Красное и чёрное

Вы вынырнули из мрака во тьму. Холод сковал пальцы. Благо, не путы… «Но… что? Как… Я осталась жива? Разве не должны были ограбить и убить?» — искреннее непонимание стучало ускоряющим темп сердцем в ушах. Подняв руки, обнаружили кожу — не содранной в борьбе, не украшенной эбонитовым браслетом синяков или красными лентами порезов. Драки не было. — «Я не помню… совсем не помню ничего… Только красный свет фонарей на фоне чёрной ночи». Однако сейчас Вас окружало кромешное ничто, проткнутое одной, узкой, как игла, алой полоской света из коридора. Соседней комнаты… Камеры? «Да какому же глупцу понадобилась обычная трактирная девка?» — удивление вспенилось на холодных волнах страха. Вы даже проверили на месте ли тонкая нить с единственной слезой, вырезанной из красного нефрита рукой Вашего последнего друга . Ах, если бы только Тэмотсу не ушел на задание! Уж он бы то точно, воротившись с караула по утру, заметил бы Вашу пропажу и перерыл бы все пески пустыни, но нашёл бы Вас в той канаве, куда неизвестный «дуралей» забросил Вас, даже не обездвижив. — «А так… только трактирщик заметит, да и то помянет худым словом за то, что убежала, не оплатив. Вот и погибну, мало что будучи никем, так еще и заклеймённой воровкой. Лучше бы этот негодяй там же меня и убил, чем воровал последнее, что у меня осталось». Имя. Дрожащее тело нелепо выводило во тьме нелепый танец первых шагов. Робкие, они — единственное, что попирало гегемонию тишины. Такое странное, зловещее безмолвие, как будто бы ничто живое не осмеливалось задерживаться в этом алом сумраке, пустившем кровь даже звукам. Легкий, точно птичья поступь, стук отставленных гэта загремел громом для Вас и неподвижного безвременья. «Не сказать, ночь или день… Всё одинаково гудит, как вода в котле… Меня чем-то одурманили на входе…» — различить тонкость ароматов мешала едкость странных запахов, совершенно не похожих на медовые ароматы цветов или алкогольные пары. — «Зельем каким-то опоили… Ками, будьте заступниками для ничтожной! Какой колдун решил поизмываться над бедной девушкой?» Привыкнув к сплетению игл и шипов незнакомых запахов, Вы робко обошли свою «камеру». Запускать ладонь во тьму мешал страх, останавливавший протянутую к полукруглой крышке сундука руку. Точно мать, хватающая ребенка, вознамерившегося обнять огонь. Всё, казалось, пылало в этих алых отблесках. Лакированная спинка кровати, сундуков, невиданных столов с выдвигающимися ящиками. В том селе, что располагалось вдали от столицы Страны Песка, даже староста не мог похвастаться столь изящными изысками. Однако их красота была ядовитой тигровой змеей, манящей черной в пламенную полоску окраской, что станет погребальным цветком на теле неосторожного, доверившегося внешней привлекательности. Вы не верили в сказочную щедрость таинственного похитителя. «Опоил дрянью, приволок и выбросил в царских покоях, а сам убежал? Похоже на древнюю легенду… Но только… Что делать, когда сказка становится былью?» — немой вопрос пустоте получил соответствующий ответ. Лишь только щель красного света, словно проблеск живого мира, цветущего по ту сторону гробовой ночи, обещала дать не только ответы, но и свободу. Жажда о ней — неутолима. Вы сделали робкие шаги. Головы нарисованных на мебели драконов словно бы указывали то направление, которого требовала душа. Однако разум стращал предаваться безрассудству. «Вдруг вернётся мой похититель и, меня не обнаружив, разозлится так, что зарубит на месте, как только найдет…» — ища поддержки в плоских мордах сказочных существ, видели лишь сияющие лавой глаза, твёрдо смотрящие на багровый блеск мира за стеной. Ступни в мягких белых таби оставляли лишь тихую жалобу досок. Лишь они выделялись в лишенном солнца мире, точно нерастаявший