однажды были сказки

Давным-давно два соседних королевства были заклятыми врагами, и ненависть их была столь лютой, что объединить их было под силу лишь великому герою… или великому злодею.

В одном королевстве жили обычные люди, которыми правил справедливый молодой король, а в другом королевстве, Топких Болотах, жили необыкновенные создания всех мастей, и их король был менее справедлив, более стар и могущественен. Отсюда и пошло начало войны, пролившей кровь обеих сторон.

Коридоры замка были холодны, мрачны и безлюдны, но просторны. Пахло благовониями, дым от них медленно и грустно струился в мелком луче, пробивающемся из-под плотного занавеса. Глаза мальчика ухватились за этот вид. Это ли дух его мамы, ускользающий в крошечном проблеске? Пятилетний принц, сидя на родительской кровати, ныне холодной, пустой и чистой, будто здесь никто и не жил никогда, не чувствовал холода, не чувствовал жара. Слуги, не поднимая глаз, обходили его стороной, и сам он не знал, почему пришел сюда, зная, что мама его больше не поднимется из-под земли, а отец не вернется в эти покои еще долго. Легкое дуновение ветра — и занавес слегка колышется, а струйка дыма боязливо прячется за ней. Сквозняк чуть треплет кудри. — Вернулись, — шепчут прачки. — Вернулись! — дрожащим голосом вторят служанки. — Герои, — уважительно отзываются стражники. Игорь ныряет за дверь для горничных, и оттуда мелкими шажками прыгает в сторону. Он обходит толпу торопящихся трудяжек за корзинами с бельем, а оттуда по винтовым лестницам, по межстенным проходам, по безмолвным затхлым коридорам, где лишь крысоловы несут службу, находит путь к тронному залу. Из-за узорчатой решетки он чувствует запах крови, почти как от мамы, но этот резкий, почти горький, а еще пахнет желчью, а еще туалетом. Пахнет гарью, пахнет жженными волосами или пухом, пахнет камнем, который жгли, а потом поливали водой — он нюхал воздух в кузнице, он знает, как пахнут такие камни… Отец его не сидит на троне. Константин стоит у его подножья, отворачиваясь от солнца, которое так стремится поиграть с его короной. Траурный наряд он даже не успел сменить на торжественный, и потому герои-победители мнутся, разрешая себе усталые улыбки, но не шумные крики. Игорь смотрит на человека, который выходит вперед, и едва ли узнает в нем дядю Юру под смятыми латами, будто железо не тверже глины, из которой лепят свистелки. Волосы его едва отросли за время похода, и как-то неровно выбиваются во все стороны. Лицо испещрено ссадинами, но большие голубые глаза, хищные и живые, смотрят так, как никто во дворце не умеет смотреть на Короля. Его ближайший соратник, его советник, его правая рука, только ему дозволены все дерзости, которые Константин давно не может дозволить себе. — Мой Король, — он разводит руками, а не встает на колено. — Мы надеялись, что весть о падении Фердинанда облегчит ваш траур. Принц не знает, кто тот Фердинанд, но слышал его имя прежде, оно эхом разносилось по коридорам вокруг зала собраний, и воеводы презрительно выплевывали его, шагая мимо дворцовых ниш, где принц находил укрытие, зная, что не бывает похвалы за нос, сунутый куда не надо. Учителя осторожно произносили это имя, но никогда не хотели говорить о нем больше. Бес во плоти, чудище, отродье, злобная грязная кровь. Он не заслуживает, чтобы ученые мужи говорили о нем. Константин возвращается к трону тяжелым шагом. И теперь, когда он отходит от подножья, становится заметно, что на тяжелом протертом полу лежат… Будто бы кухонные отходы. Такое не увидишь у мясника. Игорь никогда прежде не видел настоящих отрубленных голов и таких больших птичьих крыльев. Голова лежит отдельно, а крылья отдельно, свалены в груду, как в кучу мусора. Но эти крылья даже в таком виде не похожи на просто крылья. Дело не только в том, как они велики. Перья их черны, как ночь, и переливаются они то изумрудом, то лазурью… Кажется, даже шевелятся, будто настоящие. Будто вот-вот поползут, а потом взмахнут, полетят… Но то лишь те, что лежат сверху. Нижние крылья, как