Самокат судьбы

Любовь — это как единственная бутылка пива в доме,

случайно найденная в холодильнике наутро после бурной пьянки.

Она бесценна.

Юнги, вообще-то, немного очень сильно заебался. Он только недавно завершил своё второе мировое турне и сразу отправился на альтернативную службу. Из-за травмы плеча ещё в начале карьеры, операции и долгого периода восстановления, армия была ему недоступна. Юнги соврал бы, если бы сказал, что это его не радовало. Он не хотел потеть в душной униформе с оружием в руках. Однако перспектива бумажной работы в сидячем положении с девяти до шести тоже не доставляла удовольствия. Прошло почти полгода его службы: он честно пытался разобраться в обязанностях, периодически выслушивал тирады начальства и подавлял свой гнев каждый раз, как кто-то применял на нём силу своей должности или возраста. Сохранение спокойствия отнимало много сил и ценной энергии. Популярный рэпер и гордость нации, любимец республики — Мин Юнги, он же Шуга, он же Агуст Ди, просто сильно вымотался и словил выгорание, бывает. От него требовали новой музыки, когда он каждый день работал с девяти до шести и в конце дня хотел только есть и спать. Благо, ему не нужно было выходить в соцсети и светить синяками под глазами на всю страну. Не поймите неправильно, Юнги любит писать музыку, выступать на сцене и ловить восхищённые взгляды своих фанатов. Но иногда этого слишком много. Иногда он просто хочет чувствовать себя обычным человеком с самой обычной жизнью. Иногда он хочет, не прячась, покурить на улице без страха попасть в национальные новости. Иногда он хочет выпить вне стен своего дома просто чтобы сменить обстановку. Иногда он хочет, чтобы кто-то увидел его настоящего: не его музыку, не его тексты, не его образ популярного рэпера. Просто уставшего Мин Юнги, который планирует напиться в одиночестве этим вечером. Поэтому никто не может его осуждать за то, что посреди ночи он сидит в своём любимом ресторанчике и мешает четвёртый айриш бомб. Ему не нужна компания, не нужны разговоры — сегодня он собирается побыть наедине с собой. Алкоголь разгружает мозг и приятно кислит на кончике языка, поэтому Юнги не замечает, как быстро пустеют ещё несколько стаканов. Теперь немного кружится голова, но это хорошо, это помогает отпустить нить своих тревожных мыслей и насладиться блаженной пустотой. Сейчас он чувствует себя легко: скованность в движениях уходит, усталость падает с плеч ненужным грузом. В этом лёгком состоянии клонит в сон, поэтому Юнги расплачивается с хозяином заведения и натягивает маску на лицо, перед этим надвинув козырёк кепки как можно ниже. Уже глубокая ночь, но всё же нужно быть острожным. В конце концов, он не так уж сильно пьян, чтобы забыть о публичности. Немудрено, что где-то его поджидает журналист-энтузиаст, которому не сидится дома. Ощущение, что за ним неотрывно наблюдают, преследует Юнги уже много лет. И к этому всё ещё невозможно привыкнуть. Противное липкое чувство следует за ним по пятам каждый раз, как он выходит на улицу. Юнги не собирался садиться обратно за руль машины, на которой приехал в ресторан. Не в его принципах водить в нетрезвом виде и создавать аварийные ситуации на дорогах. Ехать на такси, однако, он тоже не хотел. Ему не нужна компания незнакомого водителя, который на следующий же день разболтает всем, как подвозил пьяную звезду. Ни для кого не секрет, что Юнги — самопровозглашённый гений, а в гениальной голове, как известно, рождаются исключительно гениальные идеи. Вот и сейчас в пьяной голове Юнги появилась мысль арендовать один из электросамокатов, что всегда стояли на парковке у ресторанчика. До дома всего-ничего, он спокойно туда доедет, никем не замеченный, и завалится спать в свою большую мягкую постель. В конце концов, он даже не слишком пьян, так что это действительно хороший вариант. Юнги прощается с владельцем заведения и выходит на улицу. Ночной летний воздух освежает, голова всё ещё приятно кружится. Ужасно хочется закурить, но Юнги знает, что если осмелится — на следующий день будет светиться во всех новостных статьях, даже если сейчас вокруг ни души. После несложной активации транспортного средства через приложение, Юнги снимает блокировку, застёгивает шлем, жмёт на газ и едет. Ночной воздух бодрит, золотые фонари подсвечивают мелко моросящий летний дождь. В голове пусто, а оттого хорошо. Ему остаётся пара метров до парковки, когда он понимает, что что-то не так. Дорога точно была прямой, когда он смотрел на неё секунду назад, а потом вдруг превратилась в американские горки с крутыми подъёмами, кренясь из стороны в сторону. Когда Юнги понимает, что упал, то может лишь шумно выдохнуть. Перед глазами внезапно оказывается чернота неба без единой звезды. А может быть, яркие огни ночного Сеула слепят небо, выгоняя все звёзды. Ладно, возможно, он пьян больше, чем думал, раз в голову стали забираться всякие глупые и излишне драматичные мысли. Всё же стоило вызвать такси. В любом случае он уже приехал. Дом совсем близко. Нужно только встать и припарковать самокат. Юнги пробует пошевелиться, но руки и ноги упорно отказываются следовать приказам мозга. Окей, сейчас самое время признать, что он напился в хлам. Но у него два выходных, он имеет полное право, ясно? Ему нужно просто немного времени. Хорошо, возможно, ему нужно много времени, чтобы протрезветь, поэтому Юнги просто тихонько полежит пару минут, пока не придёт в себя. Удивительно, в голове так ясно, а тело совсем не слушается. — Эй, красавчик, ты, похоже, немного упал, — звучит отдалённо насмешливым тоном. О нет, только не это. Почему день обязательно должен стать ещё хуже? Юнги хотел бы колко ответить, но язык во рту совсем не двигается. Паника подступает к горлу, неприятно сдавливая. На нём кепка и маска, но узнать его всё равно возможно. Чёрт, погубить карьеру из-за одного падения — и кто тут больший неудачник? — А мне говорили, что красивые парни на дороге не валяются. Верь теперь людям, — ворчат где-то теперь уже совсем рядом. Юнги чувствует, как его тушу не без труда поднимают, продолжая что-то бубнить. Теперь это становится действительно опасным, потому что последнее, чего Юнги хочет — это оказаться раскрытым и опозоренным. Вариант быть обворованным или убитым кажется куда приятней. Юнги предпринимает несколько вялых попыток сопротивления, которые предсказуемо не приносят никакого результата. Как же он облажался, кто бы знал. — Да не брыкайся, котик. Меня зовут Ким Сокджин. Я патрульный района Ханнам, вот мой значок. Юнги пытается сфокусироваться на синей форме патрульного, на его полицейском значке и лице, но всё размывается перед глазами. Странно, он чётко видел небо минутой ранее. — Прости, милашка, но мне придётся отвезти тебя в полицейский участок. Похоже, ты в хлам. Блять. Это точно его конец. Остальное уже часть истории. Юнги смутно помнит, как его усадили на заднее сиденье полицейской машины, и теперь задают глупые вопросы по типу имени. Что за чушь? Как будто не каждый второй знает его имя и что он ест, пьёт, где живёт, на какой машине ездит и о чём думает. — Разве это не Шуга? — спрашивает незнакомый голос с переднего сидения. — Очень похож. Юнги как никогда хочет откреститься от своего имени. — Тот рэпер, который написал The last? — звучит уже знакомый голос рядом. Жаль, Юнги напрочь забыл, как зовут обладателя этого слегка сиплого тембра, что заземляет и неожиданно отрезвляет. Он снова пытается пошевелить языком, но изо рта вырывается только позорное бульканье. Господи, какой стыд. Даже звук полицейских сирен ничуть не заглушает его жалких попыток что-то сказать. В довершении всего Юнги начинает тошнить. — Тебя укачивает? — спрашивает патрульный, похоже, не требуя ответа и понимая всё по его побледневшему лицу. — Минджи, останови машину. То, что Юнги выворачивает прямо на обочине, пока полицейский, имени которого он не помнит, держит его волосы в хвосте, второй рукой мягко похлопывая по спине, хотелось бы вырезать из своей памяти безвозвратно. Жаль, моменты позора запоминаются гораздо лучше, чем мгновения триумфа. Что ж, гордость Юнги сможет это пережить… наверное. Когда-нибудь. Но можно найти и плюс: после постыдного сеанса блевания Юнги значительно быстрее трезвеет. Достаточно, чтобы отмахнуться, наконец, от незнакомых рук и сказать: — Я в порядке. Мне нужно позвонить менеджеру. Он старается не смотреть на патрульного, снова натягивая маску на лицо. Благо, тот лишь кивает и ведёт его обратно к машине.

