табак, черника и пина колада.

Дубай — место классное, но дорогое настолько, что Масленников мысленно считает нолики в своей голове, которые медленно, но верно, улетучиваются с его банковской карты и из кожаного портмоне. Поездка была тщательно обдумана, и Дима даже не думал давать заднюю или сетовать на траты, потому что баловать близких он любил и умел, да и сам Иманов это заслужил: честно прошёл предоставленный старшим квест, да и в целом работал на износ. Иногда мужчине казалось, будто Эмиль был заводной игрушкой — стоит прокрутить пару раз механизм и тот будет носиться до одурения, весело переставляя плюшевые лапки. Иманов действовал вопреки, а столкновение с препятствиями вызывало лишь новый прилив упорства и часто тот делал что-то будто из вредности: сжимал зубы до противного скрежета, щурил глаза и ломился напролом там, где другие пытались найти лазейки. Такая стратегия была трудоёмкой, энергозатратной и чаще всего — совершенно безбашенной, но пока работала, и Масленников честно мог признаться, что в друге такие качества уважает безмерно, ведь замечает за собой зеркально то же самое. Дима и сам порой шёл напролом, не смотря на обстоятельства, упирался рогами и даже если ноги по колено уходили в рыхлую землю, всё равно продолжал идти. С Имановым они во многом были схожи и это всегда были двояко: приносило как пользу, так и негативные последствия. Два лидера редко уживались в одном небольшом пространстве и иногда старший переживал во время их небольших перепалок, как бы не задеть других рикошетом. Они были стороной одной медали и порой места для них обоих не хватало, что сводилось к проблемам. Эмиль был взрывным, требовательным и упёртым, вспыхивая, как пропитанный маслом фитиль — часто мужчине приходилось делать дыхательную гимнастику, чтобы усмирить себя самого и не поддаться влиянию мальчишки. Он брал себя в руки на правах босса, одёргивал собственный поводок и пытался затушить пожар ещё в зачатке, прежде, чем он вспыхнет так оглушительно. Поездка в Дубай была затратной, но обдумывая всё заранее, старший понимал — оно того явно стоило. Мальчишка растягивал губы в улыбке, почти вис на друге и ещё несколько часов щипал себя за бедро и переспрашивал, правда ли они сейчас едут аэропорт. Дима с этого только щурился, срываясь на хриплый смех, хлопал младшего по спине раскрытой ладонью, и утвердительно кивал, подтверждая свои намерения. Всё это — дорого, но если бы кто-то спросил Масленникова, жалеет ли он об этом, то тот бы только фыркнул и, даже не думая, ответил отрицательно. Иманов подарок заслужил, старался упорно и самозабвенно, и кто такой Дима, чтобы это не оценить. Они знакомы уже так давно и Масленников помнит, как всё начиналось: он натаскивал младшего, будто дрессировал строптивого щенка, что не хотел подавать лапу чисто из вредности. Учил, подсказывал и вёл в правильном направлении, обладая опытом и знаниями, которыми Иманов на тот момент ещё не владел. Старший высекал лишнее с каменной глыбы, и смотря на мальчишку сейчас, видел плоды своих же стараний. Иманов заслужил и, доплачивая за билеты в аэропорту, что являлось первым заданием, мужчина хоть и бурчал для вида, но делал всё, даже не скрывая довольной улыбки.

