Тьма и её планы

      У Сенуа был план, и Торгестр ни за что не стал бы доверять стратегию женщине, если бы речь не шла о победе над великаном. И если бы эта женщина не была единственным человеком, на такое способным. Фаргримр говорил о том, что она видит то, что не могут другие; ходит путями, которые неведомы остальным, ибо те скрыты тенью. Это звучало как настоящее безумие. Но Торгестр был готов на все что угодно ради одоления Тирана, даже сойти с ума самому.       Он не знал, входило ли с самого начала в ее план прийти к нему после заката: проскользнуть внутрь беззвучным шагом, совсем как бесплотная; закрыть за собой дверь ветхой лачуги, любезно выделенной Астридр на отшибе особому гостю. Подпереть первым попавшимся под руку. Сбросить с себя сырую от дождя накидку и встать в островок последних отсветов на полу: так отточенно, словно готовясь к бою, но Сенуа пришла к нему без меча — и Торгестр все понял.       Она была безоружна, она пришла рассказать о плане и не произнесла ни слова — все шло правильно, своим чередом, шаг за шагом: так же, как звезды на ночном небе загораются в определенном порядке, и Сенуа пришла сюда, потому что увидела что-то. Значит, так нужно. Торгестр взял ее руку в свою и наклонился. Потянулся к губам, не думая ни о чем — с тем же упоенным безрассудством, с каким люди заглядывают в темные пропасти и срываются вниз, не успев отпрянуть; они падают в тьму, и она забирает их себе. Безвозвратно.       Сенуа его оттолкнула. Глаза ее заблестели, как зеркала, а взгляд заметался в испуге. Торгестр сразу же отступил и почувствовал спиной стены, раскрыл ладони в успокаивающем жесте, собираясь дать ей уйти или оставить ее самому — он больше не желал этой женщине зла, но она вдруг взмолилась:       — Нет! — сначала воскликнув пустоте перед собой, а затем уже обращаясь к нему: — Не уходи.       Тогда он позволил ей подойти. Коснуться. Толкнуть себя на плешивую шкуру, которая была ему спальным местом, начать развязывать шнуровку на одежде — Торгестр позволил все, потому что у Сенуа был план.       — Только… — бормотала она отрывками. — Не… Слишком… Близко…       Она блуждала ладонями по его телу, теряясь и путаясь, застывая на недолгие мгновения — словно забывая, что делает, зачем — и все это время блуждала далеко, в лабиринтах собственной души, отзываясь тихо-тихо чему-то неведомому, чего Торгестр не мог увидеть; и он собирался обхватить своими руками ее лицо, чтобы унять нескончаемый однородный шепот, но Сенуа дернулась вновь:       — Не трогай меня!       Ее лицо скривилось, будто от сильной боли. Она покачала головой, и ей ненадолго вернулся прежний голос — не крик:       — Тебе это не нужно.       Торгестр хотел спросить, что у нее болит, и попробовать помочь, но смутно понимал, что это та рана, до которой не дотянуться человеку. Ее невозможно промыть и закрыть лоскутом, невозможно вылечить. Только научиться с ней жить.       Поэтому он мог только не навредить еще больше.       И старался не шевелиться, пока Сенуа стягивала собственную одежду — так торопливо, словно от кого-то бежала, словно только здесь она могла сохранить свою жизнь; но не смог сдержать протяжного выдоха-полустона, когда они соприкоснулись кожей к коже. Она села сверху, и в густых тенях уходящего дня уже почти ничего не было видно. Лишь то, как Сенуа мучительно мотала головой, стараясь отогнать от себя что-то, что видела только она.       Торгестр хотел запоздало ответить, что ей это тоже не нужно. Но у Сенуа был план. По крайней мере, ему хотелось в это верить.       Она резко опустилась и зарычала от боли. Стало понятно, что мужчины у нее не было очень давно, либо не было совсем: слишком тесно, слишком напряженно — не двинуться. Торгестр почувствовал горячую влагу и понял следом, что это кровь. Это никуда не годилось. Сенуа закрыла лицо руками и залепетала тихо и сбивчиво, слова, которые сливались друг с другом и вместе не значили ничего: то, что так долго гналось за ней, сейчас догоняло. Тьма наступала снова, как и в те дни, которые она не помнила, потому что не могла найти выход из лабиринта; как и в те ночи, которые она проводила в кошмарах. Тьма поглощала Сенуа, а потом выплевывала, чтобы вернуться за ней обратно.       Торгестр рискнул подняться, готовый, что она оттолкнет его еще раз. Осторожно обнял за плечи, забирая себе всю дрожь: Сенуа не сопротивлялась, но сжалась внутри, и от этого стало только больнее. Он хотел увидеть ее глаза и защитить от очередного прилива тьмы, укрыть собой, потому что та до него не достанет. Но все равно найдет Сенуа, рано или поздно.       — Прости меня, — произнес Торгестр в ее ладони, прятавшие лицо. — Если сможешь, прости меня. Я бы отдал жизнь, чтобы все исправить.       