Близкий для тебя

Чан знал, что Чанбин это спокойствие. Он сравним с белыми пушистыми облаками, защищающими от палящего солнца, сравним с горячим чаем в фляжке, согревающим в холодных экспедициях, сравним с песнями бардов, играющих на улицах королевства в желании заработать пару золотых. Только Чанбин денег не жаждал, не просил и не намекал, а лишь сам был готов дать, будь у тебя только нужда. Чанбин был рядом, когда нужно, и будто бы он знал, когда это нужно наставало. Ему не нужны были ручейки горячих слез на щеках или сбивчивый шепот с просящим-просящим взглядом из-под влажных ресниц, дабы понимать, когда он нужен Чану. Они знакомы давно, познакомились будучи молодыми солдатами, что износили себя на благо короля, на благо королевства, поэтому для всех закрытый, будто окруженный каменными стенами Чан, для Чанбина был открытой книгой с закладкой и помеченными чернилами строчками. Чанбин умел подбирать нужные слова, чтобы рассмешить, поддержать, облегчить тяжелую ношу Верховного Генерала всей королевской армии, которую носил Чан, не прося ни у кого помощи, ведь для него это стыдно. Для Чана сильные люди не те, кто просит помощи, да и кто согласится помочь нести то, что несет он? Но Чан шел к Чанбину. Он шел и обязательно получал то, о чем даже не просил. Чанбин утешал без слов: хлопал по широкому плечу крепкой ладонью, улыбался до своей ямочки на левой щеке и слушал. Слушал все, о чем Чан говорил. Не перебивал, не комментировал, пока не настанет конец истории, а слушал и смотрел с глазами, полными интереса, приятной теплоты и мягкой как плед заботы. — Почему ты волнуешься из-за этого, хён? Ты же не в первый раз все это делаешь, и во время всех прошлых разов тобой восхищались! Ты не видел этих восхищённых глаз, а вот я видел. — Чан улыбается слабо, соглашается. Чанбину хотелось верить. Чан бы доверил ему всего себя, такого странного и непонятного, ведь в этих горячих, больших, но мягких руках его примут. Его не осудят, не посмеются, а примут его странное "я", все, что он сам считает в себе ужасным. На совместных миссиях с Чанбином быть приятно и до жути хорошо. Чанбин всегда трудился на совесть, к себе был требователен так же, как к другим, а может даже и сильнее. Еще и злопамятным не был, почти все прощал в свой адрес, ведь "злые люди живут меньше, я в книге прочитал". Он понимал и принимал всё, его объятия были открыты для всех, а душа его светлая и открытая, даже сравнить с чем-то тяжело, пока у Чана был антоним, большой, как луна или солнце — кажутся маленькие, а на самом деле огромные, по крайней мере так говорили астрономы, их разговоры Чан иногда слышал в замке. Удивительно, что сам Чанбин добру к себе удивляется так искренне, что даже не верится. Сейчас его удивление даже улыбает Чана, что стоял перед ним с металлической миской, на которой лежал простой кусок хлеба, в который воткнута подженная маленькая палочка. Отражение пламени пляшет, дрожит в глазах Чанбина, что были еще темнее из-за ночи, пока Чанбин с недопониманием смотрит то на Чана, то на кусок хлеба. — Прости, сейчас мы не в тех условиях, чтобы здесь было что-то вкуснее и интереснее хлеба, но могу пообещать, что когда мы вернемся в замок, то я организую это, — объясняется Чан, улыбается уголками губ, садится на влажную после дождя траву перед Чанбином. Чанбин молчит пару коротких мгновений, а после смеется тихо, тепло. — То есть это мое праздничное угощение? — и в его голосе тоже теплота, как и в этой тихой августовской ночи. Чан заметил, что каждый день рождения Чанбина был уютным и тихим. Это всего лишь наблюдение. — Да, что-то вроде того, — соглашается Чан, плечами пожимает слабо, а после на "угощение" кивает головой, — ну что, попробуешь? Только загадай желание, такая возможность выпадает раз в году. Чанбин задумывается, а после сцепляет свои руки перед собой, переплетая пальцы, глаза закрывает и голову склоняет. Чан может лишь догадываться, что Чанбин загадал, но и спрашивать он не хотел. С детства повелось, что тогда желание не сбудется, а так и останется простой просьбой. Через несколько секунд Чанбин открывает глаза, задувает огонек на палочке, так что он и Чан теперь сидят в темноте ночи. Звезды сверху светят едва-едва, луна освещает чуть сильнее, но недостаточно, чтобы видеть все ясно. — Я свой торт один не съем, — говорит Чанбин неожиданно, берет кусок хлеба и пополам его разделяет, протягивает одну часть Чану, — держи и не отказывайся! Сегодня мой день, поэтому ты должен меня слушаться. Чан улыбается, кивает, берет в свои грубые пальцы кусок, но откусывает только тогда, когда это делает Чанбин со своей частью. Маленькая традиция, что Чанбин должен начинать каждых их совместный прием пищи, он же младше. — Вкусно, — говорит он, улыбается со своей ямочкой. Чан смотрит на нее, а после и сам улыбается, и две впадинки появляются и у него — Не понимаю, это же самый простой хлеб, — отвечает Чан, а Чанбин лишь глаза закатывает бросает оставшийся после первого укуса хлеб в рот. — Мама мне всегда говорила, что даже самая простая еда, разделенная с близким человеком, будет вкуснее любой изысканной, но съеденной в одиночестве. — Чан смеется. — Я близкий человек для тебя? — Конечно, и я тебе близок, я знаю. Ты кому-попало такое не делаешь.