***

От бизнес-класса Масленников ожидал другого, особенно, когда доплачивал столько денег за билеты, но если мальчишка доволен, то всё проходит уже не так плохо. Волоча за собой багаж, Дима весело общается с небольшой камерой, что стало для него уже обычным делом. Эмиль переговаривается с оператором и старший готов поставить все свои деньги на то, что новое задание для него уже придуманно. Как и всегда, чуйка не обманывает и пока младший уходит с оператором за напитками, Масленникову приходится тревожить старого знакомого ради его дорогого лимузина. Мужчина хотел бы сказать, что делает это, дабы сэкономить пару сотен тысяч, но обманывать себя он давно перестал: просто хотелось порадовать другого человека. Иманов довольно щурил лисьи глаза, улыбался до появления ямочек на щеках и старший даже не будет спорить с тем, что подвис. Они знакомы так долго и если первое время Масленников и пытался бороться с ветряными мельницами, отрицая свои же мысли, роем мух, поселившихся в воспалённом мозге, то сейчас это было бессмысленно. Дима искренне и так крышесносно влюблён, что суставы ломит и выкручивает порой от бесконтрольного желания обладать. Но он взрослый, ответственный и понимающий: у него бизнес, куча людей в подчинении и играть в подростковую влюблённость он не намерен. Жить с чувствами он научился вполне сносно, списывал всё на дружескую привязанность и желание помогать. Эмиль был тактильным, открытым и честным в своих желаниях: обнимал, когда хотелось и плакал, когда было нужно. Старший принимал мальчишечью ласку с распростёртыми объятиями, хоть и каждый раз задерживал ладони на чужой пояснице дольше положенного. Он оберегал и помогал, даже тогда, когда парнишка ерепенился, хохлился недовольно и сводил всё к излюбленному «я сам».

***

Вопрос с купленным номером в отеле висит над их головами, как дамоклов меч и зверь внутри Масленникова ощетинивается, пуша вставший трубой хвост, клацая зубастой челюстью. Мужчина доплатил ради чёртового вида из окна на башню Бурдж-Халифа, которого Эмиль так желал, и если будет нужно, то он пробьёт в стене блядскую дыру там, где должно быть это чёртово окно. Младший как-то дёргано зарывается пальцами в свои кудри, трёт шею пальцами и тушуется под чужим острым взглядом. — Диман, да ладно тебе, тут тоже вид хороший, не злись ты так. Масленников, замечая скованность друга, смягчается, опираясь стопой в диван, а локтем на согнутое колено, — Это уже дело принципа, родной. Я доплатил хренову тучу бабла ради этого вида. Возможно, он говорит слишком резко, потому что младший поджимает губы, отводит взгляд к окну, ставшему разменной монетой, и даже горбиться немного, упираясь локтями в колени. Старший готов поклясться, что чувствует исходящие волны вины от мальчишки, будто всё это — его ответственность. Хрипло выдохнув, мужчина буквально падает рядом с Имановым на диван, собственнически закидывая руку тому на плечо. Тянет в почти медвежьи объятия, для них — вполне обычные, и тычется лбом в чужой выбритый висок. Трётся, вызывая у младшего тихую усмешку, перемещая тёплую ладонь между остро выступающих лопаток, чуть похлопывая. Понижая тон, Дима говорит тише, чтобы оператор не услышал, зная, насколько Эмиль борется за свои личные границы и как не любит, чтобы все видели его подавленность. — Эми, перестань делать вид, будто дети в Африке голодают из-за тебя, ладно? — У меня такое чувство, что я ахуел. Старший на секунду подвисает от серьёзности друга, а после заходится хохотом, сгибаясь почти пополам. Такой забавный, родной до щемящей нежности, лавиной, накрывающей грудную клетку. — Послушай, — старший замолкает, дожидаясь от младшего ответного взгляда, — Я знал на что иду, понял? Я сам это затеял и повёз тебя именно сюда, предполагая все возможные затраты. Хватит думать, что ты не заслужил, — склоняя голову к плечу, старший улыбается, говоря спокойно, в надежду, что Эмиль поймёт, что он имеет в виду, — Ты — часть команды и мне ничего для тебя не жалко. Иманов смотрит таким преданным щенком, ещё немного и затявкает, подставляя голову под ласкающую руку, и у Масленникова желудок в ком сворачивается от спазма. Всего десяток сантиметров, одно движение, чтобы податься вперёд и всё будет решено, как только их губы соприкоснуться, но Дима снова одёргивает собственный поводок удушающе, давя желание на корню. Потому что он — взрослый, отвечающий за свои поступки, хоть и настолько чертовски влюблённый. Даже если человек напротив желанен настолько, насколько можно себе представить, не в его праве рушить чужие представления об их дружбе и отношениях. — Дим, — Эмиль как-то ранимо улыбается, чуть пихая друга плечом, — Спасибо. В этом коротком слове спрятано много: благодарность за опыт, поддержку, понимание и заботу — старший знает, но в своей голове добавляет «за то, что ничего не рушишь», но не озвучивает, потому что не может. Искать подтекст в чужих действиях он перестал ещё после пары месяцев, когда осознал клубок собственных чувств и сейчас мужчина просто плывёт по течению. Он готов обманывать себя сколько угодно, убеждая себя, что дружеских объятий и короткого «спасибо» ему вполне достаточно.