***

В участке допрашивают с пристрастием, пока Намджун, дражайший терпила-менеджер, названивает адвокату. Боже, Юнги всего лишь упал, он даже ежа не задавил и ехал по специальной полосе. Да, он был пьян, но блять, он просто спокойно лежал посреди тротуара в два часа ночи и никого не трогал! — Боюсь, мы вынуждены будем изъять ваши права, и вам лучше сотрудничать, господин Мин, — говорит начальник ночной смены. — Вождение в нетрезвом виде любого транспортного средства, предполагающего наличие прав, недопустимо. Более того, мы обязаны оповестить об этом общественность, чтобы предостеречь от повторения ваших ошибок. Таков закон. Вы — не обычный человек, господин Мин, и должны понимать всю ответственность, возложенную на вас. Ну, заебись. Он надеялся, что обойдётся штрафом. Юнги всего лишь хотел выпить и расслабиться, а в итоге остался без прав. И теперь в придачу из него сделают преступника национального масштаба, будто он — глава преступного синдиката. Отличный вечер, браво. Хорошо, что все конечности целы, хотя тут как посмотреть. Возможно, если бы он травмировался, то смог бы отложить объяснения с агентством, куда непременно нужно будет наведаться в ближайшее время. — Мы осознаём наше положение и возьмём всю ответственность за проступок, — сдержано говорит Намджун, закончив созвон с консультирующим адвокатом. Юнги было бы даже неловко, что Намджуну приходится подтирать за ним, если бы жутко не болела голова. Плевать уже на права, хочется немного поспать и почистить зубы. И после того, как его тошнило, он жутко голоден. — Намджун, я могу выйти на улицу ненадолго? — спрашивает Юнги. Нахождение в затхлом помещении без движения воздуха лишь усиливало головную боль. — Мы уже почти закончили. Тебя отвезти? — участливо спрашивает менеджер. Юнги искренне уважает Намджуна. Тот курирует его с самого начала карьеры и, кажется, знает Юнги лучше, чем самого себя. Он никогда не ругается, не читает нотации, не учит жизни. Намджун прекрасно понимает, что Юнги сам способен нести ответственность за последствия своих решений. — Нет, оставь водителя. — Хорошо. — Прости, — всё же выдыхает Юнги. — Я не хотел создавать проблем. — Тебе стоило позвать меня. Я бы составил компанию и выпил с тобой, — улыбается Намджун, оголяя свои преступные ямочки на щеках. Вот теперь Юнги становится стыдно. — Я просто хотел немного побыть в одиночестве. Намджун понимающе кивает и отпускает его на улицу, больше ничего не говоря. Менеджер всегда знает, когда стоит отступить, и Юнги благодарен за это. Он и так постоянно находится под давлением и нуждается хотя бы в иллюзии свободы, хотя бы на короткое время. Но мечтам о свободе, похоже, не суждено сбыться, потому что бесячий патрульный уже караулит его у выхода из полицейского участка с чашкой кофе из круглосуточного Старбакса. На улице уже начинает рассветать, дисплей телефона показывает пять тридцать. — Не хочешь освежиться? Нет ничего лучше с утра, чем стаканчик крепкого эспрессо после одиночной пьянки, — улыбается патрульный и светит такой свежестью, будто беспробудно спал одиннадцать часов, пока Юнги допрашивали. Сейчас можно, наконец, рассмотреть глупое и до нелепости красивое лицо незнакомца. Серьёзно, такие люди действительно ещё существуют? Его красота почти абсурдна, почти оскорбительна, чтобы даже стоять рядом и пытаться дышать. Юнги полжизни провёл в кругах айдолов и насмотрелся на самые разные лица. Многие из них были вынужденно красивыми: пластика, филлеры, отбеливание, восьмиэтапный уход за кожей — индустрия не прощала существования прыщей, пор, даже родинок. Поэтому Юнги мог отличить природную красоту от искусственной. И всё же, это не значило, что он собирался преклоняться перед этой красотой. Какое-то случайное красивое лицо не смягчит его сердце, у него иммунитет. В конце концов, у Юнги накопились претензии, которые он намеревался предъявить этому, так уж и быть, божественному существу. Правда, когда патрульный стрельнул в него своими миндалевидными глазами, Юнги хватило лишь на грубое обвинение: — Из-за тебя меня лишили прав, так что засунь свой кофе в свою же задницу. Обычно Юнги более обходителен и вежлив с людьми, не любит грубить и всегда следит за репутацией, но за последние сутки навалилось слишком много всего. Он чертовски устал и чувствует дикое истощение в каждой косточке. Он разочарован в себе, в своих поступках, ему стыдно, и у него всё ещё болит голова. — О, ты снова умеешь говорить! — восклицает полицейский. — Это похвально. Не хочешь перекусить? У меня закончилась смена, и теперь я жутко голодный. Патрульного, кажется, совсем не волнуют оскорбления. Он лишь вручает в холодные руки Юнги бумажный стаканчик и светит на него своим неоспоримо красивым лицом. Это очень раздражает. И тем не менее, когда патрульный разворачивается к нему спиной и начинает идти, Юнги почему-то молча следует за ним. Господи, и как он до такого докатился? Возможно, это привилегия всех красивых людей — гипнотически притягивать к себе. А может, Юнги просто слишком голоден. — И тебе не стоит наезжать на людей, которые просто выполняют свою работу, — продолжает незнакомец. — Тебе нужно было просто оставить меня лежать на асфальте. Неужели это так сложно? — Извини, я никогда не мог пройти мимо симпатичных бесхозных парней. Юнги закатывает глаза, отхлёбывая кофе. Стоит отдать должное, напиток приятно горчит на языке и даже немного ободряет. — Даже не думай подкатывать ко мне. Не интересует, — сразу предупреждает Юнги. Он всё ещё популярный рэпер, медийная личность и гордость нации, и ему не нужно вляпываться в случайные связи с мужчинами, даже если они несправедливо красивые. Благо, у этого красавчика нет никакого воспитания и манер. Это здорово отрезвляет, не позволяя очаровываться. — Я бы не посмел подкатить к звезде национального масштаба. К тому же меня интересуют послушные милые котики, а у тебя слишком острые коготки. — Ещё раз назовёшь меня котом и расцарапаю лицо, — хмуро отвечает Юнги. Что за нахал? Абсолютно невыносимый человек. И всё же… Юнги всё равно продолжает за ним идти, сам не зная, почему. — И у меня, вообще-то, имя есть. — Мин Юнги, он же Шуга, он же Агуст Ди. Тебя все знают, я тоже в курсе, — улыбается патрульный. — Надеюсь, ты не мой фанат, — не хватало ему ещё сумасшедшего сасэна-сталкера. Возможно, Юнги всё же стоило принять предложение Намджуна и поехать домой. — Не волнуйся, я не фанатею от тебя. Больше предпочитаю баллады. Хотя, должен признаться, мне импонируют некоторые твои песни. — Такие депрессивные как The Last? — усмехается Юнги, подтверждая этим, что слышал разговор в полицейской машине. — Я думаю… на самом деле я думаю, что нужна смелость, чтобы выпустить такую песню на широкую аудиторию, — вдруг очень серьёзно говорит патрульный, замедляя ход. Интонация голоса контрастирует с его уже привычно высоким и даже немного насмешливым тоном. И это неожиданно делает с сердцем Юнги странные вещи. Прошло много времени с тех пор, как Юнги выпустил The Last. Ему нравится думать, что тёмные времена его депрессии и апатии уже давно позади, что он это пережил, переболел, отринул, пошёл дальше, отпустил. Однако… ему так же нравится понимать, что прямо сейчас эта песня, возможно, спасает кому-то жизнь. Так что да, выпуск The Last требовал от него много смелости. Именно поэтому слова незнакомца вдруг откликаются в нём слишком сильно, теплом растекаясь под кожей. — Как тебя зовут? — спрашивает Юнги, делая последние глотки остывшего кофе. — Ох, я представлялся, но, похоже, ты был слишком пьян. Меня зовут Сокджин. Ким Сокджин. Сокджин. Чёрт, даже имя красивое. Разве это справедливо? — Итак, куда мы идём, Ким Сокджин-щи? — Поблизости только Старбакс. Но это плюс — в это время там почти никогда не бывает людей. А ты, как я понял, нуждаешься в конфиденциальности. Это определённо имело смысл. Что ж, Сокджин не врал. Ранним утром в Старбаксе действительно была лишь небольшая компания, явно заглянувшая сюда после шумной вечеринки, и несколько таксистов, что остановились для раннего завтрака. Сокджин предложил столик в самом дальнем углу. Около шести им принесли заказы, и можно было, наконец, утолить ужасный голод. Сокджин всё время тихо о чём-то говорил, в то время как Юнги даже не старался поддерживать разговор, лишь иногда вставляя тут и там пару слов. Головная боль отступала, похмелье тоже. Идея пойти на завтрак с Сокджином уже не казалась плохой. По крайне мере, сейчас собеседник уже не так сильно раздражал, как и его вопиющая привлекательность. — Почему полиция? Почему патруль? С твоим лицом ты мог бы стать моделью или актёром. Или айдолом, — спрашивает Юнги, очерчивая руками в воздухе проекцию его лица. — О, так ты считаешь меня красивым? — заискивающе лыбится Сокджин, нарочито изящно склоняя подбородок к своим сложенным рукам. Юнги не знает, как Сокджин может выглядеть таким нелепым и естественным одновременно. Будто флирт — это часть его натуры, стиль жизни. Будто эта игривость вшита в его ДНК, отпечатана на подкорке. Это создаёт определённую ауру вокруг него, притягивая, как магнитом. Опасное смешение красоты и харизмы. Хорошо, что у Юнги, вечно крутящегося в кругах шоубиза, уже выработался иммунитет к такому типу людей. — Я просто озвучиваю очевидные факты. Не напрашивайся на комплименты, — закатывает глаза Юнги, скрещивая руки на груди. Сокджин вдруг громко скрипуче смеётся, расслабляя свои абсурдно широкие плечи. — Ты такой милый, правда. — А ты громкий. И нелепый. И бестактный. — И это после всего, что между нами было?! — наиграно хватается за сердце Сокджин. — После того, как я любезно держал твои волосы, пока ты блевал и… — Ладно, — поднимает руки в примирительном жесте Юнги. — Погорячился. Просто забудь это, как страшный сон. — Это невозможно, но я постараюсь, — подхватывает старший. — А насчёт того, почему я оказался в полиции… Ну, из-за того, что я родился красавчиком, меня всегда преследовали: на улицах, в моей школе, даже у дома подстерегали. Меня пытались завербовать в модели, актёры, айдолы. Большинство из тех агентств были обычным скамом, но некоторые были настоящими и очень крупными. Всё окружение считало меня красивым, и я получал комментарии по поводу своей внешности постоянно. Часто это приносило дискомфорт и желание вообще не выходить на улицу. А со временем я ещё и заметил, что многие за этой внешностью больше ничего и не замечают. В какой-то момент я и сам засомневался, есть ли во мне что-то ещё интересное. Именно поэтому я отклонил все предложения агентств и хорошенько подумал о том, чем я хочу заниматься. Я пошёл в армию, без проблем отслужил и, к своему удивлению, быстро продвинулся по карьерной лестнице. После недлительного обучения это помогло мне поступить в полицейскую академию, и вот я здесь. Не то чтобы это работа мечты, но я правда чувствую себя на своём месте. И я не хотел бы быть никем другим. Пока Сокджин говорит, его черты выравниваются, маска надменности сползает, оголяя тень усталости. Когда лицо Сокджина расслаблено, Юнги, наконец, может разглядеть мелкие мимические морщинки, след от выдавленного прыща и родинку у виска. Ох, это приносит облегчение — Сокджин такой же обычный человек, как и он. Хотя можно ли Юнги назвать простым человеком? Его жизнь была какой угодно, но только не обычной. — И если бы не эта работа, я бы не наткнулся на популярного богатого красавчика, лежащего на асфальте прямо у меня под ногами, — улыбается Сокджин, снова наполняя голос игривостью. — Ты всё испортил, а я только-только начал тобой проникаться, — нарочито громко вздыхает Юнги. Сокджин смеётся, и Юнги понимает, что ему… легко. Здесь, в семь утра, когда солнце заливает окна мягким светом, с головной болью и ноющим коленом, с изъятыми правами и жёстким похмельем… ему хорошо. Сколько времени прошло с тех пор, когда он в последний раз ощущал себя так? Годы и годы с чувством тяжести в ногах, руках, костях и в голове. Когда он долго ворочался в кровати и не мог уснуть, когда стены собственного дома казались ему холодными и чужими. Когда он искал то, чего не знал. Годы одиночества на высоте, к которой никто не мог приблизиться. И вот сейчас он сидит в кафе, по сути, с незнакомцем и впервые чувствует облегчение просто от того, что говорит с кем-то не о сцене, не о музыке, не о себе. О чём-то простом, человеческом, о чём говорили бы два друга после пьянки в семь утра. — Я буду эгоистичным, если попрошу твой номер, верно? — спрашивает Сокджин, вырывая из блаженного потока мыслей. Юнги оглядывается по сторонам: людей становится больше, нужно быстрее уходить, даже если ему совсем не хочется возвращаться домой. — Вместо этого я оставлю тебе свой. — Зачем? — тупо спрашивает Юнги. Не то чтобы он был против, но заводить новые знакомства с его статусом суперзвезды как-то… дико. Юнги уже давно не расширял круг своих людей. Впускать кого-то нового в свою жизнь совсем не хочется. — Чтобы не выпивать в одиночестве. Знаешь, пить с незнакомцами гораздо комфортней, чем с теми, кого ты давно знаешь. Тебе даже не нужно поддерживать разговор. Я умею не только говорить, я ещё и отлично молчу. Можешь выкинуть мой номер, но если всё же позвонишь — вместо Старбакса угощу тебя домашней едой и самодельным отменным макколи. Сокджин нелепо подмигивает, посылая отвратительный воздушный поцелуй, подсовывает клочок бумажки с выцарапанными цифрами (как старомодно, они могли бы обменяться соцсетями или какао) и направляется к выходу из заведения. Его спина всё ещё до абсурда широкая, когда Юнги смотрит ему вслед. Что это вообще было? Весь этот разговор, вся эта встреча… Что это за наваждение? Юнги снимает блокировку экрана, чтобы внести Сокджина в список контактов и заодно вызвать водителя. Телефон уже пестрит оповещениями с новостных сайтов: десятки статей о его вопиющем и неподобающем поведении. Прошло всего пару часов. И когда только успели? Юнги читает статьи в машине по дороге домой: его имя на первых полосах изданий, сайтов и новостных порталов. Боже, он всего лишь упал с самоката, потому что перепил. Почему это подают так, будто он передавил всех котят в округе? Вау, такая сенсация — самый опасный преступник Кореи, Мин Юнги, гроза всех самокатов. Это так нелепо, что даже смешно. Добравшись до своих апартов, он, наконец, заваливается на кровать и быстро засыпает, уставший и всё ещё немного пьяный. Юнги думает, что всё образуется. В конце концов, он никого не убил.

