Неназываемый

Eli, Eli, you can’t tell left from right

Eli, Eli, your eyes are black and white

Why, why, why, why do you smile at me?

Oh, why do you smile at me?

 O salutaris hostia!

      Простирающиеся, насколько способны охватить глаза, воды. На линии горизонта небо спускается к своему отражению, вливая акварельные разводы облаков в бесконечные водные просторы. Неизменный свет, проступающий сквозь синеву, мерцает рассыпанными бликами на мелкой глубине, играет отливами на камнях.       Не слепит, не рябит, лишь плавно течет в никуда свет, поток и время.              Гарри шагает вперед и в никуда, рассеянно растекаясь взглядом по всему прозрачному пространству. Пальцы цепляются за гальку, шуршат ей, плещет вода о голени. Безмятежная тишина, украшенная гладким переливом и всплеском.       Если встать и долго стоять на камнях, ноги быстрее привыкают к прохладе, теряя чувствительность, словно и нет никакой воды. Спокойная, почти стоячая без его вмешательства, она лишь тихо облизывает икры и мерцает. Поэтому он идет, извлекая звук.       Внутри такое же отражение, мирное и безучастное.       Ни конца, ни края среди обнаженной пустоты.       Тело, подобно свободно-голубым водам, растворяется в своих отличиях, еще один узор среди мозаики дна. – Гарри.       Единый лик пространства картинно застыл и размылся на обратной стороне век, распахнувшихся на голос. Гарри сощурился от внезапно яркого света из коридора и определил фигуру сестры, подпиравшую косяк моленной. Контураж утра спрятал ее лицо, отсутствие очков лишило черт.       Шея на движения ответила спазмом до спины и ноющей усталостью. Пальцы, холодные и окостеневшие, осторожно потерли ее. – Доброе утро, – сипло выдавил мальчик, сглотнув пересохшим горлом. – Очень, – ему не нужно было видеть ее выражение, чтобы услышать налет раздражения. – Ты сама, или мама уже встала? – Сама, – донеслось уже дальше по коридору.       Гарри осторожно вытянул ноги, пережидая волны иголок и болезненное сопротивление коленей. Ступни, чужие, слушались плохо, затекшие и замерзшие. Сил доползти до комнаты не было, поэтому, как только к ногам вернулась чувствительность, доковылял до кухни и вернулся к разобранному состоянию, как только щека обессиленно приземлилась на стол. Глаза автоматически закрылись.              Передвижения Тильды по кухне были медленными и приглушенными, словно сонными. Отсутствие на кухне матери обозначало, что еще не было и шести утра. Одно из двух: либо сестра встала пораньше, чтобы дочитать книгу миссис Стэйси первой, либо в принципе еще не ложилась, потому что дочитывала. Судя по молчанию и почти размеренным звукам бытового копошения, книга теперь ждала только его.       Спокойно.       По ногам, до сих пор холодным, пробежала судорога. Смена расположения на турецкий манер пустила еще одну волну неприятного покалывания. Странно, но руки в сравнении температур оказались ледяными. – Что там в конце? – с усилием вытягивая вместе с ватой в голове. – Сам прочитай. – Я усну. – Почему ты не спал сегодня? – Тильда говорила тихо, но Гарри узнал деревянные предупреждающие тона. – Вышел посидеть после кошмара, а мама молилась внизу. Пошла за мной и услышала, как я говорил со змеями, – по прекратившимся шорохам мальчик понял, что сестра теперь молча смотрит на него, как на тупого. Он и не отрицал, но оправдаться хотелось. – Я не знал, что она будет там так поздно.       С силой на стол опустили чашку, и Гарри, вздрогнув, приоткрыл один глаз. Тильда нависала с другого края стола, клубы пара рассеивались вокруг ее рук подобно дыму. – Мало посидел за неделю? – сквозь зубы, но почти не злобно, так, для проформы.       Гарри пожал плечами. Даже если он видел пятно вместо ее лица, сейчас рассматривать вьющиеся клубы от кипятка было безопаснее, нежели смотреть в потенциальную зону смерти.       У этого вопроса не было правильного ответа. Ему просто нужна была компания.       Не то чтобы ему нравилось, когда его запирали в моленной. Не то чтобы у него был большой выбор.       Чашка жгла руки, пальцы гудели, но это было почти приятно. В голове тоже стоял смутный гул. Раннее – и своеобразное – пробуждение переключало какие-то механизмы в восприятии, отчего мир казался медленнее, белее, как если бы Гарри застрял где-то между сном и пробуждением, уже осознавая себя живым, но обитая разумом на той стороне.       Кипяток в чашке, простой кипяток, у Тильды такой же перед Мессой. Давление чашки на пальцы, ее вес и вес тела на стуле. Давление. Руки в противовес легкие и плывущие, словно сбились ориентиры в пространстве – это от долгого напряжения кажется.       