал к нему, крепко обнимал, прижимал к своей груди и успокаивающе гладил по голове.       Он никогда не торопился уходить. Всегда ждал до последнего. В среднем, это занимало всю ночь. Порой, оставался даже до утра. Но каждый раз успевал исчезать прежде, чем подчинённый просыпался.       А ещё у таких встреч была одна интересная особенность: ни Акутагава, ни сам Дазай никогда ничего не говорили. Рюноске позволял себе лишь плакать и изредка кричать. А Осаму как приходил безмолвно, так и ускользал, в большинстве случаев укладывая подчинённого в кровать и дожидаясь, когда тот полностью успокоится и уснёт. Только тогда он мог позволить себе уйти.       Очередная их встреча начиналась уже обыденно.       Дазай стоял перед дверью чужой квартиры, что с большей вероятностью была не заперта. Возможно, Акутагава просчитал, что наставник придёт именно в эту ночь. Хотя, скорее всего, ориентировался он по своему состоянию.       Бинтованная рука ложится на ручку, медленно поворачивает её и отворяет дверь. Осаму бесшумно проходит внутрь неосвещённой ничем квартиры, скрывается в полумраке комнат и находит ту самую. Так же аккуратно заходит, стараясь избегать скрипа половиц или лишних шорохов.       А далее перед его глазами предстаёт уже привычная картина: приоткрытая форточка, из-за которой в комнате веет лёгкой прохладой, а полупрозрачные шторы на окне развеваются от каждого движения ветра; за окном так же темно — уличный фонарь с его последнего визита никто так и не починил, — а единственным источником света выступает луна с её блёклым свечением, что создаёт на стенах расплывчатые тени веток растущих за окном деревьев. На полу около кровати, прижавший к ней спиной, сидит заметно трясущийся Акутагава. Он, кажется, изначально вовсе и не замечает наставника: или тот так тихо зашёл, или Рюноске уже действительно находился на пределе.       Дазай делает несколько шагов к нему, в этот раз позволяя половицам противно заскрипеть под своим весом. Этот звук заставляет подчинённого вздрогнуть и поднять голову. Его глаза широко раскрываются при виде учителя и тут же начинают наполняться слезами.       Осаму не медлит: тотчас подскакивает ближе, хватая и прижимая к себе дрожащее тело. В первые секунды старается обнять как можно крепче, чтобы помочь подавить самый болезненный порыв.       Акутагава же шумно дышит, пусть и пытается нормализовать дыхание, но тщетно. Пульс бешеный. Всякий вдох или выдох превращается в нечто, больше схожее с рыданием. Он на грани истерики, а слёзы уже давно бессовестно стекают с щёк. Парень жмурится, чуть ли не вжимаясь лицом в грудь наставника. Трясущиеся руки крепко хватают его за рукава бежевого пальто, которое при этих встречах никогда прежде не снималось, а пальцы со всей силы впиваются тому то в предплечья, то в запястья — всегда происходит по-разному.       Дазай ждёт, пока первые порывы успокоятся. Ждёт и терпит, когда ногти подчинённого изредка задевают скрытые под бинтами свежие порезы на руках. Он не выказывает ничего по этому поводу, не пытается убрать чужие пальцы.       Спустя какое-то время хватка заметно ослабевает, всхлипы тоже становятся тише. Осаму, пользуясь моментом, перекладывает руки Рюноске на спину и, слегка сжимая, притягивает того ещё теснее к себе.       Он уже привык и прекрасно понимает, что это только начало.       В какое-то мгновение хватка вновь становится достаточно крепкой. Акутагава пытается жмуриться сильнее, чем вызывает болезненное ощущение в глазах. Слёзы катятся новой волной, из груди вырывается крик, но короткий — Рюноске давится собственными всхлипами и закашливается, опуская голову. Руки поднимает чуть выше, кладя ладони уже на плечи наставнику, а пальцы мёртвой хваткой сжимают ткань его пальто теперь в другом месте. Когда кашель прекращается, а подчинённый ненароком открывает глаза, картинка перед ними смазывается. В и так тёмной комнате, кажется, становится ещё темнее. Кружится голова. Паника вновь охватывает обладателя Расёмона, который в этот момент отчего-то даже забывает, что находится рядом с учителем.       Конечно же, Дазай всё замечает. Он кладёт одну руку тому на голову, начиная медленно гладить и перебирать пряди тёмных волос, давая Акутагаве вспомнить, что он сейчас не один. И это срабатывает. Охватившая минуту назад паника отступает на задний план. Рюноске на несколько секунд перестаёт трястись и вообще хоть как-то двигаться. Осаму осторожно приподнимается с пола, ни в коем случае не ослабляя своей хватки, и вместе с подчинённым забирается на кровать.       Прохлада из открытой форточки продолжает напоминать о себе, заставляя вереницу мурашек неприятно скакать по коже. Освободив одну руку, Дазай тянется к одеялу, после чего накрывает им Акутагаву. Затворять окно пока не решается: боится отойти от подчинённого, чтобы не ввести того в ещё большую панику.       Ощутив холодок, тело Рюноске реагирует точно так же и покрывается мурашками. Парень неосознанно сильнее кутается в плед, больше прижимаясь к наставнику, которому тоже достаётся какая-никакая часть тёплого одеяла. Осаму пытается расположить их поудобнее, и кое-как ему это действительно удаётся, учитывая изрядную скованность в движениях в данный момент. Буквально сразу же Акутагаву сотрясает очередной несдерживаемый порыв. Слёзы льются с новой силой, дрожь становится частой, острой. Лицо искажается в странной гримасе отчаяния. Рюноске чуть ли не мечется по всей кровати, не зная, как справиться с этим и взять под контроль хотя бы действия.       