***

Арабские Эмираты — классное место для тех, у кого много нулей на карте и Эмиль ещё долго выглядит сконфуженно, видя ценники и суммы, улетающие со счёта друга. А у Масленникова уже скулы сводит от улыбки каждый раз, когда он смотрит на младшего. От того, как тот стыдливо, но хитро щурит глаза, довольно мыча от вкуса дорого мяса на языке; как кричит во всё горло до хрипа вместе с ним, ведя дорогой автомобиль, порыкивающий от каждого нажатия на педаль — Эмиль водит так всегда, хоть и получает за это нагоняй периодически от всей команды. Лицо готово треснуть от смеха от сетований Иманова, что хрен когда он купит ещё себе настолько дорогие кроссовки, отдавая дань уважения только привычным найкам и адикам из которых не вылезает. Младший обувь любит, и Масленников делает себе пометку в голове: «купить обуви младшему столько, чтобы в квартире места не хватало». Причину старший ещё не придумал, но он смышлёный, справится, потому что вот такой Эмиль — тёплый, смущённый собственной радостью, вызывает мурашки на загривке и дрожь в пальцах.

***

Эмиль сегодня часто говорит ему слова благодарности, но теперь и сам Масленников готов сказать ему спасибо, потому что колени всё ещё трясутся от едкого адреналина. Трусом мужчина не был, но высота в сорок семь этажей доверия не внушала никакого и он правда готов был отказаться, отнекиваясь от необдуманного риска так, будто вся его карьера не была связана с этим напрямую. Сидя на стуле, заламывая пальцы до хруста, Дима делал глубокие вдохи, не понимая, почему ещё не лопнул, как резиновый шарик. Резкий прилив паники удивил, кажется, даже оператора, что отошёл в сторону и пока выключил своё оборудование понимающе. Дима правда хотел встать с места, к которому, кажется, намертво приклеился, но конечности отказывались слушаться. Рядом послышался шорох и боковым зрением мужчина увидел, как Эмиль, слегла улыбающийся, присел перед ним на корточки, перехватывая его большие, прохладные ладони. Тонкие пальцы слегла поглаживали огрубевшую кожу, стараясь успокоить по-своему и не дать отрывать небольшие заусенцы, чем Масленников успешно занимался последние несколько минут. Эмиль — тёплый, обволакивающий, как патока, говорил тихо, но Дима слышал каждое слово отчётливо, стараясь сосредоточиться на приятном хриплом тембре. — Диман, эй, — голос лишь на секунду вздрагивает рябью, но парень быстро берёт себя в руки, — Не страшно, если ты боишься. Если хочешь, то прямо сейчас удалим весь этот материал, и я один прокачусь на этой адовой машине. — Будет странно, если я сам дал добро на всё, что ты скажешь, в итоге зассав от какой-то херни, хотя в обычные дни шарахаюсь по пещерам, — старший усмехается, поддаваясь желанию, тут же перехватывая хрупкие пальцы своими, поглаживая большим тыльную сторону ладони, — Ты тоже есть изюм не хотел, но сделал же. Эмиль даже от одного упоминания кривится, и Масленников залипает на сморщенный по-детски нос и зажмуренные глаза — потрясающий, смешной и не его, к сожалению. Он правда хотел бы, чтобы всё было как раньше, вот только вспомнить, когда это «раньше» было уже не может. Казалось, что Иманов забрался на подкорку с самого начала, перепрошил, искорёжил всё внутри лишь одним своим появлением. Дима хочет, чтобы сердце не заходилось лёгким тремором от одного вида на другого человека, который доступен в полной мере не будет. Они всё ещё могут обняться при встрече, но каждый раз, зарываясь пальцами в тёмные локоны, чтобы потрепать, Масленникову хочется оттянуть их слегка на затылке, чтобы мальчишка запрокинул голову, и провести сухими губами по дёргающемуся под смуглой кожей, кадыку. Он