***

У Юнги складывается ощущение, будто он виноват во всех бедах человечества. Всю неделю после инцидента его донимают журналисты, сотрудники, собственная компания, озлобленные фанаты. Даже на альтернативной службе ему нет покоя. Он пишет большое письмо с извинениями, но этого будто мало. Ему правда жаль. Юнги полностью осознаёт свою глупость, ему назначено соответствующее наказание, однако и этого недостаточно. Чего все добиваются? Хотят, чтобы он завершил карьеру? Говорят, что разочарованы, называют его позором. Из-за того, что он всего лишь обычный человек и тоже способен на ошибки? Это вообще нормально? Его хватает на неделю, прежде чем он пишет ебучему Ким Сокджину: «Ты разрушил мне жизнь». Ответ приходит незамедлительно, будто на том конце только его и ждали. @jin Напоминаю, что я всего лишь выполнял свою работу. Если бы я знал, что ты накидался настолько, что превысишь лимит промилле, вместо полицейского участка я бы отвёз тебя к себе домой. @agustd Фу, это ещё хуже. @jin Вот видишь, всё не так плохо. Могло быть и хуже. Например, ты мог проснуться утром в моей кровати, даже не помня моего имени. Ладно, это заставляет Юнги улыбнуться. Возможно, всё действительно не так ужасно. Может быть, во всём этом есть урок, который Юнги должен усвоить. @jin Насколько плохо ты себя чувствуешь по шкале от одного до десяти? @agustd Восемь-девять? @jin Уф, это серьёзно. Здесь помогут только видео с твоими собратьями. Вдогонку Сокджин бросает кучу фанатских видео с котиками, которые разъезжают на самокатах или арестованные сидят в полицейских машинах, или на них надевают наручники, или их останавливают полицейские. Юнги смеётся в голос. Он даже не знал, что его фанаты превратили неприятный инцидент во что-то настолько смешное в своей нелепости. Он читает поддерживающие комментарии под видео, это немного приободряет и заставляет вспомнить, почему он пишет песни, почему он любит сцену и ради чего он живёт. Юнги — это больше, чем вождение самоката в нетрезвом виде, больше, чем бессонные ночи, одиночество, отчуждение от людей и пребывание на немыслимой высоте. Юнги — это песни, полные отчаяния и надежды — симбиоз противоположных чувств. Это музыка, это выход из депрессии, это вновь обретённая мечта. И он, точно так же, как и Сокджин, не хочет быть нигде, кроме как здесь, в этой точке. Таким, каким он есть на самом деле: не идеальным, простым человеком, который совершает ошибки, чтобы научиться чему-то. @jin Это помогло? Как сейчас себя чувствуешь? Юнги чувствует себя… хорошо. По крайней мере, теперь он не выглядит как полный беспорядок. @agustd Чувствую, что хочу выпить. Составишь компанию? Если кто-то думал, что падение с самоката и лишение прав отвадит его пить, то он ошибался. Алкоголь смешан с кровью в его венах пятьдесят на пятьдесят, так что пошли все нахер. @jin Приедешь ко мне? Это безопасней, чем встречаться на нейтральной территории, а твой дом наверняка оккупирован журналистами. У меня есть продукты на тансуюк, домашнее макколи, плэйстешн и гамак. Да, он висит прямо в квартире. Не спрашивай, как. Правда в том, что Юнги совсем не знает Сокджина. Они знакомы всего ничего, виделись один раз. Юнги почти тридцать: он знает про осторожность и у него есть чувство самосохранения. Он понимает, что может оступиться и снова попасть в скандал. Но ему нужна эта встреча. Ему необходимо сделать что-то только для себя. Лишь потому, что он хочет этого. Потому что он всё ещё обычный человек, который жаждет такого же обычного человеческого общения. Роскошь, которую он уже много лет не может себе позволить. Поэтому нахуй, ясно? Он собирается поехать к Сокджину и напиться в хлам, потому что заслуживает этого. @agustd Ну, даже не знаю. Вдруг ты меня споишь и будешь приставать? @jin Ты слишком высокого мнения о себе, звезда. Я предпочитаю приставать к трезвым людям. Пьянь вроде тебя меня не интересует. @agustd Какое высокомерие, ваше величество. @jin Мне нравится это обращение, продолжай. Юнги усмехается, когда садится в машину и называет водителю адрес. Он улыбается, когда натягивает капюшон толстовки ниже на лицо и оглядывается по сторонам, покидая салон машины. Он улыбается сквозь маску, когда набирает код, указанный Сокджином, и попадает в подъезд. Улыбка не сходит с его лица даже когда он звонит в дверной замок и ему открывает Сокджин в домашних шортах и нелепой розовой толстовке с Марио. — Вау, впервые вижу, как ты улыбаешься, — вместо приветствия говорит старший, пропуская Юнги внутрь. — Кто ты и куда дел хмурого ворчащего Мин Юнги? — У меня нет сил препираться, но ты с порога начинаешь бесить, так что камбэк хмурого Юнги вполне возможен. Сокджин смеётся и проводит ему экскурсию по дому. У него уютная квартира, наполненная вещами, которые ему нравятся: на полках стоит коллекция фигурок Марио и тома японской сёнэн манги; в горшках на подоконнике цветут цикламены, а в углу припаркованы рыболовные снасти. У Сокджина действительно есть плэйстейшн и гамак, зацепленный на крючки в потолке, а ещё кресло-качалка на балконе. — Тебе что, семьдесят? — ухахатывается Юнги, примеряясь к плетёному креслу. Хм, действительно удобно, будто качаешься на волнах где-то посреди океана. — Эй, имей уважение к старшим! — возмущается Сокджин, повышая голос на несколько тонов. Это вдруг заставляет сердце Юнги сжаться до точки, чтобы снова набухнуть. — Ты старше меня на год, — констатирует Юнги. — Вот именно, целый год! А я всё ещё не дождался уважительного «Хён» от тебя. Сокджин продолжает возмущаться этому, пока готовит тансуюк. По крайне мере, он не соврал о том, что действительно на «ты» с лопаткой и сковородой. Возможно, это самое вкусное мясо, которое Юнги когда-либо пробовал. Даже его мать не готовит так вкусно. Юнги и сам любит куховарить, поэтому легко предлагает сделать что-нибудь вместе в следующий раз. — Оу, будет следующий раз? Я думал, это одноразовая акция, — удивляется Сокджин, улыбаясь. — Ну, всё зависит от твоего поведения и расхваленного макколи. В конце концов, я пришёл только из-за него, — парирует Юнги, подёргивая плечами. Сокджин кивает с лицом специалиста по алкоголю и, убрав со стола, достаёт фарфоровый набор из кувшина и неглубоких пиал. Он много говорит про свою поездку в Кванджу к самому Пэк Чон Вону, который научил его выстаивать макколи и делать абрикосовый соджу. — В следующий раз я намешаю тебе айриш бомб, — вбрасывает Юнги, отпивая макколи. Напиток неожиданно освежает, и на кончике языка через мгновение остаётся приятное сладкое послевкусие. — Чтобы я потом валялся с тобой на тротуаре? Нет уж, спасибо, — парирует Сокджин. — Вместо тротуара мы вполне могли бы полежать на твоём ковре. — А вдруг ты приставать ко мне начнёшь? — Сокджин хватает себя за плечи, будто прикрывается, нарочито преувеличенно закусывая губу и выпучивая глаза. — Господи, ты невыносим, — усмехается Юнги, наливая новую порцию макколи. — Но тебе это нравится. Юнги ещё слишком трезв, чтобы признавать такие вещи, но Сокджин и не требует подтверждения. Они просто продолжают пить и говорить на самые разные темы. После макколи градус повышается до соджу, и теперь голова приятно кружится. Юнги даже не замечает, как они плавно переходят на балкон, где он качается в кресле, которое обсмеивал ещё пару часов назад. Но ведь действительно удобно. Возможно, он и вправду стареет. Поверхностные разговоры переходят во что-то личное, как это обычно бывает в четыре утра, когда стирается грань между пьяной дымкой и реальностью. — Я пошёл выпить и никому не сказал, потому что хотел побыть один. Что странно, потому что я всегда чувствую себя одиноким. Даже в толпе людей, которые меня любят, — выдыхает Юнги. Странно, что он ощущает лёгкость, озвучивая тяжёлые для себя мысли. — Знаешь, я не популярный артист, конечно, но думаю, что иногда чувствую то же самое. Когда люди не хотят смотреть дальше моей внешности, это причиняет дискомфорт, и я, сам того не замечая, отгораживаюсь от них, отдаляюсь. И в итоге я один. Юнги смотрит на профиль Сокджина, светящийся в рассветных лучах, и всё ещё не понимает, как природа могла создать кого-то настолько красивого. Даже с красными щеками, пьяной кривой улыбкой и растрёпанными волосами он выглядит видением, чем-то внеземным, попавшим на Землю из других миров и цивилизаций. Господи, Юнги и правда слишком пьян, раз думает о таких нелепых вещах, как пухлые губы Сокджина. Но прежде чем Юнги вообще успевает что-то осознать, кончики его пальцев касаются чужой щеки, привлекая внимание. Теперь миндалевидные глаза устремлены на него, в них отражаются оранжевые блики рассвета. Время вокруг замедляется, звуки города стихают, мир притаивается. Или ему только кажется… — У тебя… крошка здесь, — выдыхает Юнги, не слыша собственного голоса. Но ему и не нужно говорить, потому что Сокджин перехватывает его руку и сам наклоняется ближе: медленно, чертовски медленно. Словно даёт ему целую вечность, чтобы отступить. Но Юнги этим утром слишком пьян, чтобы отступать. И когда мягкие губы Сокджина касаются его, он лишь блаженно выдыхает. Этот поцелуй со вкусом алкоголя и какой-то сладости заставляет дрогнуть сердце. Юнги вдруг впервые с момента окончания тура хочется написать песню. Мелодия будто сама заползает к нему в голову. Руки Сокджина на его раскрасневшихся щеках ощущаются приложенным к ушибу льдом. Это приятно и нежно, и так, как у Юнги никогда не было. Он знает, что не может позволить себе отношения, не может позволить любовь. Но он может позволить себе один поцелуй. Может позволить себе быть самим собой, быть простым человеком, самым обычным. Только сегодня. Сокджин будто тоже это понимает, поэтому после поцелуя лишь обнимает его и раскачивает в своих объятиях, словно на морских волнах. И они больше ни о чём не говорят. В голове приятная пустота, в теле — блаженная тяжесть. Веки закрываются сами собой. Юнги впервые за долгое время так крепко спит, не просыпаясь, не видя тревожные сны. В черноте космоса под веками, в спокойствии и тишине.