Дазай почти не двигается. Он не старается как-либо сдерживать подчинённого, не старается пресечь его метания. Когда нужно, может немного ослабить хватку, давая тому волю и возможность почувствовать себя свободным хотя бы в этом. Лёгкое движение присутствует лишь в ладони и пальцах, которыми Осаму продолжает ненавязчиво поглаживать чужую макушку. Казалось бы, такое маленькое и незначительное действие: однако он знает, что это чуть ли не самый верный способ успокоить Рюноске.       Вскоре и этот порыв заканчивается. Акутагаве нужно время, чтобы отдышаться, расслабиться, прежде чем его тело поразит новая волна, чрезмерно напрягающая каждую кость и мышцу, если судить только по тому, насколько сильно на чужой одежде и руках сжимаются его пальцы. И это выматывает. Безумно. Хочется рухнуть на кровать лицом вниз — да даже можно и на пол, если потребуется — и пролежать до самого утра в полностью изнеможённом состоянии, всё это время мечтая, чтобы разум отключился.       По чужому виду Дазай прекрасно понимает, насколько Рюноске морально истощается от любого подобного порыва. И моменты передышки, когда это проклятое состояние ненадолго отпускает, действительно можно назвать спасительными.       Акутагава выглядит жутко уставшим, но едва ли у него получится уснуть. Однако деваться некуда. Во время очередного затишья наставник очень аккуратно, но довольно ловко перекладывает подчинённого на бок, а сам придвигается плотнее, одной рукой прижимая Рюноске к своей груди, давая тому ощутить себя в ещё большей безопасности. Сейчас он, можно сказать, со всех сторон был укрыт: как руками и телом Дазая, так и тёплым пледом. Это ощущение создавало ещё больше комфорта и спокойствия. А ладонь, изредка путаясь в локонах, не прекращала равномерные поглаживания, чем успокаивала лишь сильнее. И всё это действительно помогло расслабиться. Даже следующий порыв, что нагрянул довольно скоро, уже не заставил содрогаться так же рьяно, как в первый раз, пусть полностью подавить его и не вышло.       В следующие мгновения всё утихает так же резко, как и началось. Измотанность от такого количества вышедших за короткий срок эмоций берёт своё: голову пронзает острая боль, из-за которой Акутагава крепко зажмуривается. Даже когда она отступает, открывать глаза больше не хочется. Произошло слишком много всего.       То, как медленно пелена дрёмы обволакивает разум, единственное, что успокаивает всё ещё бушующий изнутри шок. Такой желанный как никогда сон настигает спустя несколько минут. Пускай назвать его умиротворённым можно лишь едва ли, однако это всё-таки куда лучше недавних приступов. Осаму внимательно следит за изменением состояния Рюноске, поэтому, как только убеждается, что тот заснул, осторожно убирает руку с его головы и немного плотнее укутывает в одеяло, надеясь, что подчинённый не проснётся в холодном поту посреди ночи. И, к счастью, тот действительно спит до самого утра.

***

      Открывает глаза Акутагава по своей воле, а не потревоженный каким-либо звуком. Воспоминания со вчерашней ночи до сих пор отдавались в памяти, сопровождаясь неприятными пульсациями в висках, а остатки головной боли никуда не делись. Вставать с кровати сейчас не хотелось совершенно. Силы, полностью выжатые этим состоянием, даже после сна не восстановились хотя бы наполовину. Однако их хватило на то, чтобы немного подвигаться. Повернувшись, Рюноске застыл в шоке. Напротив него лежал наставник так же непринуждённо, как и делал это ночью. За столько раз Дазай всегда уходил прежде, чем подчинённый пробуждался. Первые секунды это казалось лишь галлюцинацией после мучительной ночи. Но он действительно был здесь. Уже не спал, а смотрел прямо в удивлённые глаза. Молча. Его ничего не выражающий взгляд невозможно было прочитать. Вряд ли он собирался сказать хоть слово, поэтому оба они несколько минут безмолвно таращились друг на друга.       В это время Акутагава погрузился в раздумья. Вчера по понятным причинам он не был способен рассуждать над чем-то или анализировать чужое поведение, но сейчас... У него возникло навязчивое ощущение, что что-то изменилось. И нет, тот факт, что Осаму не покинул его утром был здесь ни при чём, хоть и сам по себе являлся чем-то немыслимым. Все его действия в принципе казались... другими.       Возможно, подобные размышления лишь безосновательные догадки, не имеющие под собой никаких доказательств, и, скорее всего, пришли они к до сих пор не остывшему после вчерашней бури сознанию, но...       — Дазай-сан... Почему Вы не ушли? — внезапно нарушает тишину хриплый голос Рюноске.       Осаму лишь продолжает молча пялиться в чужое лицо, совершенно не выглядя так, словно собирается дать ответ. После нескольких секунд молчания, не выдерживая зрительного контакта, Акутагава с лёгкой досадой опускает глаза, как вдруг слышит негромкий размеренный голос:       — Потому что ты этого не хотел.       Да. Что-то определённо изменилось.