хочет так сильно, что приходится бить себя по рукам, потому что он взрослый и справится, блять, со всем, ведь прошёл такие херовые места в виде пещер, заброшек и других жоп родной страны, а после и мира, куда нормальный человек точно в здравом уме не сунется. Нормальный — не про него, точно, и он не удивляется, что в один момент, смотря на младшего, он захотел не пожать ему руку, а вгрызться в его рот своими губами. — От изюма я вряд ли словил бы инфаркт, — Эмиль смеётся, но глаза опускает на их сцепленные пальцы, — Правда, Дим, если ты скажешь, то мы закончим, потому что это челлендж, а не попытка твоего убийства, но… Слушай, я правда в тебя верю. Ты самый смелый и отбитый человек, которого я встречал и если ты хоть немного хочешь рискнуть, то давай. Я ведь правда верю в тебя. И это становится финальным свистком. Эмиль смотрит преданно: так, будто Масленников сбежавший герой со страниц вычурных комиксов, и мужчине так не хочется разочаровывать мальчишку, возложившему в него столько веры. Дима знает — Эмиль за слабость не осудит, но вспоминая сколько раз младший, борясь с удушающими приступами астмы, всё равно заторможенно кивал и просил продолжать любые съёмки, старший хочет хлопнуть себя по лбу раскрытой ладонью. Чрезмерная высота вдруг перестала быть хоть немного значимой по сравнению с безусловным доверием, волнами исходящим со стороны Иманова. — Ну и хрен с ним, погнали, родной. Страх, всё это время, сковывающий конечности, вдруг ослабляет хватку и Масленников отзеркаливает улыбку Эмиля, поддаваясь мимолётному желанию: просто прижимается своим лбом к чужом, тактильно благодаря за поддержку, в которой порой так сильно нуждается.

***

Выходя из бара, Масленников чуть пошатывается, хоть и выпил ниже нормы. Уже темно, они засиделись, но прохлады в воздухе не прибавилось совершенно. Нагретый за день асфальт пышет жаром и алкоголь бьёт под дых моментально, заставляя загруженное за день тело расслабиться. Гудящие от активности ноги перестают пульсировать и усталость, скопившаяся за неполные сутки, берёт своя, вызывая лёгкую сонливость и желание зевнуть во весь рот. Младший рядом потягивается до хруста в позвоночнике, поднимая руки вверх с тихим стоном и Дима старается отвести взгляд от полоски атласной смуглой кожи живота, открывшейся из-за задравшейся футболки — блядство, да и только. Контролировать себя под градусом старший умел, хоть и слабо, и сейчас приходилось засовывать вспотевшие ладони в карманы шорт, лишь бы не потянуться к горячему, влажному от испарины, телу. Смотря куда угодно, лишь бы не на Эмиля, Дима хмурится, услышав знакомый звук чирканья зажигалки, тут же переводя взгляд на друга. Иманов — полный набор из противопоказаний к курению: аллергия, вызывающая припухлость на веках, выступающая солёная влага на глазах и отёкшие слизистые в купе с астмой — младший собрал целое комбо. Масленников и сам был свидетелем нескольких приступов, когда младший, будучи на съёмках, запертый в небольшой металлической клетке, вдруг слабо покачал головой, потянувшись к карману толстовки за ингалятором. Вдохнул несколько доз лекарства, пытаясь вернуть чёткость зрения из-за лёгкого головокружения, пока старший уже порывался открыть злосчастную клетку. Эмиль лишь откинулся спиной на грубые прутья, приложив дрожащую ладонь на грудь, со смехом выдавив из себя: «чуть не помер, блять». На все попытки уговорить закончить, парень лишь отфыркивался и махал на всё ладонью, а Дима был уверен — волосы у него поседели даже на руках. Приступы были не частыми, что не могло не радовать. В первый раз, почуяв от одежды Эмиля лёгкие нотки табака с привкусом