Кухня в прыгающих солнечных пятнах. Встрепенувшись, все они моргают одновременно, перескакивая с деревянных панелей шкафчиков на стены. Редкие бесстрашные дотрагиваются плеч сестры, мерцают на светлых волосах, дрожат и сбегают обратно. Отсюда ее глаза кажутся темными, бесформенными, непременно заглядывающими под кожу.       За молчанием едва слышны трели утренних птиц, запертые за стеклом. Гарри хотелось бы выйти к ним, разорвав затишье, вдохнув прохладу утра, принесенную с полей ветром. Дверь прямо за его спиной, но, даже не проверяя, он уверен, что, если бы сейчас попытался выйти на задний двор, обнаружил бы ее запертой.       Тильда вдруг выглянула в коридор, прислушиваясь. Мальчик тоже услышал шум, и тихо перебрался в ванную. Как только он прошмыгнул за приоткрытую дверь, по коридору раздались шаги матери. Сквозь шум включенной воды до Гарри долетели отголоски разговора.       В этом не было большого смысла. Мама бы и так выпустила его, потому что сегодня служба, и Тильда уже не первый раз отпирала дверь. В этом совершенно не было смысла. Но Гарри не хотел сейчас пересекаться с ней, не ощущал себя готовым. Сердце тревожно затрепыхалось в горле. Даже зная, что она ничего не сделает, желание спрятаться было сильнее.       Горячей водой он растер лицо, как будто не отогрелся полностью. Казалось, что пространство опять куда-то накренилось и размылось. В воде хотелось раствориться, или, может быть, простоять так всю бесконечность, пока жар уютно держал его лицо. Теплыми, покрасневшими руками зачесал черные вихры, удерживая их на месте, пока пальцы не подцепили невидимки с полки. Бороться с буйством было бесполезно, но придать хотя бы относительно приемлемый вид возможно. Отросшие на затылке пряди во вьющийся хвостик. Как у овечки, хмыкнула в голове воображаемая сестра.       Гарри посмотрел на свое обделенное сном лицо в зеркало, слипшиеся от воды веки и покрасневшие глаза. Въедливые из-за их ядовитого цвета даже ему самому они казались одичалыми. Застрявший за холмами и озерами. Подслеповатый прищур не помогал.       Возможно, найти под ковром в щелях или за складками штор, или в тени цветочного горшка маленького изгнанника было бы неплохой возможностью обвинить кого-то во всех проблемах.       Взглянув на себя еще раз, мальчик поправил рукой челку, скрывая контуры шрама.       Гарри нормальный.       В комнате мир обрел контуры, когда он надел очки. Прямоугольная оправа держалась на честном слове и немножко клей-моменте.       Найдя хоть сколько-нибудь приличные брюки и рубашку, мальчик задумался, что ему делать с разбитыми локтями. Не то чтобы это было чем-то неестественным. Его одноклассники постоянно ходили в синяках, ссадинах, гордо щеголяя боевыми трофеями после драки или набега на чей-нибудь сад. Но Гарри не нравилось демонстрировать свое тело. Обнажать раны и вовсе казалось чем-то неправильным, порицаемым для него.       В окне синева абсолютно чистого неба и маячившая по прогнозу жара. Смерть от перегрева звучала чуть лучше, чем еще один выговор от отца Луиса, которому мама непременно его сдаст.       В итоге, спустившись в клетчатой рубашке с длинным рукавом, Гарри получил невпечатленный изгиб брови Тильды, готовой первой. – Запечешься. – Надеюсь, нет.       Сестра выглянула в окно и скептически осмотрела его еще раз. Ее лицо приняло то преисполненное выражение, когда она всякий раз задавалась вопросом, к какой же категории ее брат ближе: к тупым или к наивным – вечный вопрос.       Проснувшаяся и собравшаяся с мыслями, Тильда вошла в своё естественное состояние мирового раздражения и бесконечного принятия убогости бытия. Иногда – когда солнце вставало на западе – в хорошем настроении она шутила, что родилась с таким выражением лица.       Воланы на рукавах стойко держали форму, ниспадая на плечи строго выверенными волнами, заломы складок точно выглажены, ткань облегала худую талию и рёбра с разрешённой плотностью, антрацитовый подол точно до белых коленей.       Светло-русые волосы заплетены в литую косу без шанса для вольных прядок, уповающих на ветер, предстоящую жару и вероисповедальные мучения. В выходном льняном платье сестра напоминала остывающий сплав металла. Жгучий кипень, подойди – и обожжет.       Прищурившись стальными глазами, Тильда протянула руку, и что-то зашевелилось на голове мальчика. – Торчит неаккуратно. – Так все равно в волосах не видно. – Мне видно.       Гарри смиренно вздохнул.