снег, продолживший лежать на остывшей за зиму, черной земле. «Или же я прямо в его лапы попаду, когда выберусь отсюда… И он издеваться будет, мучить, может, чести лишить попробует…» — но продолжая упорно тянуться к красной полосе, Вы плыли сквозь удушье горести во мраке, рассекая волны маленькой темной рыбкой с красными, похожими на бабочек пятнами на израненной чешуе. Вас похитили прямо в домашней юкате. «Однако ж… Если сидеть, точно монах медитирующий останусь, тогда погибель сама найдет меня… Лучше уж умереть, зная, что сделать что-то пытался», — в подтверждение безмолвного намерения под вашей рукой скрипнула дверь. Как ни горестна жизнь, Путь свой пройти придется До Последней реки. Только кто нам может поведать О мелях ее и пучинах? Одна из немногих танка, которую Вам поведала изгнанная гейша, зазвучала надломленным летами голосом в безлюдном длинном коридоре, сотканным из той же тьмы, расщепленной редкими электрическими огнями на потолке. Лёгкое жужжание ламп пугало. Звук шагов — обратный отсчёт до экзекуции. Лучше не думать… Нет… Но мысли следуют незаметной, в отличие от Вашей, тенью по пятам, смеясь в спину над безнадёжностью слабых попыток бежать. Хрупкие ладони отчаянно цеплялись за отворот чёрного кимоно. Натянутая ткань давила на нервы. Со всех сторон — закрытые двери. Алый стекает по шершавой поверхности, как пролитая кровь. Горячая… Ладонь… Та, которая касается шеи, выглядывающей из-под складок двести раз выстиранной ткани. Былой блеск потускнел от времени, столь же неумолимо ядовитого, как щелочь мыла, и разрушающего всё, как вода. Казалось, что сиянию молодости ещё не грозило стирание увяданием. Увы, всё ненадежно в этом изменчивом мире… Так говаривала госпожа Юна, медленно потягивающая зеленый чай в углу тёмного трактира. Вы видели, что следы былого величия, точно полустертая позолота, сохранились в её облике — идеально ровной спине, безукоризненных манерах, тягучих движениях. Никто не обладал этой выправкой воспитания в этой крохотной деревеньке, где слыл за образованного тот, кто мог написать своё имя менее, чем с тремя ошибками. Разве что… некий господин приезжий. За неброским обликом и чёрным плащом крылась холодность бесконтрольного, натурального умения держать себя с гордым достоинством. Воистину, тот вечер под сенью красных клёнов и чёрного неба был выгравирован в Вашей памяти дорогим воспоминанием, точно редчайшая из укиё-э. «Если суждено мне умереть, то хоть что-то хорошее в жёлтую реку унесу с собой», — подумали, и живот скрутило холодной удавкой ужаса. В шагах десяти от Вас дверь была отперта. И, увы, это был единственный выход… Вернее, преграда к нему. Вы полагали, что стучаться в запертые двери, за которыми вполне могут находиться похитители не вполне разумно, если изначально можно отыскать окно и оценить обстановку. Если помещение находится не выше второго этажа, можно даже постараться выбраться через не конвенциональный ход для пленников. Единственный отход, что у Вас остался. Однако алая пасть во мгле неизвестности бешеной собакой разодрала последнюю, едва трепещущую надежду. Вы остановились. Нерешительность скова. Дыхание замёрзло. «Назад нет мне пути… Там одна лишь стена… Тупик… Впереди — свет… Жизни, смерти ли… Не знаю…» — каждое потерянное в бездействии мгновение становилось погибелью уверенности, до этого толкавшей Вас прочь из недр роскошной тюрьмы. Смотря на льющийся потоками красный свет, Вы видели в пляшущих, точно танцоры во время ритуального шествия, драконов, вьющихся чешуйчатыми призраками на чёрной стене. Моргнули. Исчезли. Те странные видения воспалённого ужасом, лишённого свежего воздуха разума. «Нет! Медлить не стану! Вспомню лучше песню госпожи Юны…» — Вы, пригнувшись, как какой-нибудь шиноби, начали красться