***

Просыпаться с похмельем не очень приятно. Юнги стоило бы привыкнуть, что ему уже давно не двадцать, когда организм прощал всё. Сейчас тело отплачивает в два раза сильней за пренебрежение здоровьем. По крайней мере, Сокджин готовит восхитительный суп от похмелья, и у него предусмотрительно есть все необходимые лекарства. Они снова говорят о всякой ерунде, пока Юнги внутренне завидует тому, как Сокджин после попойки может выглядеть таким свежим и бодрым. Сам он вот на части разваливается. Еле собирает себя в коридоре, пока прощается с Сокджином. — Если захочешь выпить, ты знаешь, где меня искать, — игриво подмигивает старший. И ни слова о ночном поцелуе. Оно и к лучшему. Юнги не ищет ничего, кроме собутыльника, способного сохранять их встречи конфиденциальными. И Сокджин это, похоже, понимает. Они поддались моменту, когда были пьяны и разоткровенничались друг другу о своём одиночестве, вот и всё. — Я напишу, — кивает Юнги, прощаясь. На улице его уже ждёт водитель и Намджун. Сегодня после обеда они должны поехать в компанию, чтобы продолжать обсуждать дальнейшие планы и проблемы. В частности, в сотый раз мусолить ситуацию, в которой Юнги оказался. Хорошо, что у него есть несколько часов, чтобы привести себя и свои мысли в порядок. Когда он забирается на заднее сиденье, Намджун протягивает бумажный стаканчик с ещё не остывшим кофе. — Как ты? — Отлично, — честно отвечает Юнги. Хоть он и чувствует головную боль, после ночных откровений ему действительно стало лучше. Он даже не знал, что так сильно нуждался в ком-то, кто слушает его, кто заземляет его и заставляет чувствовать себя не таким одиноким. — Ты и правда выглядишь лучше, — комментирует Намджун. — Не таким… разбитым. Разбитым… Юнги и не подозревал, что со стороны выглядел именно так. Он думал, что хорошо умеет прятаться даже в самом себе. — Сомнительный комплимент, — выдыхает он, делая глоток живительного напитка. — Просто надеюсь, что твой новый… друг не сольёт о тебе ничего компрометирующего. — Ну, всё, что он может разболтать — это то, что я уснул в его кресле-качалке. И о поцелуе, который они разделили в предрассветных лучах, знаменующих умирание темноты неба. Юнги не верит людям. Порой он не верит даже самому себе. Жить с паранойей и хроническим недоверием уже давно привычное дело, особенно когда он живёт в конкурентном мире айдолов, где никому никого не жаль. Но Сокджин не выглядит как человек, способный рассказать о таком, даже если они мало знакомы. — В любом случае, я рад, что ты не был один, — улыбается менеджер, после чего резко меняет тему: — А теперь давай погорим о твоих планах на альбом. Юнги устало выдыхает и переключается в режим работы.

***

Время никого не щадит и движется на бешеной скорости к одному ему ведомой константе. Юнги всё так же работает, не покладая рук, выполняет все поручения начальства на службе. Регулярно ездит в компанию и выслушивает всё, что ему говорят, а по вечерам, повинуясь приливу вдохновения, взахлёб пишет музыку. На самом деле, Юнги был даже рад уйти на альтернативную службу после завершения тура. Он был выжат эмоционально и физически, и не думал, что сможет выдавить из себя ещё какие-то строчки ближайший год. Так что сейчас он цепляется за свои порывы вдохновения, дорожа каждой минутой. Ему наконец-то снова есть что сказать этому миру. Слова льются из него потоком на бумагу, переливаясь через блокноты, целуя листы. Он должен признать, что в этом есть заслуга Сокджина. Прошло несколько месяцев, а они всё так же встречаются по выходным. Почти всегда они проводят время в квартире Сокджина: готовят вместе обеды и ужины, пробуют новый алкоголь, играют в плэйстешн. Юнги приватизирует кресло-качалку и гамак, игнорируя возмущения старшего. Они много о чём говорят, но всё так же игнорируют воспоминания о поцелуе. Прошло много времени, но Юнги всё ещё помнит тепло сокджиновых смехотворно пухлых губ и приятную прохладу рук. Стоит сказать, это очень раздражающие воспоминания. Наряду с теми, в которых Юнги блевал на обочине, пока Сокджин держал его волосы. Иногда Юнги приглашает Сокджина к себе и позволяет послушать музыку, над которой работает. Раньше он никого не допускал к прослушиванию материала, который ещё не являлся даже демоверсией: пока лишь сырая мелодия, набор звуков, сближение инструментов, притирка тонов и полутонов. Сокджин во всём этом не разбирается, поэтому Юнги с лёгкостью делился с ним наработками. Тот честно отзывается насчёт своих внутренних ощущений от прослушанного: как обычный слушатель, как прохожий, который случайно услышал бы мелодию, проходя мимо какого-то кафе. Его мысли оказываются освежающими для Юнги. — Чувствую себя избранным, — хихикает Сокджин, когда они допивают вторую бутылку абрикосового соджу, сидя на полу в комнате, которую Юнги превратил в полупрофессиональную студию. На стене висят плазменные экраны, и на них в замудрённой программе переплетаются бесчисленные звуковые дорожки разных цветов. Огромные сабвуферы на полу, свалка инструментов: в основном, несколько видов гитар и парочка синтезаторов. Звукоизоляция по периметру и куча исписанных блокнотов тут и там. Антураж комнаты представляет собой упорядоченный хаос, как и подобает настоящему артисту. Ножка небольшого дивана не шатается только благодаря подсунутому под неё последнему альбому рэпера. — Сам Мин Юнги, гений, миллиардер, плэйбой и филантроп даёт мне послушать свою неопубликованную музыку. — Эй, не называй меня так, — хмурится Юнги. — Я не плэйбой. — Правда? А выглядишь факбоем. — Сейчас выгоню тебя, будешь спать на коврике в коридоре, — угрожает Юнги. Боже, Сокджин такой раздражающий, почему он до сих пор его терпит? Забудьте все добрые слова, которые он говорил раньше. Сокджин невыносимый. — Ладно-ладно, — тот поднимает руки в примирительном жесте. — Котик, не выпускай коготочки. Я пошутил. Ты выглядишь как неприступная крепость, в которую никогда не ступала нога человека. Монашка ты. Юнги закатывает глаза и бьёт обнаглевшего старшего по ноге. Сокджин громко смеётся, и его раздражающе широкие плечи сотрясаются от хихиканья. — Пошёл ты, мистер «я такой красавчик, что сам от себя кончаю», — парирует Юнги. — В твой монастырь даже такая монашка как я не вошла бы. — Конечно. Чтобы войти в мой храм нужны внушительные пожертвования. Юнги смеётся от абсурдности диалога. Он снова и уже привычно чувствует себя легко, невесомо, по-человечески. Чувствует себя живым и способным на маленькие радости. — Я рад видеть, что ты улыбаешься, — говорит Сокджин, подпирая голову рукой, и смотрит на Юнги мягко, почти нежно, как-то щемяще открыто и искренне. Юнги… снова хочет его поцеловать — вот в чём заключается правда. Он желает снова ощутить мягкость алкогольных губ, прохладу ладоней на своих щеках и большие тёплые объятия. Ему нужны нечеловеческие усилия, чтобы остановить свои дрожащие руки, жаждущие прикоснуться, дотронуться до мягкой кожи, обнять. Благо Юнги не настолько пьян, чтобы потакать своим эгоистичным и бессмысленным порывам. Потому что к Сокджину не хочется относиться как к интрижке, чему-то временному и мимолётному. Тот сам рассказывал, как много людей в прошлом относилось к нему легкомысленно, и Юнги знает, что Сокджин заслуживает чего-то серьёзного. А Юнги сам себе не принадлежит, он не сможет дать ничего. И это почему-то приносит очень много неприятной ноющей боли где-то в глубине груди. Юнги может довольствоваться лишь крохами их совместного времяпровождения, моментами откровения и воспоминаниями о поцелуе, который они разделили много недель назад. Юнги нечего предложить, поэтому он молчит. Сокджин смотрит так, будто всё понимает, и молчит тоже.