* * *

      Гарри сидел на скамье и ждал. Он был один, и его это полностью устраивало. Отец Луис сегодня оказался страшно занят из-за прибытия нового викария под его главенство, но, как послушный ребенок, разумеется, Гарри мог подождать его до конца службы. Чтобы на эту невероятно важную беседу, которая обязательно направит его на путь истинный, наверняка смог присоединиться новоприбывший священнослужитель.       Благовонные пары тяжело висели в спертом воздухе. Тихие перешептывания, приглушенные покашливания паствы, шорох одеяний певчих и служителей.       Церковь стояла полупустой. Даже миссис Стэйси еще не пришла, а ей по возрасту было положено приходить в несусветную рань и ворчать, как у нее снова защемило спину.       Рассеянный свет из витражей на полу, живоносный и цветной. Едва заметно ожившие осколки, незамысловатая игра преломления, скользили кто куда, забираясь на соседние скамейки, перепрыгивая на людей, когда те наступали на них, сверкали в металлических креплениях. Оконная роза лениво забиралась все выше, пестрея у подножия алтаря.       Разморенный от тепла и духоты, Гарри клевал носом, распахивая глаза то от мелькающих миражей, что его кто-то зовет, то от ощущения падения, когда голова неизбежно кренилась вниз.       Шум отступал, дробя себя, пока не показался картонным и ненастоящим.       Изменчивое марево, вспышка в дне, осколок мозаики в далекой декорации. И Гарри тоже где-то и для кого-то мгновение, деталь расписанного фона, который исчезнет, если отвернуться.       Нитка между сном и действительностью, когда все чужое и странное, и сам себе кажешься нелепым со слишком тугим телом, лишним количеством углов и конечностей.       Это было похоже на созерцание, пришедшее, как невесомая волна, шепчущая за спиной, чтобы со следующим приливом вытянуть песок из-под ног. Это было похоже на бессилие, потому что Гарри хотелось откинуть голову и упереться затылком в галечное дно.       Он может и воспротивился бы, если бы не был таким, таким усталым.       Взвизгнула скамья, когда кто-то грузно уселось впереди, и мальчик разлепил веки.       Звуки обрушились на пространство, громче и многолюднее, где-то сзади расхохотались, приветствуя знакомых.       Отец Луис степенно прошествовал между рядами в черной сутане, остановившись у приходского хора. Из суетливой стайки выскочила невысокая фигура матери, темный пучок подпрыгивал каждый раз, когда она кивала головой на слова патора. Ее глаза вдруг нашли Гарри, и женщина снова кивнула, кротко улыбнувшись и склонившись перед рукой отца, целуя.       Чем бы это ни было, мальчик не хотел знать.       Засунув руку в карман штанов, Гарри заторможенно моргнул. Непонимающе посмотрел на карман, честно ожидая, что зрительное подтверждение что-то прояснит. В кармане что-то лежит. Четки, которые он обычно брал с собой на Литургию. Сквозь ткань даже проступают схожие очертания.       И очертания пошевелились, когда Гарри еще раз засунул в карман руку.       Оттянув ткань ладонью, он уставился в черные бусинки. Тупо хлопнул ресницами. И тут же затолкал руку в карман.       Окончание недели будет феерическим, если кто-нибудь – весьма конкретный круг лиц – заметит. Аскеза на месяц минимум.       Медянка, отстраненно определил наметанный глаз.       Возможно, он переживал бы больше, если бы каждую секунду его разум не атаковала навязчивая идея изобразить голодный обморок или случайно приложиться в молитве о кафель, чтобы отключиться на пару часов. – Эй, Хоббс!       Гарри обернулся и увидел подходившую сестру, которая тут же села рядом. – Ну что еще? – процедила Тильда, зыркнув на следовавшего за ней человека.       Тело, плюхнувшееся на скамью перед ними и развернувшееся со скользкой улыбкой, принадлежало их соседу из дома напротив, Рою Придурку Харперу. – Я мог бы дать ему номер, – он заговорщицки пошевелил бровями, – если ты его запишешь.       Тильда прищурилась. – Предпочту позвонить ему сама. Сам говоришь – занятой человек, большой город, все дела. Не будем напрягать его лишними хлопотами.       Можно бесконечно смотреть на три вещи, вершину списка которых возглавляли попытки Харпера подкатить к его сестре.       Тот притворно обиженно вздохнул, приложив руку к груди, и обратил внимание на Гарри. – Хоббс-поменьше, а ты чего такой напряженный? – щупающий взгляд прошелся по фигуре мальчика, задержавшись на руке в кармане, с ехидством сосед добавил. – Прячешь что-то?       Гарри сжал челюсти. Пальцы огладили чешую, льнувшей к ладони змеи. – Нет, с чего бы? – он пытался быть нейтральным, но вопрос все испортил.       