к нежеланной, но жизненно необходимой цели. Легкий ветер пролетел Над рекой Уцзян… В пространстве, высушенном от звуков и света, гремело сердце, словно хорагай, в который дует самурай, подавая сигнал о приближении врага. Поднял пенную волну, Разогнал туман… Тень — невозможно спрятать; Ваш силуэт затмил кровавый свет на миг, в который мотылек пролетает над фонарём. Словно юная Юй-цзи С песней проплыла… Тонкий чёрный хлопок скользил по бесцветным во мраке доскам, вдруг, словно созревшие плоды, наливающиеся алым, когда беспроглядная слепая ночь врезается в промежуток, разрезающий узкую духоту коридора. Вы лишь краем слезящегося глаза посмотрели в эту трещину; не позволяли ужасу, нерешительности замедлить ход жизни; не дали себе и шанса подумать, что красные волосы неизвестного похожи на красные клёны каэдэ в родной деревне… От жестокого бавана Навсегда ушла! — Можете входить, я почти закончил, — знакомый голос сбил с такта уверенности бичом смертельного приговора. Вы, словно отброшенная заскучавшим ребенком тряпичная кукла, припали к стене спиной, ища спасения в тяжёлом чернотой воздухе. Это всего лишь обман… Какие-то кошмары моего усталого сознания… Ужасы иллюзий… Похож… Бежать! Заметил! Мольба о том, чтобы господин приезжий не оказался мерзавцем-похитителем с красным штандартом неслась впереди осознания, что попытку побега пресекли с практически необременительной легкостью. Такой, какой прибивают муху рукой, свободной от газеты, книги или чарки сакэ. Надежды не исполнить свою последнюю роль в качестве таковой улетучивались, как и кислород из легких. Внезапно, как приход наваждения, Вы ощутили непередаваемый «запах смерти» — букет гниения и сладости, завернутый в химическую обертку формалина, перевязанного тонкой лентой смрада рассеченных внутренностей. Отвернуться, отвергнуть эти цветы не получалось, как и двинуться далее. Тело сковало… Не ступором, но чем-то иным, куда более материальным и мощным. «Конечности более мне не подчинены…» — холод проникал сквозь тонкие таби, вгрызался в мозолистые пятки, прорывая себе ход вглубь тела. Слезы, скатываясь с щек, падали на чёрные доски, чернели сами. Шиноби. Разумеется, он, этот неизвестный, склонившийся над продолговатым столом, был не жрецом, творящим ритуал на алтаре, но ниндзя. Наемником, приносящим жертвоприношения царю Эмма Дай-О. — Стеснение, в данном случае, крайне неуместно, — назидательный тон расчленял хрупкие образования мыслей холодностью гор далекой страны Снега. — Вы первая начали бродить по дому, не испросив разрешения у хозяина. Это некультурно… Пожалуй, я всё же оставлю своё раздражение при себе. Вы не мой напарник, чтобы совершать необдуманное из скудоумия. Росчерк знакомых черт во тьме развеял остатки надежды умирающим эхо песни госпожи Юны: От жестокого бавана Навсегда ушла! Вы застыли, не желая ослепить себя перед непроницаемым ликом Вашей реальности, смотрящей на Вашу растерянность неподвижными карими глазами. — Вами движил фобос. Показалось, что стоило господину приезжему двинуть кончиками пальцев, и что-то изменилось в этом чудовищном мире. Тьма вдруг оказалась проглочена алым светом. Из ничего появился небольшой, даже как будто по-кладбищенски уютный кабинет, в котором большую часть вытянутого пространства занимал тот самый металлический алтарь, перетягивающий на себя все лучи круглых красных глаз ламп. Само пространство будто бы взирало на Вас со всех четырёх сторон. Но Вы смотрели на этот забальзамированный мир практически снизу вверх, так как неведомая сила изогнула Вас, точно ветвь ивы, которую пытаются оторвать голыми руками. И с той же резкостью, какой дерево дает отпор наглецу, Вас отбросили на стул. Деревянные перекладины спинки натужно, протяжно заскрипели, когда лопатки вжались