чего-то сладковатого, Масленников подумал, что заработался. Второй раз списал всё на совпадение, но увидев в третий раз младшего, зажимающего фильтр сигареты пухлыми губами, мужчина нахмурил густые брови и вызвал мальчишку на разговор. Он — не его грёбанный родитель, но не переживать не мог, и, хвала всем Богам, младший понимал. Сжимал чужое крепкое плечо узловатыми, тонкими пальцами, и уверял — привычки он не имеет и покуривает только от сильного стресса или когда выпьет лишнего. Смотря на младшего, Дима пытался вспомнить, сколько они выпил и понимал — напиться не смог бы даже подросток, но и стресса внушительного не предполагалось, если не брать в учёт пару микроинфарктов самого Масленникова после поездки на Феррари и падения с грёбанной высотки. — Эмиль? — старший склоняет голову к плечу, хмуря брови. — Мг? — парень отрывает сигарету от губ, выдыхая горьковатый дым с привкусом черники носом, — Всё окей, ладно? Я давно не курил, а приступов тоже не было, так что не переживай. — Не пиздишь мне? Прикладывая свободную ладонь к груди, парень стряхивает скопившийся пепел подушечкой указательного пальца, — Тебе — никогда. Судорога проходит по телу моментально, и Масленников дёргано ведёт плечами, перекатываясь с пятки на носок. В этой фразе нет никакого подтекста, но всё равно вызывает лёгкую щекотку под кожей. Мужчина будто балансирует на грани и не знает, когда в итоге пизданётся прямо в образовавшуюся под канатной дорогой яму глубиной в несколько километров. Нужно срочно переводить тему, пока мужчина ещё в ладах с собственным мозгом. — Кстати, у тебя остался час для желаний. Есть ещё варианты, господин начальник? Обстановку разрядить не получается, потому что младший больше счастливым не выглядит: мнётся на месте, тушит дотлевающую сигарету о подошву кроссовка и отправляет окурок в мусорку. Хоть и разворачивается к другу лицом, но в серые глаза напротив не смотрит, лишь слабо пожимая плечами. — Одно осталось, не ссы, но я ещё кое-что хотел у тебя попросить. Слова, срывающиеся с губ, Масленников слышит отчетливо, но в голове всё равно шумит от тревоги. Эмиль растерян, как бы не пытался убедить в обратном, и Дима пытается вспомнить, когда успел объебаться и не заметить в младшем изменений. Того точно что-то тревожило, но со своим глупым «я сам» помощи он просить бы не стал и это было задачей старшего — выпытывать, пока друг со психом не выпалит то, что его волнует. — Если ты опять скажешь мне откуда-то прыгать, то, клянусь, я тебе пиздану, — Дима шутит нервно, пытается разрядить обстановку, но помогает слабо, потому что Эмиль на юмор не ведётся и даже слегка отступает, — Проси, конечно, Эмиль, что за вопросы. — Мне нужен отпуск. Не знаю на какое точно время, но нужен. Эмиль говорит сбивчиво, терзая нижнюю губу зубами, так схожими с кошачьими. Парень копирует позу старшего, засовывает влажные от нервозности ладони в карманы штанов, и будто уменьшается в размерах, хотя и так на голову ниже Масленникова. Тот же не понимает: ему смеяться или нет? Иманов был тем человеком, что мог приехать на съёмки, даже если заплывал от аллергии или болезни, умирая за кадром от надрывного, скрипучего кашля, но перед камерой скакал, как заведённый. Дима ничего против отдыха не имеет, хоть сам часто про него и забывает, но если младший выглядит так, будто заебался в край, то ничем хорошим это не пахнет. — Чувак, я не против, с чего вообще такие вопросы? — мужчина сокращает расстояние между ними в пару шагов, всё ещё чувствуя лёгких привкус табака и ягод, витающий в воздухе, — Но, зная тебя, жопу готов поставить, что что-то случилось. Если у тебя проблемы