Провоцировать Харпера было чревато, потому что он потом зажмет мальчика где-нибудь и отыграется. В последний раз Гаррину сумку спрятали в школьной подсобке. Разумеется, сумку вывернули.       Интересно, какое у него было бы лицо, если бы Гарри сказал, что в его руке змея. – Вид у тебя… нервный, – парень перевел глаза с него на сестру и обратно. – Как будто и не родственники прямо.       И прыснул. Тильда, воплощение презрения, бросила на Роя-Безнадежный-Случай небрежный взгляд. – Надо же, только заметил?       Зазвенел колокольчик, и Харпер перекосился. От дальнейших эманаций, которым могли подвергнуть раздражающего соседа, его уберег гул всеобщего подъёма.       Тильда повернулась к нему, пронзительно посмотрев в самое нутро.       Но не Гарри. – Так что в кармане? – одними губами произнесла сестра.       Его тело пинками утрамбуют в землю и погладят лопатой по затылку. И суд ее оправдает: за то, что тратит нервные клетки святого человека – так и скажет.       Точно также одними губами проблеял. – Я думал, что в кармане четки.       Даже звучный голос отца Луиса, усиленный эхом, не заглушили скрип зубов, донесшийся от потемневшей лицом Тильды. В груди тревожно екнуло. Гарри ждал, что она поймет.       Осененная крестным знамением, сестра отвернулась, слушая обращение патора. Она злилась. Невозможность всыпать брату-идиоту перманентно к концу Мессы кристаллизуется в гвозди, которыми заколотят его гроб.       Слова молитвы, знакомые и естественные, подхватили в поток, вплетая внимание в язык Божий.       Покаяние обернулось вокруг плеч бременем, сдавливая грудь, горча под глоткой. Гарри правда пытается быть нормальным. Держать разум верным, а душу чистой.       Мрак ступает по его следам. Или, может быть, мальчик сам идет по чужим. Отец Луис все время говорит, что Господь видит все. Гарри лишь должен был верить, что его не оставят во тьме.       Он мог только молиться, и, если хорошо постарается, дотянуться до света.       Сегодня, казалось, Гарри был особенно чувствителен к нему. Из-за истощения ли, живого ли напоминания, извивающегося под пальцами, но прислушаться оказалось легче. Все естество затихло, внимая, чтобы потянуться вслед-вслед-вслед благословенному потоку.       Перелив, прозрачный свет, густой и невесомый, стремящийся из всего и в каждого. Нежное дуновение, эфемерное, исчезающее за мгновение до прикосновения, что остается лишь воображать, задержалась ли звездная пыль в уголке глаз, или на сей раз растворилась в продолжающем вечный путь течении.       Он бы остался в этом хрупком потоке навечно.       Что-то, что Гарри не мог ни увидеть, ни понять, но неизменно ощутить, даже если на краткий блик, когда взор Божий останавливался на нем.       На плечо легла рука, и все исчезло. Гарри вздохнул, огорченный утратой, и открыл глаза, снова взирая на несовершенный мир, лишенный сверкающих плетений.       Перед ним стояла мама, довольная тем, на что она смотрела. Ее рука, теплая и осязаемая, огладила щеку мальчика. – Отец Луис просил передать, что у него возникли срочные дела после службы, поэтому он зайдет к нам на неделе, – женщина улыбнулась.       Если срочные дела – это викарий, то Гарри тот уже не нравился. – Конечно, – мальчик заставил себя улыбнуться в ответ, внутренне содрогаясь.       Сонм молящихся голосов снова зашептался и зашевелился, готовясь к Таинству. Мама вернулась к хору, уже подошедшему к алтарю. Тильды рядом тоже не оказалось, но Гарри почему-то был уверен, что не найдет ее в очереди прихожан.       Его самого еще не допускали до причащения, поэтому оставалось лишь вернуться к молитве.       Но, как черт из табакерки, перед ним возникла сестра. – Подъем, блаженный.       И, схватив за локоть, буксиром потащила к выходу, слишком злая, чтобы обратить внимание на его медлительные движения, слишком резкая, чтобы Гарри успел уклониться от всех столкновений. Служитель церкви раздраженно развернулся, когда мальчик толкнул его. Времени хватило только обернуться, мельком увидев его хмурое лицо и препарирующий взгляд, от которого пробежали мурашки. Он уперся глазами в развевающиеся черные одеяния. Его точно запомнили. Склонив голову – насколько все это позволяла рвущаяся дальше сестра – он протараторил извинения-оправдания-сожаления. Чужой взгляд сверлил его затылок, пока они не скрылись за дверями. Кажется, это был новый викарий. Кажется, Гарри тоже ему не понравился.       Только он оказался на улице – выволоченный почти за шкирку – как Тильда свернула за угол, пришпилив его к стене.       Зашумели раскидистые кустарники, рассаженные вокруг территории. В тишине воскресного утра, на улице были только они вдвоем.       Гарри нервно сглотнул.              