в расчерченную на треугольник поверхность, словно грозясь её проломить. — О, ками… — М-м, полагаю, боги вас не услышат, — тонкие, можно сказать, холеные руки в черных перчатках утопли в вывернутых наружу внутренностях, раскрывшихся во вскрытом теле, точно дождавшиеся своего часа цветы. — Дам вам более верное направление — мы находимся под землей. Лучше взывайте к демонам, больше шансов, что ваши мольбы будут раздражать не только мой слух. Вы всхлипнули, беспомощно, обиженно. О, отнюдь не высокомерная грубость приезжего господина вызвала в душе вопль негодования. То был протест против самой Судьбы, отнявшей у Вас руками воинов Скрытого Листа семью, возлюбленного и надежды на обычную размеренную жизнь сельской девушки, которую заботит очередной период засухи или обильных дождей, губящих посевы. И, словно скупец-ростовщик, Она вместе с долгом отнимала проценты — последние воспоминания о приносящих удовольствие в ничтожности существования мгновениях. Тех, подобных сладкому белому, как талый снег, амазаке, скользящему по горлу, напряженному от нескончаемой беседы. Она увлекала за собой волшебной мелодией размеренного, как неспешная игра на кото, голоса, смущающего деревенскую ночь благозвучием речи, слишком изысканной для простого жителя соседнего поселения. В тот день, когда хозяин трактира грубо направил Вас развлекать заезжего постояльца, чернило тьмы разливалось в пышном алом зареве красной луны. Этот не слишком высокий, но более статный, чем сам Староста-сан, мужчина будто украл у светила лучи и омыл ими свои волосы. Небрежность прически была до удивления гармонична, как диссонанс в исполнении маэстро. Он, представившийся поэтом Вэй, был невероятно, практически сказочно, мил с Вами после того, как Вы прочли ему несколько стихов и спели незатейливую песню под робкий аккомпанемент сямисэна. Спасибо госпоже Юне, отныне Ваш репертуар состоял из большего, чем подача блюд и приятная беседа, которая могла перерасти в отвратительную ночь, если хозяин трактира того пожелал бы. Красивых селянок всегда нужно было тщательно искать. А у Вас и выбора то не было после того, как дом с имуществом сгорел в пожаре войны… — Нет, я был слишком груб с Вами, — господин Вэй резко повернулся, и черты его, смягченные безжалостной нежностью, сковывали хуже холода в чердачной комнатушке зимой. Вы даже не могли согнуть пальцы, прикрыть лицо рукавом в надежде спрятать слезы. Он контролировал Вас. Полностью подчинил. Абсолютно пленил. Не только его сила была тому виной, но сам взгляд, выражавший скрытую, как кунай в рукаве, угрозу. — Нет Вашей вины в том, что я не озаботился замком как следует. Прискорбная ошибка. Вернее… — он отметил отсутствие раскаянья в голосе и взгляде легким кивком, прежде чем вернулся к подстриганию куста из кишок скальпелем. — … оплошность. Я не хотел, чтобы вы ощущали себя пленницей. Хотя, де факто, вы ею и являетесь. Глухое рыдание застряло в горле вместе с проклятием, стоило Вам взглянуть на руку превращенного в призрака былого человеческого мужчину. Два пальца, тонких, как лапки кузнечика, отсутствовали. Совсем как у хозяина трактира… Жжение в горле, тошнотворный холод в животе, невыносимая жара в черепе — всё вдруг сплавилось во взрывчатое вещество, распустившееся салютом мыслей, воплей, ужаса в голове. Мозг сгорел в агонии истерики. Казалось, экзекуции не будет конца, однако, порывы, сотрясавшие тело постепенно погасли, когда рот наполнили сладковатой субстанцией, чем-то похожей на тот восхитительный сладкий рисовый напиток — амазаке. Вы нежно раскрыли губы, прося ещё забвения. Но получили лишь холод прикосновения гладкости, напоминающей фарфор. — Это поможет справится с естественной реакцией организма на чрезмерный стресс… — однако голос охотника под