раз, уже не блестят. Одно, распластавшись, даже не колышется, покрытое грязью дорог и пылью дворцовых палат. Другое… больше похоже на то, что остается от крыла после ощипа и готовки — кучка перьев и кости. То, что дают кошкам. Впрочем, даже грязь и черные сухие пятна не могут скрыть красоты — былой и настоящей. Вот, откуда запах жженных волос или шерсти. Нижние, должно быть, горели… Другое дело — запах гнили, туалета, запах сырой слякоти. Это все от той головы у порожков — рогатой, туго обтянутой кожей. У этой головы есть лицо с впавшими внутрь глазами и губами, обтянувшими клыки. Вот он — бес… Волосы у него были черные, если смотреть на оставшиеся торчащие пучки. Кожа — серая, как зола. Юрий берет голову за рог, поднимая с легкостью, и показывает воинами позади себя. Не улыбается лишь один, тоже еле узнаваемый — дядя Федя, вторая рука. Его броня не так побита, но у него лицо словно стало старым. А глаза такие грустные. Игорю хочется поскорее снова поймать дядюшку в проходе, или прийти к нему после этого разговора, залезть на колени и попросить рассказать про войну и про сказочных тварей, которых тут все боятся поминать. Дядя повеселеет, он отдохнет и все будет хорошо. Ведь они же победили того самого Фердинанда, который само зло! Значит, войны больше не будет. Папа останется дома, дядя Федя и дядя Юра останутся дома. Без мамы будет тяжело, но вместо нее можно будет обнимать дядюшек. — О чем же тут думать? Я видел своими глазами, — начинает Юрий. — Прозрачные, как стекло, камни, золотые жилы, все прямо под ногами! А дерево? Ивы, красные дубы, чародейские ясени, как слоновая кость. Эти ничтожества рубинами забивают деревянные гвозди. — В чем угроза от этих летающих муравьев? — устало спрашивает отец, сгорбившись на троне. — Кроме Фердинанда и его крови на Болотах больше нет могущественных отродий. Один мертв, а дети теперь не страшнее крестьянских козлят. — Крестьянские козы не владеют такими сокровищами, — Юрий поджимает губы. — И не разговаривают, проклиная людей. — Как будто бы козы стали опаснее, если бы научились проклинать, — слышится голос дяди Феди. — Если тебе отрезать руки, ты тоже стал бы плеваться проклятиями. Юрий лишь смеется, и кто-то из воинов робко поддерживает его веселье. Принц, ужаснувшийся увиденных трофеев, снова никнет к решетке, не слыша, как в коридорах уже почти поют его имя, слезно умоляя перестать прятаться от слуг. — Его дети теперь равны нам по силам. Значит, о грозной войне идти речи не может, — изрекает Константин менее терпеливо. — А что насчет наших бравых солдат? Им нужно с чем-то вернуться домой, — продолжает Юрий. — Пусть вернутся с чувством выполненного долга. Они защищали свое Отечество от нападок демона, — отец его в тени выглядит уставшим сгорбленным стариком. Хочется позвать дядю Федю. Хочется прижаться к его ноге, ведь только он, похоже, все понимает. Принцу приходится быстро покинуть свое укрытие, но он видит напоследок, как дядя Юрий склоняет голову медленно, глядя с обидой на своего правителя. И больше в его голосе не звучит нежной дружбы. — Мудрые слова, мой Король.

Вскоре после падения Короля Болот… умер и Король Людей, прозванный Скорбным, ибо люди верили, что погиб он от горя после потери жены, и сумел отправиться на покой, когда получил вести о том, что Болота больше не грозят его подданным. Его сын, маленький Принц, лишившись практически в один день отца и матери, стал воспитанником алчного Советника, которому покой не мог и сниться, пока на Болотах было столько богатств. Советник стал править страной, пообещав вручить трон Принцу, когда ему исполнится двадцать пять лет — в таком возрасте Скорбный Король занял свое место на престоле. А до тех пор предстояло нарастить казну за счет Болот.

Однако там людей ждала теперь не битва, а неприступная колючая стена, живая и непрерывно растущая, столь густая, что невозможно было разглядеть, что за ней находится. Люди не были готовы к тому, что прежде нападающие на них Болота станут крепостью, которую теперь никто не мог взять.