Не дожидаясь, пока она самостоятельно не вывернет ему не только карманы, но и органы, вспотевшей рукой медленно достал змею и опустил ее в траву. Он вообще старался не двигаться резко, словно был настоящий риск оказаться растерзанным. Тильда следила за каждым его движением с тревожащим молчанием.       Медянка попробовала языком воздух, ткнулась в носок ботинка крохотной головкой и юркнула в траву. – В чем ебанная сложность проверить карманы перед выходом? – прошипела не хуже змеи, делая шаг ближе. Даже когда держал спину ровно, Гарри кое-как дотягивал головой до плеч. Поэтому ее излюбленной стратегией было нависать над ним, давя морально и иногда физически. – Тебе что, вставляет, когда тебя запирают? Нравится гнить в этой каморке?       Так ты благодаришь меня за всё, что я делаю?       Гарри рассматривал ее туфли, простой черный цвет, аккуратные, словно только с полки магазина. Ни следа пыли, которой уже покрылись его кроссовки за время пути до церкви. – Прости.       Пальцы теребили кожу у ногтей, ковыряя неровный слой. Самое увлекательное занятие.       Тильда подняла руку, и Гарри вжался в стену, прохладную и бугристую, мелкие камешки болезненно впились в лопатки. Но сестра просто вздохнула и помассировала переносицу. Что-то похожее на “безнадежный идиот” сорвалось с чужого рта, когда она развернулась и пошла в сторону дороги. – Чего стоим, кого ждем?       Гарри, наконец, отмер и бросился догонять стремительно покидающую территорию церкви фигуру.              Через пасторальный пейзаж проезжего городка они направились домой. Месса должна была вот-вот закончиться, и уйти до того, как люди – соседи, знакомые и знакомые знакомых – хлынут на улицы, казалось намного приятнее.       Жара осела на асфальте, склонила листья и утомила птиц. Разогретый воздух уже запах полевыми травами, липой и вязким привкусом дороги. – Если из-за тебя у меня начнется мигрень, будешь отрабатывать.       Гарри покорно кивнул, готовый исполнить любое требование, если перед этим ему дадут поспать.       Гарри не нравились насыщенные на события дни.

* * *

      Гарри проснулся с дымкой в глазах, плывущими образами, контуры которых лишь сильнее теряли чёткость и устойчивость после полуденного сна. В голове плотный дым, потерянность, которая медленно покачивается и парит в открытое окно, когда разум наконец-то восстанавливает последовательность воспоминаний.       Ощущение отёка и мысленной медлительности задерживается оплывшим серостью небом, накатывающей на горизонте грозой, и мутно проникающим из пола отзвуком какого-то инструмента, то ли кто-то клавишный, то ли чья-то трель. Смазано и заглушено, что не разобрать мелодии. Влажность наседает и топит узнавание. Но шаги громкие и неизбежные.       Вместе с Тильдой в комнату врывается более оформленное звучание радио снизу. Фортепиано. – Подъем.       Гарри только повернул голову, даже не пытаясь сопротивляться магнетизму кровати, и слеповато прищурился, ожидая вторую часть, потому что раз Тильда не смогла дождаться, когда он сам выползет из комнаты, был какой-то подвох. – Зашла перед сменой Агнес, занесла мешок слив.       Гарри оценил размах подставы, когда увидел три чана слив. Мятые, лопнувшие и перезревшие, они смешивались в серо-буро-фиолетовую массу. – Они… ну, – мальчик обвел рукой не внушающую вдохновения массу. – Как дерьмо, да.       Поэтому теперь он ковырялся во фруктовом ливере, вылавливая косточки и совсем плохие экземпляры. Тильда крутилась перед ним и за ним, и сбоку, и, наверное, по потолку, когда он моргал, делая несколько вещей одновременно под аккомпанемент собственных возмущений, что теперь она вынуждена провести целый свободный вечер на кухне.       Гарри был уверен, что она получала от этого некоторое удовольствие. Мама на сутках, поэтому они предоставлены самим себе до следующего утра. – Мы будем уваривать их до ночи. – Почему просто часть не выкинуть? – Я собираюсь использовать это как стратегический запас для окучивания миссис Стэйси. – Она ест человеческую еду? Не младенцев и котят?       Тильда хмыкнула. – Миссис Стэйси – святой человек.       Миссис Стэйси была уже очень старенькой, зловредной и не по годам проворной. Ходила с тростью не быстрее улитки, но била ей по ногам резво и болюче – и вместо приветствия, и для претензии, и вообще профилактически. После ряда загадочных махинаций эта мегера разрешила Тильде брать собственные книги. Ее личная коллекция, собираемая в течение жизни и работы профессором Лондонского университета, в несколько раз превышала единственную библиотеку в школе Уитлиша. Взамен сестра – то есть автоматически и Гарри – должна была приходить к ней убираться три дня в неделю.       – И еще она мечтает умыться твоей кровью. Говорят, это продлевает жизнь.       – Если это цена анатомических атласов, то в любой день.       Спустя несколько липких пятен на столе и забившуюся даже под ногти сливовую мякоть масса была распределена на две кастрюли: порядочного содержания и только для дома.       И если за будущий джем из первой кастрюли Гарри не переживал, то над вторым собирались изрядно надругаться, потому что Тильда не принимала нет даже от несчастной сливы. – Давай имбирь туда насыпем. – Мне кажется, выйдет что-то нечленораздельное, – и он действительно имел это в виду после прошлогодних опытов над яблоками.       Как только варево начало закипать, поступила еще одна гениальная идея. – Думаю, сюда подойдет мята.       Справедливости ради, туда нужен был только сахар, потому что слива оказалась не только жидкая, но и пресная. – А она у нас есть? – Нет, – сестра задумчиво пробежалась руками по шкафчикам, выцепив какую-то банку, – но есть наш сбор чабреца.       Идеи Тильды были безобидны – пока это не был имбирь – поэтому Гарри оставил ее развлекаться, сходив за книгой в комнату.       Вернувшись, он лицезрел кастрюлю, увешанную, как гирляндой, ярлычками чая, красненькими такими, через каждые несколько сантиметров. Угол рта дернулся. – И-интересное решение. А это что? – Чай с мятой.       В крайнем случае, у него останется привилегия на выражение лица сестры, когда она будет пытаться это есть.       К вечеру дом наполнился сладким тягучим запахом. Джем, который будет пожертвован на общественные нужды Тильды, вышел ожидаемо съедобным и, неожиданно, с привкусом самой сливы. Другое ее творение напоминало что-то терпко-сладкое, пахнущее как… просто мята. Гарри облизнул ложку и признал эксперимент успешным.       Через распахнутые настежь окна веяло запахом яблок из соседнего сада и душистой смесью трав. С ветром долетал гул трассы и перепевы скворцов с заднего двора, на который выходили окна кухни. В преддверии грозы, степенно надвигающейся на городок, воздух висел влажной взвесью, духота казалась осязаемой.       Скрип щебня на подъездной дороге к их тупику Гарри услышал так хорошо, будто машина проехала прямо перед лицом. Быстрее, чем он сообразил, что делает, взгляд метнулся к календарю.       20 августа.       Это не       Машина с дребезжанием спустилась по их улице.       Это не       Взвизгнули тормоза и рычаг.       Это       Гарри в ужасе обернулся к Тильде, которая застыла со стеклянной банкой в руке, вся обратившись в слух.       Хлопнула дверь машины. Заковыряли ключи в замочной скважине, порывисто и нетерпеливо.       До того, как в дом вошел мистер Хоббс, они уже знали, что он был в отвратительном настроении.       Календарь не лгал, его смена должна была закончиться только во вторник вечером.       Гарри мог бы выпрыгнуть в окно.       Гарри мог бы опрометью броситься наверх.       Гарри мог бы взять себя в руки и не паниковать.       Гарри сковало. Он так и замер с раскрытой книгой в руках, скользких и липких на обложке.       Массивные шаги раздались в коридоре. Первым, что мальчик увидел, было красное лицо и воспаленные глаза.       Мужчина, кренясь в бок, ввалился на кухню. Пахнуло кислым прогорклым запахом, когда он, с натугой вдыхая, развалился за столом, вытягиваясь во весь внушительный рост. Только тогда, казалось, мистер Хоббс обратил внимание, что был не один.       Гарри не заметил, когда сестра вернулась к работе, медленно разливая сливовую жидкость по емкостям. Но теперь он видел ее напряженную спину в футболке и нарочито аккуратные движения. – О, Тиль, – мужчина качнулся, откидываясь на спинку стула, развязный и обманчиво расслабленный, – Что у нас есть? Обслужи отца после работы.       Ее лицо, когда она обернулась, не выражало ничего, кроме напускного равнодушия.       Сестра кивнула, двинувшись к холодильнику.       – Даже не поздороваешься нормально со мной? Лицо попроще сделай, – руки, такие же покрасневшие с крупными узловатыми пальцами хлопнули по столу.       После того, как Тильда не ответила, он схватил ее за предплечье и развернул к себе. Джем в половнике расплескался по столешнице, брызнул на банки липкими каплями. Она никак не отреагировала, только сжала губы и злобно сверкнула стальными глазами.       Их очевидная внешняя схожесть иной раз вызывала подступающую тошноту и холодок внутри. Одинаковые серые глаза уставились друг на друга, светлые волосы, принявшие у мистера Хоббса неухоженный сальный вид с начинающей расти залысиной, и черты лица.       – Я была занята, если ты не заметил.       