коленки

— Я сам не дойду, — Сатору виснет на нем мертвым грузом, оплетает своими чересчур длинными конечностями, будто кальмар переросток, шумно дышит куда-то в район шеи и… Хотел бы Сугуру ляпнуть, мол, несет от этого засранца, так будто три дня в канализации плавал, но нет. Годжо пахнет приблизительно… ничем. Только конфетами этими дурацкими с кокосовой стружкой. И совсем немного водой. В общежитии тихо, можно расслышать, как сопит Хайбара на другом конце крыла, даром, что стены тут абсолютно картонные. Годжо потеряв всякий стыд (будто у избалованных детей с золотой ложкой в заднице он бывает), снова начинает ныть. — Может поможешь? Все так болит и одежда прилипла к… — Я тебе не нянька, — звучало бы, конечно, убедительнее, если бы Сугуру не тащил на себе новообретенного друга в собственную комнату. — Доползи до душа сам и разденься тоже. Годжо издает этот неприличный высокий звук, от которого кожа покрывается мурашками и хочется попросить не быть таким беспардонно тактильным. Но… как будто его послушают. Дверь поддается Гето раза с третьего, у него у самого глаза слипаются от усталости, из сомнительных плюсов, не пришлось жрать ту проклятую дрянь из деревни. Один удар красного прямо в голову и решение проблемы на долгие века. — Какая жалость, — сокрушенно цокнул языком сильнейший мира сего, вытирая ботинки о зелень травы. Эктоплазма прожгла чужие брюки и школьную рубаху. — Оставил тебя без ужина. С меня соба, что скажешь? Соба была холодной, из местного комбини, запивалась шоколадным молоком на двоих (то еще извращение), но Сугуру был по-глупому рад всему, что случилось. Так вот… Тору валится на жесткий матрас, будто ростовая шарнирная кукла, широко раскидывает свои бесконечные руки-ноги по всей площади кровати и слепо откидывает куда-то очки, прикрывая глаза руками. Сенсорные перегрузки после долгого дня — нормальная ситуация, не слишком привычно до сих пор наблюдать, как клоунская маска стекает глиной в водосток раковины и оставляет на своем месте уставшего, чуть капризного мальчишку, что просто хочет валяться на чужой кровати и болтать о звездах. Сатору не раздевается, но елозит лопатками по раскиданным подушкам. Он не говорит, что ощущения одежды ему непривычны и противны, но… Гето знает. Как собака чует эмоции хозяина, так же он выучил повадки этого подростка-переростка. /колени у него, конечно… в хлам. Будто по асфальту проехался со всей дури/ Сугуру даже прикроватную лампу не зажигает. Лениво роется в хлипкой общажной тумбочке в поисках антисептика, пластырей и мазей. Завтра бы Сёко показаться. Она отчитает, будет закатывать глаза до Окинавы, закурит свои любимые сигареты и пожмет тонкими плечами. — Балбесы, — виснет в воздухе невысказанным табачным дымом. * — Всегда знал, что я тебе нравлюсь, но… — Но, что, Сатору? — Гето проклинает тот момент, когда решился стягивать чужие штаны. Идея на минус бесконечность из десяти, можно было и догадаться, но бумеранг хреновых шуток-подкатов от Сатору только набирал свои обороты, поэтому… в целом, можно было и потерпеть. — Но лезть в трусы и на первом свидании, — Годжо раздражающе громко хихикает и чуть приподнимает бедра (спасибо, конечно, Сугуру рад. Но не от всего, блять, сердца. Кое-кто мог проявить чуть больше инициативы, а не лежать пластом). — Тебе не кажется, что это слишком быстро? — Зачту это, как третье свидание, — выходит до безобразия беззлобно. — Первое было, когда ты угостил с утра кофе. Второе, когда мы ели то блюдо с грибами… Третье, ты заплатил за собу в комбини. Все честно, я приличный мальчик и раньше третьего тебя не раздевал. Сатору, бога