***

Сокджин любит раздражающе много говорить. У него в запасе есть множество смешных и нелепых историй, которые он накопил за годы работы в ночном патруле. Он так же много треплется о своих увлечениях: готовке, серии игр Марио, японской манге и рыбалке. Поэтому неудивительно, что однажды Юнги находит себя в пять утра на арендованном корабле в районе Пусана. Его руки держат новомодный навороченный спиннинг, и тихие волны ударяются об основание корабля. Рядом сидит бодрый Сокджин и молчит. Юнги сонный — это его первый выходной за несколько недель — он дико устал и не хочет ничего больше, кроме как вернуться в свою мягкую постель и беспробудно спать. Но сидеть здесь, с Сокджином, в полной тишине, тоже неплохо. Наблюдать за рассветом, который зажигает кромку горизонта огнём, видеть золотые отблески в спокойствии воды и наслаждаться покачиваниями корабля. Сокджин учит его проникаться простыми моментами, чувствовать жизнь, ощущать себя в этой жизни, в этом пространстве. Юнги вдохновляется открывшимся видом и снова хочет об этом что-то написать. Мелодия ненавязчиво пробирается к нему в голову, заставляя тихо напевать себе под нос. Он надеется не забыть её к моменту возвращения. Юнги кажется, что он не прочь озвучить некоторые свои откровения этим утром. Есть кое-что, что он хотел сказать Сокджину уже довольно давно. Юнги лишь в песнях умеет обращаться со словами, но он надеется, что старший и так поймёт, насколько он благодарен. — Спасибо, — выдыхает Юнги, замечая пар изо рта. Он встретил Сокджина в середине знойного лета, а сейчас уже глубокая осень, дышащая прохладой и свежестью. — За что? — За то, что позвал меня тогда в Старбакс и оставил свой номер. — Спасибо, что напился и свалился с самоката. Юнги смеётся, чувствуя лёгкость в груди. Воздух вдруг такой приятный, сладкий, освежающий. Он обдувает тело и дарит ощущение долгожданной свободы. Даже если это лишь иллюзия. — А ты умеешь испортить момент. — Ты не понимаешь, это был самокат судьбы, — подхватывает Сокджин. В его тёмных волосах притих ветер, солнечные блики играют с несколькими выцветшими прядями. Весь он похож на морского бога даже в этом уродливом оранжевом спасательном жилете. — Ты веришь в судьбу? — спрашивает Юнги, сам от себя не ожидая философского прилива. — А ты? — Я первый спросил. — Фу, я не знал, что ты такой ребёнок, — дразнится Сокджин, а потом вдруг спохватывается, подскакивая со складного стула. — Клюёт! Юнги-я, у тебя клюёт! Юнги даже не сразу замечает, как дёргается леска на его удочке. Сокджин вдруг становится позади, вплотную к его спине, и направляет руки Юнги, пока тот наматывает леску. Он восторженно и громко кричит ему в ухо, весь светящийся от радости, будто это он что-то поймал. Юнги даже не может сосредоточиться на рыбе: всё, что он чувствует, это горячие всполохи дыхания у себя на шее и набухающее чувство в клетке рёбер. В итоге они заканчивают рыбалку, поймав двух тунцов и приготовив их прямо на палубе корабля. Сокджин дуется, что не словил ни одной рыбы в то время, как на крючок новичка попались сразу две. Юнги смеётся, пока Сокджин танцует шутливый танец поклонения тунцам, на ходу выдумывая слова песни. — Ты точно мог бы стать айдолом. Бьюсь об заклад, ты был бы звездой мирового масштаба. — Ты не открыл мне ничего нового. Знаю, что моё красивое лицо свело бы с ума весь мир. Но в итоге только тебе выпала честь смотреть на него. Даже завидую, потому что сам я не могу смотреть на себя со стороны, — притворно грустно вздыхает Сокджин. — Да, мне часто приходится смотреть на твоё глупое красивое лицо. Видимо, такова моя судьба, — подхватывает Юнги, притворно огорчаясь. — Так вы всё же верите в судьбу, господин Мин Юнги-щи? — заключает Сокджин с лицом опытного детектива. — Я думаю, что верю, — соглашается он. — Но также я думаю, что человек влияет на судьбу каждым своим решением. — Ницше сказал: «Создай себе судьбу, которую полюбишь сам», — изрекает старший. — Ты цитируешь Ницше? Не знал, что ты умеешь читать, — насмехается Юнги. — Эй, я закончил академию с отличием! Как ты вообще мог усомниться в неотразимости моих знаний?! Я умён настолько, насколько же и красив! — Сокджин громко возмущается, начиная быстро говорить и складывая пухлые губы трубочкой. Юнги продолжает смеяться. Возможно, это лучший день в его жизни. Даже лучше дебюта, лучше нахождения на сцене и написания музыки. Может быть, ради таких моментов обычные люди и живут: мимолётных, между которыми могут пройти годы. Может быть, в этом и заключается жизнь. Может быть, и не существует более глубинных смыслов.

***

— Ты выглядишь намного более спокойным, чем раньше. И радостным, — комментирует Намджун, когда они едут в компанию для обсуждения его планов после демобилизации. Юнги осталось меньше года, времени на подготовку не так уж много, учитывая то, что у него есть постоянная работа по пятидневному графику. — Общение с Сокджином на тебя хорошо влияет. Сокджин… Прошло уже сколько? Полгода? Больше? Сейчас за окном уже глубокая зима. С неба валит снег крупными хлопьями, а Юнги кутается в шарф так, что видны лишь его лисьи глаза. Ему кажется, что он знает Сокджина всю свою жизнь, что он провёл с ним своё детство и юность, вместе с ним взбирался на высоту — так накрепко старший засел у него в голове. И правда в том, что Юнги нравится думать о Сокджине, нравится разбирать его на части и складывать в смешные фигуры у себя в голове. Ему нравится чувствовать себя обычным рядом с ним. Может быть, именно Сокджин — оплот его нормальности. И, конечно, поскольку они проводят вместе много времени, Намджун рано или поздно тоже должен был с ним познакомиться. Они спелись сразу, что неудивительно, ведь они оба обожали дразнить Юнги, словно это было смыслом их жизни. Это раздражало и заставляло выпускать воображаемые когти, но в той же степени отвлекало Юнги от тревожности, преследующей его время от времени. В сети даже спустя месяцы не утихали споры об инциденте с этим тупым самокатом. Штрафа и лишения прав будто было недостаточно: нетизены жаждали, чтобы Юнги перестал писать песни, ушёл из индустрии и закончил карьеру. Это было так глупо. Он сполна расплатился за свою ошибку и ему правда жаль. Он уже извинился, искренне. Но, как сказал Сокджин, людям просто нужно ненавидеть кого-то более успешного и богатого, чем они. Иначе им придётся ненавидеть самих себя, а это уже не так круто. Юнги знает, что он не преступник. Его фанаты тоже это понимают и поддерживают его, и это радует. Они пишут ему милые и смешные комментарии, защищают, как умеют. Агентство тоже всегда на его стороне. Он не потерял ни одного друга, и семья, даже несмотря на все разногласия прошлого, тоже искренне поддерживает его. Так что Юнги, в целом, не на что жаловаться. — Я рад видеть тебя таким, но пожалуйста, не натвори глупостей, — меж тем продолжает Намджун, нахмурив брови. Теперь на его лбу пролегает глубокая мимическая морщинка, что делает его намного старше. Всё же ямочки идут Намджуну гораздо больше. — Каких именно глупостей? — уточняет Юнги. Отчего-то ему уже не нравится, куда идёт этот разговор. — Таких как влюбиться в Сокджина и поставить под удар не только свою карьеру, но и самого себя. — Я не влюблён в Сокджина, — парирует Юнги, закатывая глаза. — Но он тебе нравится, я знаю, — спокойно отбивает Намджун. Юнги почти тридцать, он честен с самим собой и не собирается опровергать такие очевидные вещи. Особенно когда они видны невооружённым взглядом. К тому же, он знает, что Намджун искренне беспокоится о нём. — Да, он мне нравится. Но я не собираюсь ничего с этим делать. Мне достаточно просто продолжать общаться с ним, как с другом, что живёт обычной жизнью и с которым можно поговорить о чём-то кроме музыки. У меня есть голова на плечах, Намджун-а. Я не стану рисковать тем, на что положил всю свою жизнь. Это лишь половина правды. Вторая половина заключается в том, что Сокджин тоже ничего не предпринимает. И тот поцелуй, что до сих пор ощущается теплом на губах, остался далеко в прошлом. Как бы они ни напивались, черта, которую они провели, ни разу больше не нарушалась. Возможно, это хорошо. Они просто могли быть рядом, не давая друг другу несбыточных обещаний. — Я рад, что ты понимаешь, и прости, что лезу не в свои дела. Юнги лишь кивает и сильнее кутается в шарф. Разговор оставляет неприятное послевкусие и тяжесть в груди.