или нужна помощь, то ты всегда можешь прийти ко мне, ты же знаешь? Большие горячие ладони так правильно оказываются на чужих плечах, скрытых тонкой тканью футболки. Пальцы чуть сжимаются, и Эмиль рвано выдыхает, запрокидывая голову к чернеющему, но всё ещё слишком яркому от сотен огней города, небу. Всё ещё не смотрит в глаза напротив и избегает встречного взгляда — скверно, Масленников знает. — Знаю, но пока мне самому нужно разобраться. Я не знаю, сколько времени мне потребуется, но и брать билеты без твоего одобрения было бы как-то неправильно. — Билеты? Ты планируешь уезжать? Куда? — слова комом встают в горле, потому что Масленников готов был бы к тому, что парень засядет в квартире и даже если пропадёт с радаров, то он сможет нагрянуть сам, вытаскивая мальчишку из той ямы, в которой он оказался. — Я пока и сам не решил, по правде говоря. Но как только решу — скажу тебе, обещаю. И Дима этому обещаю рад, бесспорно, но тревогу это не убирает совершенно. Он привык, что младший всегда в поле его видимости, даже если не рядом физически: всегда на связи, хоть в три часа ночи, а сейчас паника накрывает медленно, но верно. Он не может сказать «нет», не может выпытывать информацию, если Иманов и сам не до конца разобрался, но впервые хочется пойти против норм и моралей: запереть младшего в номере, хоть им и улетать завтра, закутать в пуховое, отпаренное одело, и говорить с ним, пока язык не потрескается. Может, так сделать и нужно, но мужчина лишь кивает и соглашается.

***

Они заваливаются в номер взмокшими, уставшими и готовыми провалиться в сон прямо в коридоре, но всё равно не идут отдыхать. Устраиваются в гостиной огромного люкс-номера, заваливаясь тяжёлыми тушами на светлые велюровые диваны. Их самолёт только завтра в обед, а режим сна сбит настолько, что даже опухшие веки и сухость в глазах не являются стимул пойти, наконец, спать. Эмиль даже сейчас выглядит напряжённым, закинув ногу на изголовье дивана, залипая на одному ему известную точку в потолке. Моргает медленно, перебирая пальцами узелки на завязках от надетой толстовки, не замечая в лёгком полумраке пристального взгляда на себе. Масленников смотрит открыто, сложив ладони на груди, мысленно считая до ста и обратно, потому что лёгкий флёр виски всё ещё бурлит в крови и желание завалиться на младшего всем весом, сплетаясь конечностями до следующей жизни, кажется почти осязаемым. Скользя взглядом по выточенному профилю: острой линии челюсти, ярко выделяющемуся кадыку и пальцам, тонким и длинным, Дима уверен — ещё немного и он заскулит. Переводя взгляд на свои часы, прищуриваясь, мужчина говорит тихо, боясь согнать с младшего лёгкую дрёму: — Осталось шесть минут до конца твоих суток, дружочек. Будут ещё пожелания? — Звучит так, будто я помирать собираюсь, — младший усмехается, но улыбки в его словах старший не слышит, что напрягает, — Но последнее желание есть, я уже говорил. Поднимаясь со стоном с нагретого места, опуская ноги на пушистый светлый ковёр, Масленников медлит лишь несколько секунд, а после встаёт возле второго дивана, упираясь руками в бока, — Слушаю. Эмиль тоже садиться, но подвисает на добрые несколько минут точно, а после говорит то, что старший встречает скептически вздёрнутой бровью. — Хочу, чтобы ты просто стоял, что бы не случилось и закрыл глаза, пока я не скажу тебе их открыть. Он почти шепчет и Диме приходится напрячь слух, чтобы расслышать, из-за мерно жужжащего кондиционера в комнате. — Если это какой-то пранк, то, клянусь, я запру тебя до утра в туалете, сучоныш. Бурча для вида, просьбу младшего Масленников выполняет тут же. Опускает руки висеть