Штандарты с молниями обратили замок в настоящую обитель летней бури — прекрасной и могущественной. Поток гостей не утихал со вчерашнего дня, и в толпе бедняков некоторые протянутые к главной дороге руки могли получить заветные несколько монет от приезжих. Если не высовывать из окон нос, то кажется, что все прекрасно, ведь не чувствуется смрад от улиц, припеченных жарой, и не слышится людской гомон, галдящий о воде и мясе. Игорю строго-настрого запрещено задавать вопросы… собой можно быть лишь с дядей Федей, но того рядом нет. Стражник в дверях, почти достающий головой до потолка, всегда с мечом наготове, никогда не разговаривает, никогда ничего не разрешает, а если он ловит в попытке убежать, то давит руки до боли, и жалеть не собирается. Прошлые синяки еще не сошли. Принц все равно смотрит вниз, на очередную роскошную карету. Потом слуга зовет — наряд готов. Рукава очень плотные, давят на ушибы, и собственная корона, столько тонкая, тяжела, норовит упасть на лоб. Поэтому папа всегда сутулился? Вот бы самому уже носить меч и рыцарский шлем… — Мой принц, — кланяется ему служанка у самых дверей. И все говорят: «Ваша Светлость», «Мой принц», но не смотрят на него. Если это его праздник, почему никто не хочет даже поздравить? — Игорь, — уже в заднем коридоре у тронного зала на плечо опускается большая рука. — Дядя Федя! — обернувшись, он становится просто мальчиком, обнимающим чужие ноги. Даже корона снова сползает с маленького царственного чела, но заботливые пальцы поправляют ее, а потом гладят по спине, не боясь смять шелковую накидку. — Я буду рядом весь день, — обещает дядюшка. Подняв взгляд, Игорь видит на осунувшемся лице искреннюю радость от их встречи. И потому он никому в целом замке не может довериться. Никто его здесь больше не любит так, как дядюшка. — Помнишь, что мы будем делать? — Говорить «благодарю, милорд». И не перебивать дядю Юру, — отвечает Игорь. — И больше ничего, — Федор пропускает его кудри через пальцы, а потом вздыхает. — Милый мальчик. Это еще не самый страшный день… — А почему он должен быть страшным? На этот вопрос дядя Федя не отвечает. Когда начинается торжество, Игорю ничего уже не нравится. Он сидит на этом маленьком троне, а ноги все равно не достают до земли. И трон такой жесткий, а за любую попытку заерзать плечо его снова сжимают — и чаще стражник, чем дядя Федя, оттого охота плакать. Под взглядом дяди Юры Игорь немеет лишь первое время. У Советника трон деревянный, но стоящий рядом, практически во главе, а еще он выше, а еще дядя Юра усыпан драгоценностями, похожими на карамельки. Почему нельзя начать кушать вместо этого приема? Череда смешных людей в цветных шелках никак не заканчивается. Они копятся в этом зале, преподносят дары, приветствуя Принца, но говорят лишь с его опекуном. Мальчик и не понимает, насколько это тревожный знак. Единственное, что его заботит — то, что нельзя слезть с трона и размять ноги. Пахнет едой, значит, пиршество уже готово, а они все еще сидят здесь. До чего тоскливо! И вот, очередной гость у их ступеней. Однако наряд его не такой яркий. С ним нет пятерых слуг, у него черный камзол под кожаным плащом, похожим на крыло летучей мыши. Застежки изумрудные с серебром, а волосы убраны назад, и лицо у него бледно, обтянуто кожей, прямо как у… Черные глаза, пронзив его ровным взглядом, затем смотрят на Регента и наливаются светящейся зеленью. Никто не успевает сказать ни слова. Зеленый туман с молниями разражается прямо здесь, оглушая до крика, но Игорь даже не может закричать, в горле сухо. Плечи его обхватывают сзади руки дяди Феди. Этот юноша в черном, подняв голову с груди, оказывается… рогатым созданием. И когда он смеется, глядя на замершего дядю Юру, заметны становятся клыки. — Торжество у вас воистину королевское! — Это отродье! — шепчет Игорь. Все взгляды снова обращаются на него. Всем страшно. Все злятся. И не злится лишь бес, смеясь громче. Посохом, появившемся в руке, он указывает мальчику в грудь. — Храбрый! Но глупый, — говорит он полу-шипя, будто человеческий дается ему сложно. Принц