Она захлебнулась своим частым дыханием, застонала — наверное, из-за того, что он делал ей больно собой. Или потому что тьма приближалась и Сенуа не могла понять, как же ей поступить теперь: она убежала так далеко, как только смогла. Но то, что собиралось ее настигнуть, Сенуа носила в себе всегда.       Это был бег по кругу от собственного безумия.       Торгестр опасался травмировать ее еще сильней, потому ухватился покрепче, намереваясь отстранить от себя, хотя тело желало иного. Но в этот же момент Сенуа открыла сухое лицо, прислонилась своим лбом к его, горячим, как в лихорадке. Распахнула глаза.       — Не могу, — прохрипела. — Я не могу. Я думала… все будет иначе.       «Что ты сможешь меня спасти».       Она перевела взгляд, слегка повернув голову, чтоб оглянуться, словно за ее спиной кто-то стоял. И Торгестр посмотрел туда тоже, уверенный, что увидит того, кто пришел за Сенуа; и она уперлась в его плечи, приподнялась, затем опустилась снова, медленно-медленно — и он не видел уже ничего.       Она так и не расслабилась. Крови уже не было, но стало влажно, как и должно быть: Сенуа приняла его, и в ее горле клокотали хриплые стоны, словно то было перерезано. Губы все смыкались в беззвучных словах, безустанно кому-то отвечая. Торгестр не имел права ее прервать. Всего лишь два раза, когда становилось слишком приятно, слишком жарко, чтобы суметь совладать с собой, он целовал Сенуа, быстро и коротко, слизывая соль с ее кожи и прижимая к себе. Она обмякала, опускаясь на него полностью. Всхлипывала и причитала: «близко». «Ты близко».       А он все не мог понять, за кого из них обоих она так сильно боялась.       Порывался спросить, хорошо ли ей с ним, но одергивал себя, потому что заранее знал ответ. Сенуа не может быть хорошо ни с ним, ни с кем-то другим, ни даже одной. Это была ее очередная незримая битва, попытка скомкать и выбросить то, что волочилось следом, забыть; и все, что мог Торгестр — просто быть рядом.       Плавно покачивать бедрами, сдерживаясь изо всех сил, чтоб самому не повалить Сенуа на колкую шкуру, не нависнуть над ней и не взять силой то, что будто бы постоянно сейчас ускользало, хотя она была с ним; ловить ее стоны губами и позволять цепляться за свою шею, впиваться ногтями, словно это последнее реальное, что у нее осталось. Что удерживает ее над темными водами.       Она потеряла равновесие, задела его рану на ноге, не успевшую зажить полностью — ту самую, которою оставила сама в их первую встречу. Торгестр сжал зубы, но не выпустил ее из своих рук. Только толкнулся резче обычного, яростней — и Сенуа, подавив вскрик, уткнулась в его висок. Еще ближе.       — Я сделала тебе больно? — ее голос срывался. — Я всегда...       Он хотел, чтобы ее запах ее кожи, волос, остался на нем как можно дольше. Если понадобится, он умрет от ее руки.       — Перестань, — то был третий поцелуй. Последний.       Она всхлипнула снова: надрывно, до холода в жилах. Обвила его спину руками, прижалась сама, и было совсем не страшно сгинуть во тьме вместе; он чувствовал ее сильнее с каждым толчком — все горячее, все непрогляднее, как волна, которая вот-вот сметет все на своем пути — и держал Сенуа крепким воспаленным объятием. Торгестр держал ее до самого конца.       И ослабил хватку только когда закончил, оставаясь внутри. Когда стало понятно, что они не разбились, упавши в пропасть, а он искусал ее плечо. След быстро опухал, но кровь так и не пошла. Должно зажить быстро.       Сенуа тут же отпрянула от него, точно очнувшись. Вскочила и прикрылась первыми попавшимися тряпками в совсем искреннем, человеческом смущении. Торгестр испугался, что сейчас она просто уйдет, а он не хотел ее отпускать. Но и не умел просить остаться.       — Теперь ты моя женщина.       Он не поверил в то, что сказал: Сенуа не может принадлежать ему так же, как и не может принадлежать себе самой.       Но она не ушла и даже не качнула головой в отрицании. Будто просто не поняла, не расслышала. Только сжала ткань в своих руках так сильно, что в сумерках блеснули костяшки. Губы искривились, как перед рыданием, и Сенуа, комкая одежду на уровне живота, внезапно ясно спросила:       — Вдруг будет ребенок?       Голос осип, словно она долго кричала. Торгестр повернулся на бок, потянулся к ней, но не дотронулся.       — Тогда я заберу тебя в Боргарвирки. Мы одолеем Тирана, и ты останешься со мной. Я никуда тебя не отпущу. Настанет день — и я возглавлю мой народ, а вы будете рядом.       Он говорил, а на ее лице расползался страх, искажал черты, и одной лишь Сенуа был ведом его корень. Ей и ее тьме, которая вновь показала что-то, чего не мог увидеть Торгестр. Возможно, это было прошлое, о котором она молчала. Он не мог знать точно, но догадывался, что там было нечто настолько непоправимое и кошмарное, что отзвуки мучили ее до сих пор.       Сенуа ему не ответила. Они молчали. Сумрак сгустился в ночь и растворил ее обнаженную фигуру до силуэта. Последнее, что увидел Торгестр — вздрагивающие плечи.