Infirmum anima mea

А вы никогда не задумывались о смерти? О жизни загробной? О небесах, поджидающих праведные души, или котлах, обжигающих тела бренных грешников? А о Чистилище? О пристанище то ли земном, то - ли небесном? Куда бы попали вы? Ох, с вашей стороны слишком самолюбиво говорить о рае, вы та ещё дрянь. Ад? Необычный выбор. Душка, да вы Чёртов мазохист! Чистилище... ..Ох.. А пройдëмте - ка со мной, милый. Знаете, каждый шаг, будь он невесом или громок, ударяется о тишь белоснежных стен, облитых матовым лаком. Здесь мерзко, блекло и совсем - совсем одиноко. В каждый угол забилась душераздирающая тоска. Безлюдность, могильная сырость. Постные мины расхаживают по кафельным полам, призраками бродят, идут, пьяно раскачиваясь, к пошарпаным дверям серых кабинетов. В их венозных руках дрожат планшеты со скучными бумажками, их кровь вспенивется и бурлит, переполненная кофеином. Слишком много. Слишком мало. Слишком... Всё слишком плохо в их скрытых старческой пеленой беспечной серости глазах. Угрюмый взор затмили облака слепого ожидания неизбежной смерти. Черт. Они жалки. А? Кто они? Как бы абсурдно это не звучало, мой милый, хмурый друг, но эти ходячие мертвецы - врачи. Да - да, самые настоящие, живущие на автомате врачи. Пхах, действительно выглядит бредом, но эй, здесь есть один другой. Он совсем - совсем не такой. Если пройти чуть дальше по коридору, нечаянно споткнуться о первую ступень зловещей лестницы и подняться на третий этаж, приоткрыв дверцу 309, такого непримечательного на первый взгляд кабинета, можно увидеть его. Щëки впалы, кожа зловеще бледна, кисти рук костлявы, запястья истончали. В его лиловых глазах отражается сталь, но приглядись, подойди чуть ближе и узри нетерпеливый блеск плещущий жаждой. Уставшая туша тенью ходит меж кабинетов, но средь серой массы безжизненных трупов блещет ярче золочëнных лучей. Он вдохновлён. Озаряет искуссно спрятанным рвением помочь. Может, так и выглядит человек нашедший своё место... Но эй, ты не отвлекайся! Не расплывайся в раздумьях, не пади бесформенной лужей. Лучше глянь сюда. Если обратить внимание на длинные пальцы, можно увидеть облепившие нежные руки перчатки. Они значат лишь одно : наш врач работает. Брюнет сгорбился над блокнотом, скрестил косой ноги и зажевал ручку, покачивая ступней. Нервный он. А то и не мудрено. В пациенты молодому врачу достался особый душевно больной. Никто не знает, как он попал в лечебницу, личное дело пусто, состоянием объявившегося не интересуется и единая душа. В одно дождливое утро глав врач*, по обыкновению обходивший корпуса лечебницы, узрел новую койку в пустующем доныне кабинете. На ней приспокойно лежал высокий молодой человек с беспорядочным гнездом шоколадных волос. Его взгляд, пустой и обречённый, смотрел словно сквозь, будто не глядел вовсе. Губы тонкие, бледные, нервно искусанные, редко играли алыми проплешинами. Тёмная граница градиентных скул вольно гуляла по нездорово-бледному лицу. На вопросы парень не отвечал, будто не слышал их, даже бровью не вëл. Создавал впечатление глухо-немого. Опасным не казался, да и не кажется по сей день. Эти тонкие руки вряд ли поднимут вес больше шести киллограмм, а ноги словно давно позабыли, что использовались когда - то. Он не двигался с места, держался мраморным извоянием, и лишь вздымающаяся грудь говорила о жизни, ползущей в рельефных ярких венах. В середине того же дня на почту управляющему клиники пришло письмо от неизвестного, с просьбой оставить юнца по имени Осаму Дазай под их попечительством, приправив послание солидной стопкой денег. С тех пор над шатеном попеременно пархали три врача. Они носились вокруг да около, рвали, метали, рыдали и молили у его койки вымолвить хоть слово, но всё безуспешно. Все они уволились. По делу Осаму дважды собирали комитет опытных лекарей, каждого из которых хватило отчаяние под конец последнего заседания и неизвестно, как сложилась бы судьба молодого самоубийцы, не перепутай по усталости брюнет двери и не загляни в совещательную залу. К тому времени опыт Достоевского насчитывал год безустанной практики, трех пациентов на учёте, двух пришедших от другого врача и пятерых наблюдающихся с попеременным успехом. Трудолюбивый парень нередко заменял болеющих коллег, следил за находящимися в лечебнице, ответственно разбирался с документами. Фёдор явно метил выше, его стремление заметил и слепой. Должность правой руки глав. врача Достоевского не устраивала, жажда большего сопутствовала каждому действию. Может, потому младой парень и взялся за проблемного мальчишку без единого возражения. Надеялся заслужить всеобщее уважение, статус, непременно бы его настигший после выписки трудного пациента. Дазай оказался не так прост.. Черт бы его побрал! Фёдор ежедневно, на протяжении трёх гребанных недель посещал палату под проклятым номером 309. Он медленно, со скрипом открывал тяжёлую дверь, вздохнув, бросал убитый собственной беспомощностью взгляд на рельеф пропитавшегося спиртом одеяла, манерно садился на скромненький, потрескавшийся стульчик, сворачивал ноги узлом, а поверх клал блокнот с ручкой. Пара одинаковых вопросов на автомате срывались с его губ. Такие обыденные : сколько тебе лет, есть семья, как себя чувствуешь? Ежедневно толкали стены палаты. Ответа на них не было. Пение птиц, рокот капель о прозрачные прутья стекла и тихие, отчаянные речи Достоевского ежедневно касались слуха молчаливого шатена. Фёдор говорил обо всё и ни о чем. Он философствовал себе под нос, кричал о сегодняшних покупках Отчаянно заставлял довериться. Не получилось. Или, может, чуть - чуть. В конце месяца брюнет с воодушевлением подметил занятную деталь : взгляд Дазая чуть яснится, он в упор смотрит трупными янтарями, обходя лозы и шипы, вглубь сверкающих аметистов. Он хочет их вырвать? Черт знает, но кромешной пустоши рядом с Достоевским более не было. Легкая заинтересованность подначивала, давила валуном азарта. "Последующие дни проходили стабильно" - писал в своём тоненьким ежедневнике Фëдор.