ради, сними ботинки, а то от штанов мы так и не избавимся. Спасибо! — Со всеми такой правильный, Сугуру? — тянет гласные его имени белобрысое бедствие. — Только с избалованными мальчиками с золотой пробкой… прости, ложкой в одном месте, — Гето щедро выливает на вату хлоргексидин, осторожно снимая слой запекшейся крови и грязи. Годжо рвано выдыхает и дергает ногами, чуть не заезжая пяткой в плечо, он что-то недовольно ворчит и поскуливает побитой псиной. Скажи кому-то, что так себя ведет величайший шаман тысячелетия — не поверят же. Гето же думает, что его запас терпения шаолиньского монаха на исходе. Хочется самому так же лечь звездочкой, а не возиться скрючившись в три погибели между чужих ног. Он раздраженно устраивает ладонь на жилистой ляжке. Пальцы касаются кромки простых черных трусов. Теплая кожа пульсирует под прикосновениями. — Лежи смирно, — Сугуру прячет зевок в плече, разминает затекшую шею, аккуратно обклеивая сбитые колени пластырем. В воздухе все еще густо стоит аромат ментоловой мази. — Можно и поаккуратнее, — о, Боги, он блять серьезно? Гето думает, что находится в агонии адекватности, когда его уставший мозг рождает эту поистине идиотскую идею. — Может, мне ещё поцеловать принцессе колени? Чтобы не болело, — язвит россыпью осколков слов. Свет луны пробивается сквозь неплотно задернутые шторы, смех Годжо — булькающий отзвук веселья. Мол, да-да, давай, переиграй и уничтожь меня, мистер благочестие, посмотрим, хватит ли у тебя на это яиц. Ох. Серьезно. Сатору действительно не понимает с кем связывается. — Можно и да, — шесть глаз и заносчивость из всех щелей. Отвратительно. Отвратительно прекрасно. Сугуру глотает звездную придурь веселья в неровным освещении холодной Луны и прижимается горячими сухими губами прямо к пластырю поверх разбитых коленей. Смеха ради, естественно. Ему хочется сбить с этого придурка спесь и, о боже да, заставить покраснеть, смутиться. Хотя такое вряд ли возможно. Смущение умерло, быстрее, чем венценосный отпрыск клана Годжо успел издать свой первый крик после рождения на этот свет. Сугуру щекочет острые коленки растрепавшимися волосами, слепо тычется носом и губами чуть выше пластыря. Рот наполняется ментоловым привкусом мази, пока он увлеченно оставляет созвездие быстрых поцелуев на бледной коже. Гето жмется щекою к чужой ноге, на миг поднимая взгляд и наблюдая за тем, как тщедушная грудь ходит ходуном под расстегнутой рубашкой. Спрятанное от мира в крупных ладонях лицо не разглядеть, но отчего-то хочется думать, что Годжо красный, все равно, что мак за окном. Снова поцелуй. Гето не останавливается. Будто ему платят по сотне за каждый. Он борется с желанием прикусить местечко у кромки белья, шаловливый жест. Не более. Это игра и насколько далеко можно зайти никто не говорил. Шаман лишь подается вперед и обдает горячим дыханием нежную кожу, прищелкивая зубами рядом с тем местом, где тянет поставить собственническую метку. Сугуру отрывается от своего занятия, когда чувствует тонкую плёнку бесконечности под губами. Это напоминает… упругое ничто между ними. Он на пробу трогает ее пальцами и не может пробиться. Как щупать стенки надувного бассейна. Интересно. Он бросает шалый взгляд вверх и сталкивается с… С беспорядком, который устроил. Годжо раскрасневшийся и абсолютно алый, будто помидор. Руки отчаянно сжимают простынь, а светящиеся, будто неоновым сиянием глаза, блестят от переполняющих эмоций. Волосы растрепаны, а губы искусаны. Сатору… порок обернутый в невысказанное обещание, глядит растерянно и жадно. /Дерьмо./ — Гуру? Гето впервые понимает, что именно натворил.