Сестра с силой дернула рукой, но не вырвалась. От напряжения костяшки на кулаках побелели. Мистер Хоббс отпустил руку, обнажая крупный налитый краснотой след. – Гарри, позвони Агнес, спроси, хочет ли ее коллега забрать часть джема, – Тильда смотрит на него и говорит совсем не то, что собиралась.       На лице мистера Хоббса отражение сложной умственной работы. Мальчик практически слышит скрежет ржавых шестеренок в его голове.       Блестящие затуманенные глаза мажут по нему взглядом, до сих пор не шелохнувшемуся. В желудке горсть иголок. Перекошенный рот распахивается-искривляется черным, на губах пузырится крик, который он за грохотом крови в ушах уже не слышит, выметаясь из кухни, спотыкаясь и путаясь в дрожащих ногах.       В гостиной трясущейся рукой набирает номер больницы, издевательски долгие, проверяющие на прочность нервы гудки. Тревога извивается в голове до такой степени, что Гарри почти говорит “позовите маму”, когда по ту сторону наконец-то, Боже, спасибо, снимают трубку.       И почти готов расплакаться от облегчения, сразу же слыша голос матери, оказавшейся рядом с регистратурой. – Мам, мистер Хоббс приехал. Он уже дома, он закончил раньше, поэтому он уже дома, и… Ты не можешь прийти домой?       Крик на кухне. – Гарри, это ты? Что-то случилось? Да пожалуйста пожалуйста ты можешь уйти прямо сейчас? – Мистер Хоббс. Он уже приехал домой. Он, кажется, пьян…       Гарри моргает и понимает, что лежит на полу, носом перед полом. Локти дерет, в голове белый шум. Повернувшись, он смотрит наверх и видит размытую фигуру мистера Хоббса, держащую телефонную трубку, по которой мальчик разговаривал секунду назад. Фоновой бегущей строкой проносится мысль, что очки сползли.       В трубке механический голос мамы зовет его. Хоббс-старший подносит аппарат к уху.       Не знает, куда он смотрит. Не видит выражение его лица. Не понимает, что тот сейчас сделает.       Но зато видит Гарри.       Не видеть хищника, не значит не… – Свали, червяк, – презрение было знакомо. И совсем иначе, развязно добавил. –Да, дорогая, я дома.       Собрав себя по частям, мальчик дернулся обратно на кухню. Повернуться к мужчине спиной было сродни вызову дикому зверю, когда жертва начинает бежать. – Чушь, нет нужды ехать домой. Мы справимся здесь и сами, – донеслось из коридора.       Тильда не повернулась, когда он вошел. И вздрогнула, когда молча коснулся ее локтя. Она отдернула руку и отошла. – Помой посуду, быстрее закончим.       Что-то в ее тоне заставило без вопросов приступить к работе.       Остывающий металл еще долго продолжает кипеть внутри.       В какой-то момент сестра подошла ближе, сгружая в мойку еще посуду, и тогда Гарри заметил пятно на ее щеке. Еще один красный след. – Ни слова, – перехватив направленный взгляд, она предупреждающе понизила голос. – Но… – Ты глухой? – Тильда огрызнулась и демонстративно отошла на другой край столешницы, пресекая дальнейший диалог.       Мальчик оборвал все мысли и захлопнул рот, как только мистер Хоббс снова оказался рядом.       Даже игнорируя существование слона в комнате, избежать его было невозможно. Потому что Хоббс-старший требовал это внимание, вымогал его, а когда получал желаемое – приковывал насмерть. Было легче, когда мама была рядом, всегда готовая раствориться в супруге, даже если подобное означало оставить после себя одни брызги и подтеки.       У Тильды же до сих пор сносило все тормоза, как стальную кровлю срывает стихийное бедствие. Даже если по какой-то причине в последнее время терпела изо всех сил, она ненавидела его до безумия.       Нет, сестра говорила, что это не ненависть, потому что ненавидеть кого-то – означает возвысить человека до своего уровня, удостоить его чести быть узнанным и понятым настолько, чтобы добровольно потратить на него свою ярость, свое время и саму себя. Это признание на грани уважения.       Здесь была лишь жажда.       Гарри боялся. И ненавидел.       Он с глухой тоской смотрел на родителей других детей. На чужих отцов, их заботу, ласку, любовь к своим детям. В груди ныло и тянуло, но Гарри ничего не мог с этим поделать, не способный прогнать из сознания перегарный образ, тень мистера Хоббса, нависающего над ним, воспаленными глазами отупело смотрящего сквозь него, тяжелые руки, резкие движения, искры из глаз, когда ладонь опускалась. Он открывал рот только для крика, злого, унижающего, страшного. Иногда Гарри в сердцах желал, чтобы у него вообще не было отца. Как щенок, взращенный своими жестокими, издевающимися над питомцем хозяевами, он был обречен привязаться к этой разрывающей его детское сердечко холодной фигуре не родного, но отца. В этой привязанности не было ни нитки тепла или желанности, мальчик и сам не понимал, почему мужчина словно контролировал его эмоции, имел власть над мыслями. Даже если иногда Гарри нравилось воображать, какими бы могли быть его родители и как бы они любили его, болезненная действительность не давала обмануться, влюбиться в надуманный образ. Но вот он, Гарри Хоббс, зависит от упрёков отчима, пытается угодить ему и наказывает себя за злость и ненависть.       