вдоль тела, закрывает глаза и старается прислушаться, будто снова оказывается в ролике о слепых сутках. Слышит, как шуршит одеждой Эмиль, как диванная подушка, подложенная под кудрявую голову, падает на другую сторону дивана, а после до ушей доносится лёгкое шарканье одноразовых отельных тапочек. Мужчина чувствует, как тонкие пальцы оказываются на его плечах, будто стараясь удержаться. Глаза открыть хочется неимоверно, но одёргивая себя, мужчина ощущает чужое дыхание рядом со своим лицом и его рот приоткрывается сам собой, чем младший пользуется сразу же: касается едва ощутимо, прихватывая верхнюю губу своими губами, но дальше не следует — лишь замирает. Масленников чувствует мяту от жвачки, ягодный привкус от сигарет и лёгкую сладость от коктейля, приторного и фруктового, что пил Эмиль, думая, что это лучшее сочетание, которое он мог попробовать в своей жизни. Касание едва ощутимое, он даже не может назвать это полноценным поцелуем, но даже от этого сердце заходится тахикардией и бьётся где-то в ушах. Диму удивляет, что его тело всё ещё не реагирует, но мозг, кажется, плавит окончательно и он правда начинает думать, что они просто размотались на дороге прямо на дорогущем Феррари и врачи не смогли собрать его искорёженное тело заново, потому что то, что происходит сейчас, не может быть реальным. Всё заканчивается так же быстро, как и началось. Дима инстинктивно хочется податься вперёд, чтобы продлить соприкосновение, но одёргивает себя и застывает на месте, будто слово и просьба младшего — это закон. Хотя, почему «будто». — Не знаю, может я тебя сломал или ты правда настолько серьёзно относишься к своим обещаниям? — парень усмехается совсем тихо, но Дима готов поклясться, что слышит, как дрожит его голос, — Теперь ты знаешь зачем мне нужен отпуск, Дим. Я бы хотел, чтобы всё было по-другому, хотел бы, чтобы всех этих ёбаный чувств не было, но они уже есть и я стараюсь с ними выживать. Тупая отмазка, я знаю, но постарайся понять меня, пожалуйста. Может, после того, как ты откроешь глаза, то снесёшь мне челюсть так, что я кости год ещё собирать буду, а может пожалеешь и к психологу отведёшь, чёрт его знает. Но сразу скажу — там я был. Был и нихуя мне это не помогло, но я знаю, что дрочить на светлый образ своего лучшего друга — та еще поебень. Дима слушает внимательно, как сбивается дыхание уже не друга, молясь, чтобы его сердце не встало колом и дало ему возможность вовремя найти ингалятор младшего, вечно пихающего его чёрт пойми куда. Приступа не случается, хвала всем Богам, и парень продолжает говорить, хоть и сбивчиво. — Прости меня, ладно? Блять, я даже не знаю за что извиняюсь, если честно, потому что влюбляться в тебя я не хотел, но так вышло. Просто произошло и не то чтобы я особо имел над этим власть. Каждый ёбаный день я думаю, что именно сегодня отпустит, но гайки закручивает только сильнее, — мальчишка шмыгает носом и сердце мужчины пропускает пару необходимых ударов, — Я не знаю, могу ли просить, но у меня осталась ещё… Минута, кажется, поэтому, прошу тебя, просто не гони меня, ладно? Я не заразный и обещаю, что всё, что произошло в Дубае — останется в Дубае. Нервные окончания, кажется, лопаются один за другим моментально, а тёплые ладони вдруг исчезают с плеч, оставляя после себя отпечатки-ожоги даже сквозь футболку. Дима боится открыть глаза и понять, что он просто окончательно слетел с катушек, а младшего это, похоже, пугает, потому что он отшатывается от него на несколько шагов, кажется, собираясь постыдно сбежать пешком до Мексики, но тело старшего наконец оживает: глаза он открывает резко, подаваясь вперёд так