личиной спасителя отрезвил, заставив широко раскрыть глаза. Его лицо выступало из моря мрака и бардового вельвета света, как белоснежная, жуткая маска актёра театра Но. Не выражающее ни раздражения, ни омерзения, ни наслаждения. Алая прядь скатилась на белоснежный лоб, как будто луч ужасных ламп отделился от источника и проскользнул змеей по полированному дереву. В замутненном густой сладкой тошнотой сознании, этот локон тянулся к Вам сочащимся ядом и кровью клыком. Необычайная легкость наполняла тело, — Вы лежали на его коленях, свесив ноги и голову, словно жертва, которую собираются принести на алтарь чьих-то грёз, не испросив Вашего разрешения, Вашего желания становиться безжизненной скорлупкой цикады во имя чьих-то идей, желаний. Черные одежды в красные облака обвивали его стан, твердый — не как тело героя эротичных историй, но дерево. Безжизненное, спиленное, высушенное. — Меня зовут не господин Вэй, но Сасори, — прошелестело приветствие прямо над губами. Дыхание не коснулось плавящейся в жаре кожи. — Неужели тот самый… Красных песков? — Вы едва высвободили сухие, твердые звуки из израненного першением рта. Казалось, будто языком приходилось ворочать камни, чтобы выдать членораздельное предложение. Сасори усмехнулся как-то вяло, устало-снисходительно. — Такое прозвище они дали мне? Как… пафосно. Безвкусно. Акасуна поднялся, и Ваш мир зашатался, размылся перед глазами переплетением труб и алых точек ламп. Он, держа Вас удивительно бережно, сделал шаг в сторону вывороченного, искорёженного тела, разделанного с изумительной хирургической точностью. Объяснение стекало с его губ, как слёзы с Ваших глаз. — Как и всё в этом зловонном мире войны. Благо, я этот смрад не ощущаю уже достаточно давно. Однако, не сомневаюсь, от хозяина той таверны разило знатно… Вы задохнулись задушевной мольбой: — Прошу! Не говорите…! Сасори жестко сомкнул пальцы на бедрах и плечах, жестоко усмехаясь: — Нет, эту просьбу я не волен исполнить. Мне скучно. Вести приятные беседы — роскошь в нынешние времена, лишённые достойных людей. Вырождение талантов весьма заметно, не находите? Более нет сильных героев, подобно Третьему Казекаге, Первому и Второму Хокаге, Третьему Райкаге, Учиха Мадаре… Нынешние заместительные — Гаара, Цунаде, Четвертый Райкаге Эй, этот сопляк Саске. Воистину, всё меньше и меньше достойных людей, годы вымывают их, словно песок, — Сасори демонстрировал Вам изрезанные, наполненные телесными жидкостями плоды своего страшного труда. Его деяния источали такой смрад, что Вы ощущали, как вновь тоните в ночи беспамятства. О, ками, это же жестокий трактирщик! — Таков закон мироздания. Всему наступает конец, становящийся началом чего-то нового… Однако, я живу здесь и сейчас, если Вы успели заметить. И мне скучно не в отдаленном, метафизическом будущем, но вполне реальном, материальном настоящем. Он содрал с лица покойника белое покрывало, и Вы со вскриком, растаявшем вздохом, потеряли сознание, утонув во взгляде черных, неподвижных глаз. Сасори не был удивлен, да и раздосадован. Он не желал Вас мучить. Хотел всего лишь показать процесс изготовления из того презренного ублюдка чего-то… более достойного, чем он был в своей никчемной жизни. — Вы не оказались на моем столе, потому что Вам под силу развеять мою перезревшую скуку, — Акасуна нес лежащую в его руках девицу, словно новую, только что изготовленную куклу. Однако живые, но мертвые для его нечувствительного тела руки, покачивались без характерного скрипа дерева и шарниров, но с шелестом легкого крыла бабочки. Такой же нежной, как это создание. Он заинтересовался Вами волей прекрасного лунного вечера, украшенного её пением и шутками. И, будьте уверены, в ближайшее время тосковать в одиночестве — без Вас — он не намерен.