***

— Куда мы едем в пять утра? — спрашивает Юнги, сонно потирая глаза и сладко зевая. Серьёзно, жаворонок Сокджин даст ему выспаться разве что на том свете. Но это не точно. Если Сокджин умрёт раньше него, то исправно будет появляться привидением, чтобы кошмарить его по утрам. — Пока не могу сказать, — загадочно улыбается Сокджин, выглядя просто нелепо в своей серой толстовке с Микки Маусом. — Но дорога займёт пару часов, так что можешь поспать. — Клянусь, если это снова рыбалка, я тебя побью, — бурчит Юнги. — Я не боюсь твоих коготков, котик. Юнги закатывает глаза — он уже давно привык к раздражающим прозвищам из сокджинового арсенала. В закромах подсознания Юнги кажется, что, возможно, так и есть: Сокджин подобрал его, как облезшего кота на дороге, и привёл к себе, приютив и обогрев. Жалкое сравнение, но именно так себя Юнги и чувствует. Он переводит взгляд на руки Сокджина с узловатыми длинными пальцами, держащими руль, и немного залипает. Юнги до сих пор задаётся вопросом, как старшему удаётся выглядеть таким красивым и до абсурдности нелепым одновременно. — Я знаю, что ты жить не можешь без моего прекрасного лица, но тебе всё же стоит поспать. День будет насыщенным, я много чего запланировал, — комментирует Сокджин, не отрывая сосредоточенного взгляда от дороги. — И почему я тебя всё ещё терплю? — вслух спрашивает Юнги самого себя. Он думает, что знает ответ. Знал ещё в тот момент, когда они поцеловались. Озвучивать его, однако, себе дороже. — Разве не из-за моего красивого лица? — Оно только постоянно раздражает меня. — Ну, раздражать тебя — цель всей моей жизни, так что я доволен, что у меня получается. Юнги усмехается, подпирая подбородок рукой и отворачиваясь к окну. Весенние пейзажи сменяют друг друга калейдоскопом. В этом году зима быстро уступила марту. Юнги смотрит и смотрит на быстро меняющиеся картинки и вдруг не может поверить, что прошло так много времени. Он встретил Сокджина в середине августа, а сейчас уже конец марта. Через пару месяцев заканчивается его альтернативная служба. Альбом почти дописан, есть даже приблизительные даты нового тура. Сейчас уже мало кого интересуют его отобранные права, и он снова чувствует, что может дышать полной грудью. Их чат с Сокджином никогда не утихает, и это удивительно, ведь раньше Юнги не поддерживал таких длительных диалогов даже с родителями. По выходным они всё так же встречаются дома у кого-то из них. Вместе готовят, выпивают, болтают о разной ерунде, которая до этого даже не интересовала Юнги. Иногда они играют в видеоигры, или смотрят новую драму, или просто молчат, дремля на креслах-качалках — их на балконе Сокджина прибавилось. Иногда они встречаются по будням: Сокджин заканчивает ночное патрулирование и едет будить Юнги, заваливаясь на его кровать прямо в уличной одежде. Тот за каким-то чёртом отдал запасную пару ключей, и теперь старший беспардонно ходит к нему, как к себе домой. Поделиться ключами было большой ошибкой, потому что Сокджин слишком громкий и раздражающий, но… Юнги не может без него жить. Вот так просто. Потому что Сокджин умеет молчать, когда Юнги нуждается в этом. Он делает живым пространство, в котором находится, и Юнги впервые чувствует себя уютно в стенах собственного дома. Он знает много всего, и с ним не бывает скучно. Он уважает границы Юнги, любит чистоту и с ним удивительно легко сосуществовать в быту. Сокджин всякий раз смотрит так, что Юнги чувствует себя обычным и особенным одновременно. От этого легко и просто, и он не собирается это терять, даже если иногда ему немного больно, даже если хочется, порой, раздвинуть собственные границы навстречу Сокджину и стать ближе… — Приехали, спящая красавица, — дразнится Сокджин, когда они останавливаются в пригороде Аняна. Экран блокировки показывает восемь утра. — Какие ещё прозвища ты для меня придумал? — ворчит Юнги, выбираясь из машины и осматриваясь. Одноэтажные дома, узкие улочки, колорит местных заведений — здесь веет спокойствием и умиротворением. — У меня много прозвищ в запасе. Хватит, чтобы удивлять тебя всю жизнь, — улыбается Сокджин и выпячивает грудь, гордясь самим собой. Боже, какой же он выпендрёжник, кто бы знал. — Лучше скажи, где мы, придурок, — Юнги хлопает его по груди, получая недовольный скулёж. — В Аняне. Это дом моих родителей. Но не переживай, они здесь уже не живут. Просто подумал, что тут не так много твоих фанатов живёт и было бы неплохо провести выходной где-то за пределами Сеула, — с этими словами он пропускает Юнги в небольшой одноэтажный дом, проведя небольшую экскурсию. — Я приезжал сюда на прошлой неделе и хорошенько убрался, так что никакой пыли! — объявляет Сокджин, заставляя Юнги благодарно кивнуть. Дом выглядит уютным и милым. Юнги осматривается после распаковки продуктов, разглядывая детские фото Сокджина и его семьи, висящие на стенах. Здесь всё пропитано старшим: его детством и юношеством, мечтами, надеждами, ностальгией приятных воспоминаний. Юнги нравится думать, что он может прикоснуться к Сокджину сквозь время, запечатлённое на фотографиях. И неудивительно, что строки песни рождаются в голове естественным образом вместе с ненавязчивой мелодией. Может быть, ты — мой дом. Потому что рядом с тобой я чувствую себя настоящим. И мне всегда хочется к тебе возвращаться. Юнги никогда не скажет Сокджину, что тот — его вдохновение; что время, проведённое с ним, лучшее время в его жизни, и что слова сами рождаются в голове, как и мелодия — легко и ненавязчиво. Мотивы нежные, как взгляд Сокджина и трепет его ресниц. Юнги в своём уме и точно собирается молчать об этом до конца своих дней. Сокджин зазнается ведь, потому что тот ещё дурак.

