Берёза и февраль

      Броня твердит, убеждает всех и каждого, что она свыклась, притерлась к поездам и вагонной жизни, но, когда нужно протащить сумку хозяйственную клетчатую, прошитую – нет, язык не повернется такое сказать. Она никогда не адаптируется целиком.       Адаптация, как оказалось, вообще не её конек. Словно бы ее кинули в воду барахтаться не умея плавать. Где тесная двушка с любящей матерью-швеей – удобная ракушка, а учеба в совершенно новом для нее южном городе – опасная глубина с тягучим илом.       Здесь – в отличии от прокуренного тамбура, – солнечно, по правую сторону окна с полочками и тонкими шторками, и жарко, пахнет старым деревом, металлом, машинным маслом; скрипят койки, постукивают двери раздвижные, мерно ходят поршни, гудя полом с истоптанным ковром, – там узоры с подпалинами от окурков – и слышен вдали хмельной гогот, и неразборчивое брынчание гитары.       Броня же морщит нос: надеется, что скомканный от нервов билет проведет её мимо, – это всё мечты, конечно, но Рэнд в них всегда верит до последнего (единственное, за что ее ругала мать, так это за мечтательность) – отведёт от лихого; туда, где не будет разить перегаром и не будет неопрятных мужчин с липкими взглядами – от них потом до простого тошно и хочется содрать с себя скальп.       И когда Броня заглядывает внутрь осторожно, оттягивая кассетную дверь, считает, что ей несусветно повезло.       Тут очень светло – она глаза узит, и блики железных бортиков остаются солнечными кляксами-зайчиками в глубине зрачков; прохладно из-за открытой форточки под потолком и колышет ветер прозрачно-белую занавеску. На столике – бальзам «звездочка» и меховая шапка-ушанка, и Броня невольно думает, что точь в точь такая была у её отца.       Она заваливается в купе – тяжесть багажа и шаткость вагона всё же перевесили аккуратность – с предположительно своим семнадцатым местом и выдыхает.       На втором этаже койки, прямо над её местом, кто-то похрапывает, отвернувшись лицом к стенке. Не человек – моток из простыней, и Броня с облегчением падает на жёсткое с потресканной коричневой обивкой сиденье, радуясь, что здороваться не нужно.       Обычно, это ведь необязательно, но её воспитывали вежливой. И иногда излишняя учтивость раздражает даже её саму.       За книгой в зелёном твердом переплете из сумки – придерживает пыльный корешок и сухоцвет-закладку – проходит ветреный час, неустанно отказывается сменяться пейзаж за окном в разводах: сосновый лес, да и только.       Ещё через время, Броня сначала ощущает тугое торможение, видит скользящий серый вокзал за окном и ойкает на особо сильную встряску, а потом жалобно звенькает конструкция пружин и всё: брань в ушных перепонках отзывается излишне громко. С грохотом и болезненными возгласами Броне на руки сваливается ее соседка по купе – книга подбитой птицей выпадает из рук, шуршит мятым веером страниц на полу.       Голос у нее – исходя из тех нецензурных выражений – простуженный, потому напоминает свистящий ветер, однако тихий по своей сути.       И глаза ясные на нечитаемом лице.       — Здрасьте, — кивает.       Броня отвечает ей кротким согласным мычанием, инстинктивно не разжимает рук: забыла, что держит цепко уже не книгу. Она смотрит на незнакомку распатланную шокированная и не может понять, как оказалась в такой ситуации.       — Отпустишь, может?       И всё же, незнакомка едва ли выдавливает из себя слова, тон голоса скачет – у нее явно горло скребёт и Броня поспешно соглашается, словно бы ее застали за чем-то неправомерным. Под кожей зудит и хочется привычно тронуть себя за локоть, чтобы успокоиться, но она позволяет себе только втянуть голову в плечи и смотреть, как девушка, придерживаясь за столик, выпутывает ноги из-под наволочки, поправляет ворот колючего теплого свитера.       Колючий, видимо, не только свитер.       — Чего смотришь, как на прокаженную? — недружелюбным тоном шипит, и болезненный говор в нос слышится даже сквозь шум тронувшегося поезда. А ещё от нее пахнет мазутом и сырым деревом. Она пошатывается от возобновившегося покачивания, поднимает книгу, всучивая в руки Броне, — На.       Руки у девушки шершавые, совсем продрогшие от холода и сухости. Броня же в коротких джинсовых шортах и белой майке с тонкими бретелями странно ощущает себя раздетой: взгляд у незнакомки острый, игольчатый.       — Спасибо, — сглатывает, — и ты не подумай…       — Замяли.       Девушка укладывается на сидушку нижнего яруса напротив, запрокидывает руки за голову, прикрывая веки, и слова больше не молвит.       Пять часов.       Всего пять часов потребовалось, чтобы узнать, что незнакомка – мерзлячка и зовёт себя «Сееле», а фамилия ее иностранная, как рассыпчатый теплый песок – Воллерей, – и любимый предмет её это шапка-ушанка с проплешинами. Броня не знает наверняка, просто следует из своей наблюдательности: то бирка с инициалами и блокнот с подписями промелькнет, то ладони, трущиеся друг об друга обратят на себя внимание, хотя в купе стоит та ещё парилка.       Вскоре Сееле сама подтверждает ее размышления, хоть и сипит этот ответ до боли недовольно.       А ещё, она живёт в северной Сибири.       Почему-то это стало ясно с самого первого взгляда. А может потому, что поезд начинал путь оттуда, просто Броня подсела с более теплых мест и не обратила внимания на раздвоившиеся буковки билета.       