же, видя испуг на чужом слишком бледном лице. Перехватывая тонкие запястья руками, мужчина тянет мальчишку на себя даже слишком резко, будто разожми он сейчас пальцы — и тот развеется в ночной мгле моментально. — Нихрена, блять, подобного, потому что я держался стоически херову тучу времени, но ты сам в клетку зверя зашёл. Голос старшего почти громыхает в тишине, но Эмиль даже не успевает понять, что от него хотят, когда от резкого натяжения парень врезается в чужую грудь своей, а губы, пересохшие от волнения, встречаются с другими, влажными и слегка обветренными. Дима тянет чужие руки выше, закидывая их себе на шею, а свои ладони смещает на выгнутую спину, надавливая на поясницу сильнее. Он правда сравнивает себя с животным: изголодавшимся, исхудавшим, кусающим себя за лапы каждый раз, когда хотелось сгрести парнишку ближе к себе, но Эмиль сделал шаг первым — сам со скрипом отпер заржавевшую клетку и без опаски подошёл к тому, кто желал его больше, чем тот себе мог представить. Мягкие, даже слишком, губы приоткрываются податливо под чужим напором, и Дима этим пользуется, проскальзывая между ними влажным языком. Целует остервенело и, кажется, немного больно: оттягивает нижнюю зубами, тут же зализывая небольшой укус, извиняясь, чувствуя лёгкий металлический привкус во рту. Сминает чужой рот жадно, пока они оба давятся воздухом от вседозволенности. Ладони сами пробираются под плотную ткань толстовки, и Масленников чувствует подушечками пальцев мелкую россыпь родинок под лопатками и на выступающих позвонках: скользит с нажимом, слегка царапая короткострижеными ногтями, выбивая из младшего задушенный стон, вибрацией проходящий по ним обоим. Это срывает последние замки, преодолевает оставшиеся рубежи и, на ощупь, приземляясь на диван, мужчина тянет Иманов на себя, ощущая, как правильно вес родного тела чувствуется на его коленях. Эмиль до ласки жадный, сам тянется ближе и трётся о старшего и почти мурчит от ладоней, так правильно сжимающих мягкие бёдра, подтягивая его ближе, хотя ближе уже некуда. — Никаких отпусков без меня, никаких сигарет и никаких, блять, одиноких вечеров больше, понял? — сухие губы соскальзывают, оттягивают слегка тонкую кожу на доверчиво открытой шее, а зубы чуть прикусывают ярко очерченную линию челюсти. Диме мало чертовски, и он ведёт размашисто языком по дёргающемуся кадыку, чувствуя дрожь в чужих коленях, — Потрясающий. Я тебя люблю пиздец, слышишь? Грёбанное наваждение, не меньше, но подожди немного и я лично отвезу тебя туда, куда ты захочешь. Только вместе, Иманов. Эмиль смеётся хрипло, стараясь восстановить сбившееся дыхание. Упирается лбом в плечо и пытается надышаться чужим парфюмом, который покупал тайно и сам, чтобы дома пахло Масленниковым. Похоже на помешательство, но если бы все знали, как Эмилю плевать, то заплакали бы. — Такой ты романтик, конечно. У меня. Масленников тычется губами куда-то за покрасневшим ухом, и почти обиженно бурчит, — Скажи спасибо, что я не сказал что-то из разряда «спасибо, Господи, что твои родители не предохранялись». Отстраняясь от горячего тела, Иманов удивлённо вздёргивает брови, а после чуть не хрюкает от смеха. — И почему я не мог влюбиться в Сударя? Наигранно разочарованный вздох Эмиля тонет в поцелуе, таком же резком и обжигающем, потому что Масленников — собственник ещё тот и даже шуточное упоминание имени друга бьёт наотмашь под дых. Дмитрий Масленников — взрослый, ответственный и отвечающий за свои слова. Но, как выяснилось, Эмиль тоже давно не ребёнок, сейчас открыто подставляющий шею под влажные поцелую-укусы, и способен рискнуть там, где даже старший тушуется.