***

После завтрака Сокджин приволакивает из гаража два велосипеда и предлагает прокатиться. — Что поделать, раз это единственный доступный транспорт, который ты теперь можешь водить? — подёргивает плечами Сокджин, сдерживая смешок. — Ты сам этому поспособствовал. Теперь тебе придётся быть моим самопровозглашённым водителем до конца своих дней, — цокает Юнги, разводя руки в стороны. — Что поделать, раз такова моя ноша... — наигранно громко и безысходно выдыхает Сокджин. — Это благословение, придурок. Они катаются на великах до позднего обеда и останавливаются в небольшом местном ресторанчике, где подают шикарные чапчхэ и пульгоги. Потом, сытые и довольные, едут любоваться цветением поткота. Сезон только начался, но в Аняне уже вовсю цветут деревья, распыляя аромат свежести. Розовые цветочки ещё крепко держатся на ветках и тихо шумят в симбиозе с ветром. Юнги, конечно же, носит маску, натягивая панаму на самые глаза, и он рад, что людей не так много и никому до них двоих нет никакого дела. — Эй, — окликает Сокджин, и когда Юнги оборачивается, его на секунду ослепляет вспышка. — Вот так. Наконец-то я поймал тебя для фото. — Здесь же даже не видно моего лица, — возмущается Юнги, подходя ближе и заглядывая в сенсор фотоаппарата. — Мне не нужно видеть твоё лицо, чтобы знать, что это ты. Сокджин вдруг дотрагивается кончиком пальца до мизинца Юнги, и так и застывает. Юнги застывает тоже. Время вокруг замедляется, возможно даже и вовсе останавливается. Прямо как в ту ночь, когда они разделили свой первый и единственный поцелуй. Только тогда Юнги был пьян, витая в алкогольной дымке, а сейчас… всё ощущается ярче и значимей. Юнги слышит своё тяжёлое дыхание, и ему кажется, что сердце его бьётся и в горле, и под коленными чашечками, и где-то в глубине живота. Он жаждет посмотреть на Сокджина и прочитать на его лице нечто схожее: такое же всеобъемлющее и непреодолимое, продирающее, пробирающее. Неутолимое одним прикосновением. Но всё заканчивается в мгновение. — Нам пора возвращаться. Уже темнеет, — сглатывает Сокджин, отрывая свою руку. Юнги вдруг кажется, что её отрывают вместе с мясом и переломанными костями. Сокджин смотрит дико, взволнованно, и Юнги понимает, что и сам он выглядит не лучше. Это напряжение между ними зреет месяцами, но они всегда противостояли ему, не жалея себя. Однако если дотронуться один раз — всегда захочется ещё. Этого больше недостаточно. Этого больше никогда не будет достаточно. Но Юнги… он не готов ни к чему из этого. Они из разных миров, что случайно пересеклись в одну из ночей. Им не суждено. Это повлечёт слишком много проблем, и однажды они просто не справятся. Поэтому нет. Этого не будет никогда. — Да, нам нужно поспешить, — откашливается Юнги и первым спешит к велосипедной стоянке. Они добираются до дома поспешно и почти молча. В таком же электрическом напряжении готовят обед, разговаривая лишь по необходимости. Только когда Юнги достаёт выпивку — язык, на котором им всегда было легче всего общаться, всё становится менее напряжённым. Тело расслабляется, импульсы растворяются в тепле разносящегося по венам алкоголя. — Айриш бомб всегда лучше пить в компании, — хихикает Юнги. Они включают местное телевидение и разваливаются на диване в гостиной, касаясь друг друга коленями. Лёгкое опьянение и слой джинсовой ткани притупляют ощущения, не позволяя слишком много думать об этом. — Это ты понял после того, как провалялся на асфальте пару часов? — снова дразнит Сокджин. Его волосы в беспорядке, щёки раскраснелись, а губы налились насыщенным розовым. И он всё ещё остаётся самым красивым человеком, которого Юнги когда-либо видел. — Ты накрасил губы? — вдруг спрашивает Юнги, дотрагиваясь до них, словно в трансе. И как только его пальцы оказались так близко? У Юнги нет ответа: у него в ушах лишь белый шум, а перед глазами — мягкие губы Сокджина, розовые, пухлые, красивые, их хочется поцеловать, к ним хочется прижаться всем собой до конца этого мира и не ощущать ничего другого. И Юнги тянется к этим единственным желанным губам, не помня самого себя. И боже, они целуются. Это так же мягко и тепло, как он помнит, и так… приятно. Он так чертовски сильно скучал по этим нелепо пухлым губам. Юнги даже не знал, что так сильно ждал этого поцелуя, этих рук на своих разгорячённых щеках, сбитого дыхания. Словно пустынный странник, что столетиям бродил в поисках оазиса, натыкаясь лишь на миражи. Всё напряжение дня вдруг покидает его. Нет, месяцы и месяцы напряжения, томления, избегания и подавления. Месяцы ожидания неизбежного. Всё не могло быть иначе. Ладони Сокджина всё ещё охлаждают щёки, словно лекарство от ожога. Юнги ловит его скомканный выдох. Это приятно, нежно, хрупко. Это скручивает узлы внизу его живота, затуманивает сознание не хуже алкоголя и заставляет хотеть большего, ещё, ещё… Но Юнги не может себе этого позволить. Никогда не мог. Особенно ярко он это ощущает, когда Сокджин перетаскивает к себе на колени и упирается своим возбуждением прямо в выпуклость его задницы. Это резко отрезвляет и заставляет Юнги отшатнуться: выпутаться из объятий, вскочить и отпрыгнуть на полметра, пока притяжение между ними не размагнитится. Он смотрит на тяжело дышащего Сокджина ошалевшими глазами. — Мы не можем, — сбито говорит Юнги, сам себя едва слыша. Это не те слова, которые хочет произнести его сердце. Но, в конце концов, он не может рисковать. Только не с Сокджином, только не когда Юнги зашёл так далеко ради своей мечты стоять на сцене и вести за собой миллионы по всему миру. Как известно, чем выше поднимаешься, тем больнее падать. Юнги не готов разбиться. Ещё нет. — Тогда зачем ты играешь со мной? — серьёзно спрашивает Сокджин, пытаясь отдышаться. Его широкая грудь вздымается, волосы всклокочены, а губы преступно распухли и блестят от поцелуев. У Юнги сдавливает внизу живота судорогой, и член стоит так, что это почти больно. — Я никогда не играл с тобой. — Тогда что это?! Мы целуемся, а потом не упоминаем об этом много месяцев. Я убеждаюсь, что тебе не интересен ни я, ни какие-либо в целом отношения, но ты продолжаешь отвечать на мой флирт, а потом отступаешь в последний момент. Я знаю, что тебе одиноко, и я не против побыть боксёрской грушей, которую ты время от времени можешь пинать, заполняя своё одиночество. Но я тоже человек, Юнги. Я не бесчувственный и у меня есть свои границы. Я готов быть просто другом, не прося ни о чём, но сейчас ты меня целуешь, возбуждаешь, а после говоришь, что мы не можем. Что это, Юнги? Чего ты добиваешься? Я не понимаю. Ты хочешь свести меня с ума? — Сокджин чертыхается и зарывается одной рукой в волосы, опуская голову. — Да я и так уже не в себе из-за тебя. Юнги впервые не знает, что сказать. Он никогда не видел Сокджина таким серьёзным, таким… разбитым, грустным, растерянным. Юнги не стоит того, чтобы так убиваться за ним. А Сокджин слишком красивый, добрый, смешной, нелепый и раздражительный. Это он должен быть тем, по кому сходят с ума. Боже, сердце так болит. Юнги даже не знал, что такое возможно. — Скоро закончится моя служба и начнутся ночные съёмки клипов, интервью, концерты, туры, создание новой музыки — снова и снова по накатанной схеме. И так будет повторяться много раз. Меня не будет дома неделями, месяцами. Моё свободное время иногда будет измеряться считанными часами, — пробует объясниться Юнги. Он просто должен сказать, что это не игра. Юнги не посмел бы играть с чувствами Сокджина, но ему нечего предложить. — И я каждый раз буду возвращаться из студии, репетиций и туров немного другим. Вне нашего с тобой времени я не принадлежу себе. У меня нет контроля над собственной жизнью. Сейчас я на вершине, я исполнил мечту, о которой грезил с детства. Я положил на её исполнение всю свою жизнь, все чувства, что во мне были: всю злость, разочарование и ненависть к этому миру, и любовь, и боль, и все свои радостные моменты. Я не могу разрушить всё сейчас. Только не сейчас. Это больно, но, тем не менее, это правда. Юнги отдал слишком много. Возможно, он заплатил непомерную высокую цену за то, где он находится. — Если эта та жизнь, которой ты хотел, тогда почему ты плакал? — вдруг спрашивает Сокджин. — Плакал? — В ту ночь, когда я нашёл тебя лежащего на асфальте, ты плакал. Нет, ты рыдал. Ты так сильно рыдал, что я едва мог тебя успокоить. Рыдал? Юнги не помнит, чтобы плакал последнее десятилетие. Он злился, кричал, запирался в комнате — разное бывало — но слёзы упорно не покидали его глаз. Он думал, что давно растерял их все: выплакал, когда продавал свою музыку на улице, а его обманывали, и он не получал ни гроша. Выплакал, когда боролся со своей депрессией, когда ему казалось, что никто не способен его понять. Плакал, когда изнуряющие репетиции и адский график заставляли его кости рассыпаться, кожу — гореть, суставы — выгибаться под дикими углами. Но ему казалось, что всё это уже давно позади. Что он пережил, переболел, отмучился, родился заново. Сейчас он успешен, богат, знаменит: он дарит надежду сквозь музыку, он заводит толпу одним своим словом и движением руки, он живёт жизнью своей мечты. Или, возможно, это вовсе не то, о чём он мечтал. Был ли он более несчастным, чем думал? Был ли он снова в депрессии, не осознавая этого? — Я действительно плакал? — спрашивает Юнги, смотря Сокджину в глаза, будто пытается отыскать там намёк на ложь. Но он знает, что эти гипнотические глаза не способны лгать. Только не ему. — Ты и сейчас плачешь, не заметил? — указывает на щеку старший. Юнги касается собственной влажной щеки и только сейчас чувствует покалывание в глазах. Он зажмуривается, и ещё несколько слезинок скатываются к пересохшим губам. Юнги и забыл, какие на вкус горькие его собственные слёзы. — Я знаю, о чём ты думаешь, Юнги. Мне тоже страшно, — признаётся Сокджин. — Всегда страшно отпускать свою привычную жизнь, чтобы в итоге обрести что-то более значимое, и при этом даже не быть уверенным, что ты сможешь это удержать. Я не хочу быть в отношениях, где мне всегда придётся кого-то ждать. Где я буду перекраивать всю свою жизнь под чьи-то выходные, где мне нужно будет искать способы поддерживать отношения на расстоянии и жить от встречи к встрече, борясь за каждый час общего времени. Я не хочу не иметь возможности ходить на простые свидания, вместо этого скрываясь от чужих глаз. Я не хочу быть ничьим секретом или тайной. Я не хочу этого… и всё же я знаю, что готов рискнуть. Потому что ты того стоишь. Ты стоишь того, чтобы рискнуть всем, слышишь, Мин Юнги? Он слышит. Слишком громко слышит это у себя в ушах и голове. — Я понял тебя, — выдыхает он, усмехаясь. Какие же они оба нелепые и глупые. Рехнулись. С ума сошли. Голову потеряли оба, напрочь. Безвозвратно. «Прости, Намджун. Я самый большой лжец. Как только Сокджин сказал, что я стою того, чтобы рискнуть, для меня уже не было пути назад. Прости, что тебе досталась такая глупая непутёвая звезда». Но Юнги больше не жаль. Он в один шаг снова сокращает между ними расстояние и целует Сокджина с остервенением: так, как даже не позволял себе мечтать. Он цепляется за его волосы, сжимая в кулаках и оттягивая до отрезвляющей боли, проглатывает его вдохи и выдохи, наслаждается большими ладонями Сокджина у себя на талии, под одеждой и где-то ещё глубже, в сердце, в душе. Сокджин легко подхватывает его и несёт в спальню, собирая по пути углы, но не отрываясь от глубокого поцелуя. Это кажется невозможным сейчас, когда всё напряжение и ожидание вылезают наружу. Поцелуи со вкусом алкоголя, со вкусом обещания, тайны, горечи неизвестного будущего и сладости настоящего. — Ты чёртово видение, — выдыхает Юнги, когда Сокджин сдирает с него одежду, словно у них больше не осталось времени. Будто их вот-вот отберут друг у друга, стоило только едва прикоснуться к желанному. Юнги не успевает осознавать время и пространство вокруг себя. Он может лишь чувствовать: узловатые пальцы Сокджина на своей коже, горячие поцелуи, жар тела, дыхания, неразборчивых слов. — Я так сильно хотел тебя, — шепчет Сокджин, пока размазывает смазку по их членам. Юнги втирается прямо в его руку: отчаянно, в дымке возбуждения и невысохших слёз. — Ты мне так нравишься, так… так сильно. Боже, ты такой… блять. Такой невероятный. Это безумие. Юнги теряет связь с реальностью под руками и губами Сокджина. Это даже лучше, чем головокружение от алкогольного опьянения: это горячо, дико, необходимо. Юнги никогда не чувствовал ничего подобного, никогда так ярко. Так, будто его переломает нахрен, если он не прикоснётся к Сокджину прямо сейчас, если не поцелует снова, не почувствует на себе тяжесть его тела и жар дыхания. — Пожалуйста, — просит он, сам не зная, что именно ему нужно. Он хочет всё, что Сокджин может ему дать. Он хочет, чтобы Сокджин ждал его дома из туров и поздних репетиций; хочет, чтобы Сокджин показал ему, какой ещё может быть эта жизнь; хочет, чтобы Сокджин любил его, потому что Юнги уже давно его… — Так… так сильно влюблён в тебя. Пожалуйста, пожалуйста… — Спокойствие, котёнок, — успокаивает его Сокджин, когда соединяет их члены вместе и растирает руками. — Скажи мне, чего ты хочешь, и я дам тебе это. — Хочу… возьми меня, будто я твой, — просит Юнги, выгибаясь дугой в желании получить больше точек соприкосновения с другим телом. — Ты и так мой. Ты мой, — выдыхает Сокджин, захватывая зубами мочку уха, и оставляет влажные поцелуи вдоль скулы и шеи к выемке между ключицами. Сокджин находит смазку в прикроватной тумбочке, пока Юнги пытается перевернуться на живот, но старший тянет его за ногу, сминая постель под спиной. — Нет, я хочу смотреть на тебя, хочу видеть твоё маленькое фарфоровое лицо, — ноет Сокджин, целуя его щиколотку. — А я не хочу видеть твоё абсурдно красивое лицо, иначе я кончу быстрее, чем через минуту. Признаваться в таком неловко, потому что ему недавно исполнилось тридцать. Сокджину и того больше. Но сейчас ощущение, будто они подростки с бурлящими гормонами, которые невозможно контролировать. Юнги никогда не был так остро возбуждён, на грани с потерей сознания и гипервентиляцией лёгких. Он никогда никого так сильно не хотел: до дрожи в руках и ногах, до вылетающего из груди сердца, до изнеможения, почти до боли. Юнги даже не знал, что так умеет. Его сердце всегда было скупо на эмоции, контролируя тело. Но вот нелепо красивый Сокджин стоит между его раздвинутыми ногами и выглядит как грёбаная влажная мечта, и Юнги думает, что, наверное, никого больше так сильно не захочет. — Я тоже еле держусь, так что, возможно, это будет самый быстрый и ужасный секс в мире. Но я хочу тебя прямо сейчас, — выдыхает Сокджин, двигая пальцами внутри. Юнги пропустил момент, когда они в нём оказались: длинные и узловатые. И знающие, как доставить удовольствие, которое тугими узлами закручивается внизу живота. Даже если это будет самый быстрый секс в мире, он точно не будет ужасным. Не тогда, когда Сокджин входит в него своим идеальным членом и мелодично стонет прямо в ухо; не тогда, когда в ответ Юнги царапает его спину, подстраиваясь под ритм, душит в себе хрипы и делит глубокие поцелуи с пухлыми губами. Это обжигающе приятно, больно и хорошо. И Юнги хотел бы повторить. Много раз. Когда он собирается переступить за грань удовольствия, Сокджин сжимает основание его члена, не позволяя кончить. Противоречивое ощущение спазмом сводит живот. Это жалит, доводит до головокружения и заставляет скулить. — Ещё немного, котёнок. Обещаю, ты получишь много удовольствия, — шепчет Сокджин и вдавливает в кровать своим весом. Это дикий хаотичный ритм, громкие шлепки кожи о кожу и скольжение ножек кровати по деревянному полу. Это почти яростно, это лишает рассудка, это дарит головокружительный оргазм, когда Сокджин убирает руку с его члена. Юнги накрывает так, что он почти отключается. Вместе с оргазмом из его тела выходит всё разочарование, напряжение и усталость, которую он носил в себе годами. Юнги чувствует блаженную пустоту и словно в трансе наблюдает за тем, как Сокджин надрачивает себе и кончает прямо на его впалый живот. Сокджин такой красивый, что это отдаётся ноющей болью где-то под рёбрами. Юнги не знал, что может любить что-то кроме музыки, что неожиданно может найти новый смысл своей жизни, новую мечту. Но вот Сокджин его обнимает, и они оба потные и липкие, а Юнги это даже не раздражает. Напротив, он утыкается носом в изгиб сокджиновой шеи и чувствует себя живым, настоящим, самим собой. Он чувствует себя так, словно после долгих скитаний вернулся домой. Да, руки Сокджина могут стать его домом, если тот позволит. Юнги маленький по сравнению с Сокджином, и он идеально помещается в его руках, заворачиваясь в тело старшего, словно в защитный кокон. Это приятно, уютно и тепло. В этих руках больше не страшно говорить о будущем. — Я не могу дать тебе ни одного обещания. У меня нет гарантий, что у нас всё получится, — шепчет Юнги в его шею. — Но я хочу попробовать, хочу постараться. Потому что ты того стоишь, хён. Я хочу тебя, я люблю тебя. Я даже не против видеть твоё раздражающее лицо каждое утро. — Моё раздражающе красивое лицо, ты хотел сказать, — исправляет Сокджин, заставляя Юнги хихикать. — Конечно. Твоё раздражающе красивое лицо, абсурдно широкие плечи и непомерное эго. Я даже готов терпеть твои ужасные шутки и нелепые прозвища, которыми ты меня называешь. — Вау, Юнги-я, ты мне в любви признаёшься или смеёшься надо мной? Я влюбился рэпера, что диссит меня сразу после секса, за что мне это? — наигранно возмущается Сокджин. — Будь благодарен, красавчик. Моего дисса удостоены только избранные. Это тебе наказание за то, что подбираешь на улице всяких облезлых заплаканных котов, — усмехается Юнги. — Во-первых, не облезлых котов, а милых маленьких и симпатичных котиков. А во-вторых, вместо дисса я жду как минимум любовной баллады, посвящённой нашей вечной любви. — Мы не Ромео и Джульетта. — И слава богу. Я ещё не собираюсь умирать. Ты тоже постарайся. — Баллада от меня, рэпера Агуста Ди, — смеётся Юнги. — Не в этой жизни. — Тогда, может, в следующей? — подхватывает Сокджин. Звучит по-детски глупо и абсурдно. Юнги не верит в концепцию перерождения. Но почему-то сейчас это звучит мило. И почему бы и нет? — Может, в следующей.