***

Утром, часов так в десять, после очередной бессонной ночи, парень размеренным шагом протаптывал дорожку в кафеле, ведущую к дверям ненавистного 309. Стучался трижды ( то был его ритуал, некая традиция, дань уважения пациентам) мысленно сжимая горячий крест на груди. Не дожидаясь ответа входил и садился на стульчик. Три вопроса, тишина. Спокойная, непринуждённая, не давящая гладь. Осаму сидел мраморной статуей, не шевелился и боялся отвести взгляд. Казалось, старался синхронно моргать, лишь бы не пропустить миг собственной беззащитности. Страх присыпанный недоверием Достоевский заметил ещё в первый день их мнимого знакомства. Далее обед, вновь стук, вопросы, тишина. Затем ужин, мелодичный стук, раздражающий скрип ножек деревянного стула о кафельный пол, тихая речь доктора, пение сверчков и несмолкаемый штиль. К ночи он давил. Янтарные глаза отливали алым в свете синих фонарей. Одно и тоже Каждый день похож на предыдущий А следующий - копирка сегодняшнего Своим чередом проносились одинаковые дни, ничего странного, нового, ни капли интересно, ни толики запоминающегося. Это состояние знает каждый, оно отвратно. Туман бушует пред глазами, застилает мысли, идеи, планы. Нет вещи, что доставила бы и капли удовольствия, заставила бы пробудиться от затянувшегося сна. Ты никчемен в те дни разрухи. Из состояния безумной усталости брюнета за шкирку вытянул Осаму. Неожиданно, пугающе, но.. Сегодняшний вечер сблизил. За окном мерцали звезды тёплых фонарей, по коридорам шарахались тени былых врачей. Тени и Фëдор. Достоевский сидел на скромненьком стульчике посреди солидной палаты, в мёртвой больнице. Его голова страдальчески запрокинулась, руки сцепились у предплечий, тонкие губы мерно трепещали — И.. Если теория квантового бессмертия верна, получается.. — хрипло бормотал он себе под нос. Веки сомкнуты, халат на плечах, в белых стенах тепло, но по коже лезет мерзкий холодок. Мышцы врача попеременно напряглись, мерзко засаднили. Он умолк. Лениво подняв голову и разлепив медовые глаза, Фëдор застал удивительную картину: Осаму, непривычно подтянувший колени к груди, жёг оголодавшим взглядом левый карман врачебного халата. Без секундного промедления заинтересованные аметисты устремились туда же. Из-под белых стежков выглядывала неприметная упаковка дешёвых сигарет. Пометавшись от упаковки к Дазаю и обратно, брюнет под шорох тканей засунул бледные пальцы вглубь кармана и высвободил картонку на пару с плоской зажигалкой, приподнял их, вопросительно глянул на шатена. — Хочешь курить? — бессменным тоном спросил Фёдор без толики упрёка, на что получил краткий кивок и убежавшие вглубь отяжелевших складок старого одеяла янтари. Без того тонкие губы нерешительно поджались. Зрачки воровато покосились на угол стены, потолок, тумбочку. Под томный выдох напряжённые плечи опустились. Камер нет. Фëдор, опираясь на острые колени, медленно поднялся, подбросил коробок точь в чужие руки и отвернулся, скорым шагом приблизившись к створкам закрытого окна. Приоткрыв на проветривание брюнет окинул взором все еще мнущегося Осаму. Тот нервно крутил упаковку в руках, цепляя краешком отросших ногтей крышку, отходившую бумагу, побелевший картон. Бездушный взгляд шоколадный очей очень медленно перешел на брюнета. Веки сомкнулись дважды и зрачки сбежали вниз. — Давай к окну, — зовет Достоевский — выкуришь сигарету, ляжешь обратно и я уйду. На сегодня с тебя хватит. — бесцеремонно и все так же спокойно повторяет брюнет, в приглашении отодвинувшийся к краю узкого подоконника. И Осаму, помявшись, зашевелился. Он настороженно, не сводя с лиловых очей испуганных глаз, отбросил одеяло в сторону, открыв миру перебинтованные ноги, до колен скрытые полами больничной робы. Парень по одной спускал ноги к полу, самыми кончиками больших пальцев касаясь охолодевшего пола, на пробу, он мягко ступил, впервые выпрямившись во весь немалый рост. Три легкий шага, ловкое движение длинных пальцев и сигарета зажата меж губ, а тело облокачивается на прижатые к бетонному выступу ладони.