И стоят два граненных стакана, звенящие металлическими ложками, постукивают догадками, теми предположениями, когда составляешь образ человека и характер его исходя из внешнего вида.       Солнце сквозь заляпанное окно мигает, и лучистые грани цветные на жёлтых страницах книг, отраженные от стекла, пятнами впитались в чернильные буквы.       У Сееле кожух семьдесят пятого года с грубой бараньей шерстью на вороте; в глазах холодные реки, ледяные рассветы, и руки пахнут по-смолистому горько, как ель. Она тихая, нелюдимая, и, наверное, у таких всегда под жёсткими полами дубленки припрятан топор. В действительности же – во внутреннем кармане хранится только чёрно-белое фото, где она на берегу реки с дробовиком в одной руке и шампуром шашлыка во второй.       У Брони же – советские открытки с розами в сумке, веснушки на плечах и оттепель мягкая в улыбке. Ну и пара нашивок цветочных на кармане шорт. От нее веет геранью, – по поверьям изгоняющей нечисть, – чем-то схожим на море в знойную погоду; словно только тронь листки-струны души и не надышишься. Девочка-весна, какой её рисуют, честное слово. Да и выглядит, как ромашка.       — С какой целью едешь на юг?       Броне хочется разбить тишину, но выходит только вызвать замедленную реакцию со стороны Сееле.       — Чтобы ты спросила.       — Можешь быть чуть более заинтересованной в ответах? — Броня напирает, ухватывается за свою гордость, как за канат в спортзале. Ее, как-никак, не учили сдаваться.       Сееле закатывает глаза, с некой отторженностью смотрит в окно, на горизонт, неуклюже сшитый природой.       — Ты не отстанешь, да? — безнадежно уточняет Сееле и на Бронин кивок хрипло вздыхает, тут же прокашливаясь. Воллерей сербает приторную сладость, трёт нос клетчатым платком. — Так и быть, скажу: выперли меня, чтобы зря штаны не просиживала. Еду на заработки.       — Там платят больше?       — Ха! Да хер там. — Сееле замечает на шапке пылинки, убирает бережным взмахом ладони. — Родственнички решили, а мне-то без разницы, где батрачить. Хоть дышать легче вдали от них.       — А поступить не пробовала?       — За дуру держишь? Естественно, что пришлось поступать, даже училась достаточно благополучно. Не закончила просто, так как не мое это.       Сееле предпочитает не встречаться взглядами, а, сощурившись, смотреть в окно, и только горло прочищать время от времени.       Броне не хочется быть настырной, но она исходит из кроткого ощущения, что та не против. Ведь Сееле, создавшая впечатление довольно прямолинейного человека за столь небольшой срок знакомства, точно бы отрезала все попытки пойти на контакт, верно? Рэнд старается не накручивать себя (ты молодец, Броня! Не растекайся в лужу, ага-да); очень уж осторожно, словно боясь спугнуть канарейку, тем самым прервав ее песнь, спрашивает:       — А кем хотела бы стать?       Лицо Воллерей разглаживается, выражение его становится близко к безмятежному.       — Если скажу, то точно за сумасшедшую сойду.       — А если не скажешь, то останешься в моей памяти, как грустный такой сыч в теплой фуфайке.       Броня смеётся чисто и искренне; Воллерей в ответ дует щеки, фыркает, прячет улыбку тонких губ в носовом платке. Красиво.       — Вообще, было бы неплохо в инженеры пойти… Но душой, чисто гипотетически, желала стать деревом. Неважно каким, но если Боженька предоставил бы выбор, то именно берёзой. В зимней тайге их не очень много: редко встречаются. Это то непередаваемое чувство, когда в волосах путаются “серёжки”, а ветви дугой благоговейной склоняются к глади озера…— Сееле прокашливается. — Ты, кстати, чем-то напоминаешь мне берёзу. Утонченную очень.       Броня застывает удивлённая, – губы приоткрыты от незаконченного слова – и для Сееле ничего, кроме этого момента не имеет значения. Она смотрит на нее так, как засматривалась на звёздное небо среди звуков сверчков в детстве, и улыбается широко-широко. Впервые за всё время в их общем купе, к слову. Броня как рассвет, как свежесть, как роса алмазная в лучах солнца сквозь ветви деревьев. Такая лучистая, ностальгично щемящая, точно фотоплёнка; кассета с криво выведенным названием обычной ручкой на пустой бумажной строчке, и разматывать ее карандашом уже не хочется. Ибо знает, что не сможет до конца: бесконечна.       Вагон особо сильно встряхивает и локти уже не на краю столика – где-то в воздухе; Броня едва ли не падает, соскальзывая.       — Это неожиданно, Сееле, — нервно хмыкает, руками обнимает себя – прячет от взгляда? – и щеки ее становятся слишком румяными как для пудры. — Я не привыкла, чтобы мне делали комплименты… Обычная же.       — Люди слишком зациклены на себе, впрочем, это только их вина. А я просто увидела в тебе апрель.       — Это прозвучало так сладко, на тебя не похоже.       — Откуда тебе знать, что на меня похоже, — темные брови изгибаются в удивлении, тут же сияют ямочки на бледных щеках. — Тебе понравилось, что-ли, апрельская моя?       — Молчи.       Та складывает из платка квадратик, крутит в руках и улыбается. Броня красная, как рак варёный, такая контрастная с этой белой майкой в облипочку, что Сееле добавляет:       — Ну уж нет, дай мне сопливой согреться о тепло твоего образа.       И Рэнд позволяет.       Броня искала лето – нашла февраль.