***

Когда они возвращаются в Сеул, Сокджин удерживает руль одной рукой, а второй сжимает пальцы Юнги. Они приятно молчат. Юнги думает, что истинная близость возможна лишь тогда, когда вы вдруг скидываете маски и становитесь самими собой — то есть плачете, когда хочется, смеётесь, когда хочется, гневаетесь, когда хочется. Если человек по-настоящему вам близок, он примет и вашу откровенность, и ваше молчание, и ваши чувства с любовью и пониманием, без критики и осуждения. Эти простые и банальные мысли приносят Юнги много комфорта. Накануне утром Соджин готовит завтрак в постель, они вместе принимают душ, а потом целый день смотрят новое тв-шоу, сплетаясь ногами под одеялом. Юнги знает, что уже завтра они вернутся к привычной рутине, но ему не хочется покидать родительский дом Сокджина, хочется остаться ещё на чуть-чуть. — Мы можем уехать поздним вечером, — предлагает Сокджин и целует костяшки пальцев Юнги. И вот, они возвращаются. За окном вечерние пейзажи сменяют друг друга. Завтра у Сокджина ночная смена, а у Юнги новая рабочая неделя на альтернативной службе. Но это не ощущается как конец. Наоборот, это ощущается волнительным началом, наполненным предвкушением и ожидаем чего-то хорошего. Ведь Юнги знает, что когда вернётся с работы, Сокджин будет там, в его доме: готовить ужин или играть в видеоигру, может быть, спать, читать мангу или смотреть шоу про рыбалку. Но он будет там. Ради Юнги. — Знаешь, я никогда не думал, что скажу это, но то падение с самоката было лучшим, что со мной случалось в жизни, — признаётся Юнги. Это его способ сказать: «Я рад, что встретил тебя» и «Спасибо, что показал мне, какой замечательной может быть эта жизнь». — А я говорил, что это был самокат судьбы, — усмехаясь, Сокджин подносит руку Юнги к своим губам, всё ещё нелепо пухлым и мягким. Юнги закатывает глаза и щёлкает зубами. А ещё он краснеет в щеках, за что получает новую порцию поддразниваний от Сокджина. Волна теплоты растекается в груди и ему снова хочется написать песню: глупую банальную балладу, посвящённую их таким же глупым чувствам. И что ж, если это действительно любовь, то она превращает Юнги в полного дурака. Но у него нет возражений, пока Сокджин держит его за руку.

***

Спустя год после демобилизации Юнги выпускает свой четвёртый альбом D-DAY, в котором рассуждает о судьбе и любви. Чарты взрываются, печатные издания пестрят заголовками о возвращении легенды, а музыкальные порталы называют альбом Юнги началом новой эпохи. Фанаты особенно любят лирическую Home и строят теории о том, кому она может быть посвящена. Юнги отправляется в мировое турне, и оно длится четыре месяца, завершаясь концертом в Сеуле. Зал переполнен фанатами, которые выкрикивают слова его песен, огоньки лайтстиков мигают разными цветами и создают переливающийся звёздный океан. Все поднимают руки и двигаются в такт с его музыкой. Сцена гудит и ревёт вместе с ним, а сверху падает целое небо, взрываясь фейерверками. Юнги поёт, не жалея голоса и чувств, отдаёт себя музыке без остатка и знает, что среди этой огромной толпы есть тот, для кого он прямо сейчас исполняет ту самую балладу о их глупой любви. Юнги поёт её с лёгким сердцем, зная, что впереди у него будет много рыбалок с Сокджином, много объятий с Сокджином, много счастья с Сокджином. Я не буду откладывать это на следующую жизнь, Я собираюсь быть счастливым сейчас. Пока ты есть у меня. Пока я есть у тебя. И даже если Юнги снова упадёт, Сокджин поднимет его и в который раз напомнит о том, какой красивой, весёлой, грустной, печальной, стремительной, страстной и замечательной может быть эта жизнь.