Но иногда страх был настолько всепоглощающим, что Гарри забывал обо всем другом. Когда мистер Хоббс был пьян, действительно пьян, происходили непредсказуемые вещи. Это всегда начиналось с молчания. Обычно щедрый на ругань и простые тычки, он мог прийти чужим шагом, с чужими повадками и наброситься без предупреждений. Плакать, когда били, было нельзя, это только злило. После таких вечеров молитва всегда выходила неладно, с надрывом, но из самых глубоких чувств, самой чистой, самой сильной. К утру боль утихала, убаюканная сияющими переливами, и Гарри благословлял имя Божье горячо, исступленно, каждый раз с благодарными слезами преданной до изнанки души.       Такое случалось редко. Но когда дверь открывалась, дыхание замирало как по команде у всех, кто знал.       Гарри понимал жажду сестры, но еще он понимал, что переступить через свой животный ужас не сможет никогда.       Что, если бы он умер? Что, если Гарри пожелает, и Дьявол услышит? И если вдруг мистер Хоббс правда умрет – сегодня ночью, завтра утром, через неделю, через месяц, однажды когда-нибудь из-за чего-то умрет – что будет? Будет ли в этом хотя бы толика вины Гарри, который хотел чужой смерти?       Он представил, как если бы завтра обнаружил труп мужчины, зная, что это из-за Гарри. Грудь сдавило, опоясало кольцами, пульс загудел в ушах, трепетный и беспокойный.       А если Гарри утром узнает, что тот умер? Вдруг правда не проснется?       Это будет вина Гарри?       Тильда однажды прочитала ему, что по статистике мужчины живут чаще всего до шестидесяти лет. Гарри тогда сразу посчитал, сколько предполагаемо осталось мистеру Хоббсу, когда же он умрет. Они оба знали, что подумали об этом.       Когда мальчик рассказал о своих мыслях отцу Луису, тот заставил его молиться на коленях, пока грех не отпустил его и не покинул разум, вытесненный болью.       Стакан выскальзывает из скользких рук в пене, со звоном и разлетевшейся водой обрушиваясь на посуду в раковине.       – Руки из задницы растут? Перебей давай нам тут все.       Скол. В пальцах остался осколок чашки. Бесполезный, острый, предательский. И использовать неудобно – неправильный – колется, кусается ненароком ли, от злости ли; и выбросить тоже не получается. И все смотрят на него с укором, назиданием, гранят под свой просвет, но в свою цельную структуру не принимают. Он с ними из одного вида, но как не ластись и не жмись, стать едиными уже не выйдет. Один.       Гарри спрятал осколок в карман.

* * *

      На самом деле, он просто сбежал, как только представилась такая возможность: банально вынести мусор. Оперативная утилизация фруктовых остатков имела свои плюсы.       Гарри не нравятся насыщенные дни.       Обилие событий приводит к глупым, эмоциональным действиям, разум отключается, оставляя осадок проблем. Когда же к этой смеси присоединялся мистер Хоббс, все химические соединения переходили из категории легковоспламеняющихся во взрывоопасные.       Мысленный сумбур – сливовая каша – следовало поскорее придавить вечерней молитвой и сном.       Синяя темнота словно скрывала его от любых глаз, принимала в свою тень, предлагая кров и покой. Мелькали желтые окна домов, пока он шел, укутанный в сумерки. Сверчки напевали ночную трель, в траве шелестела проснувшаяся после захода солнца жизнь. Даже если Гарри не позовет их, они выйдут сами. У трассы обитали другие создания, призванные светом фонарей.       Проветривание мозгов заземляло. Освободив руки от мусора, пальцы стали вытаскивать невидимки, отпуская буйную шевелюру на волю. С наслаждением взъерошив пряди, убрал резинкой челку. Все равно никто не видит.       Влажный лоб приятно огладил ночной ветерок. Где-то далеко наконец-то загремела гроза.       Повернув к их тупику, на него чуть не напрыгнула одна из соседских кошек, прытко отскочив в сторону и усевшись на асфальт, со стороны наблюдая за человеком. Животное явно было домашним, раз не пугалось людей. Гарри ответил тем же, пока полосатый кот – или кошка? – не затерялся в тени деревьев.       Дуб, сразу за оградой из заднего двора, умирал, старый до расщепления некогда крепкого толстого ствола. Гарри находил это ироничным. Из глубин дупла наощупь он нашарил в сухих листьях и древесном мусоре жестяную коробку. Осколок, который он до сих пор носил в кармане, отправился внутрь.       Гарри нормальный.       Он правда старается.

Tantum ergo Sacramentum!