хмурится — он не терпит, когда его зовут глупым. Юноша жмет посох обратно к груди, звонко топая каблуками по каменным полам. В истинном облике, с воротом до самого подбородка, он похож на юного пажа, но так ужасен в своем коварном гневе, что мальчишкой его язык не повернется назвать. — Мы с сестрой были очень расстроены, когда нас не позвали. — Злюкам тут не рады, — говорит Принц обиженно. — Игорь! — руки дяди на плечах давят крепче. — Уведите принца, — резко поручает Регент. — Нет. Рогатый юноша грозит пальцем. Стражник, уже склонившийся над маленьким троном, замирает, когда зеленая молния, выскочив из посоха, попадает прямо ему в голову. На человеческом лице написана настоящая мука, и под висками его словно ползают черви, съедая изнутри. — Принц должен знать, — юноша снова смотрит на него, качнув головой. Причмокнув губами без удовлетворения, он выдыхает, переводя взгляд обратно на Регента. — Я — Август ван дер Хольт. Король Топких Болот, сын прошлого Короля, убитого с моей помощью. Ваш союзник… Нужно же преподнести новому людскому Королю дар. — Мне не нужны твои дары, — предупреждает Юрий, потянувшись к поясу, где в расписных ножнах, украшенных золотом, хранится меч — может быть, тот же, что отрубил голову Фердинанду. Но юноша, перестав улыбаться, направляет на ножны свой палец с острым ногтем — и те, оторвавшись с пояса, летят в другой угол зала, угодив на чью-то голову. Люди восклицают, но еще не могут сдвинуться с места и не могут кричать во все горло. Из бокового коридора выбегает подмога, но тут же из-под плаща юноши, будто бы из глубокого подвала, выпрыгивает чудовище. Черная жесткая шерсть его топорщится во все стороны, а грозный лай так пугает людей, что некоторые падают на пол в ужасе, дамы валятся в обморок. Синющие глаза чудовища рыскают в поисках угрозы, и быстро находят ее в лице стражи. Волк ростом с высокого человека упирается огромными лапами в пол, скрипя по камню когтями, и с клыков его капает дымящаяся слюна. К такому не подойти лоб в лоб. — А для чего же ты забрал с Болота некоторых фей? — эхом раздается резкий голос юноши. — Не потому ли, что хотел попытаться овладеть могуществом Болот? Ничтожество. Игорь снова прикован к нему взглядом. Ответного он пока не удостаивается. Но он же Король! Будущий! Почему отродье-Август называет Королем дядюшку? Он, видно, ничего не знает… — Это я Принц, — тихо говорит он. Никто не может закрыть ему рот, так как застыли, словно замерзнув во льдах, — и об этом все успевают пожалеть. И юноша смотрит на него, как на цыпленка, которого вот-вот тайком раздавит каблуком. — Но не Король, — качает головой он. — Ты только лишь щеночек. — Я буду Королем, — заявляет Игорь, пусть у него и дрожит подбородок. — Потому что мой папа был Королем. — Ах, будешь Королем, — Август снова медленно улыбается и кивает. — Конечно… Тогда и ты заслуживаешь дара. Слушайте и запоминайте! Зелено-золотые искры мелькают в тумане жилами, мчатся в воздух, обвивая собой два трона. В сравнении с блеском колдовства меркнут все драгоценности, меркнут все преподнесённые в сундуках дары, меркнет солнечный свет из окна. Становится темно, как ночью, и только изумрудное сияние, проникая сквозь шелка, пробирая до костей, становится тем, что держит в сознании, не давая умереть от страха. Оно связывает Принца, Регента и Августа меж собой, плывет меж ними, от рук юноши и обратно к нему, растекаясь по бледной, словно молоко, коже. — Новый людской Король будет ярче всех предыдущих. Он будет красив, будет богат, будет отважен. Но… Август вскидывает бровь. Дядюшка Юра смотрит на него почти в слезах. Вот они — все его мечты… Мечты, но гибель. Все это знают. Отродье его погубит. — Но не может быть в Королевстве нескольких Королей, поэтому ни одному из вас не стать Королем, пока жив другой. Однако павший Король должен будет отдать свою жизнь добровольно, из любви ко второму, иначе погибнут оба. — волна зеленых искр, вспыхнув, окатывает всех с головы до ног. — И будет это заклятье нерушимо! Словно ветки, тонкие отростки бегут из тумана, обвивая горло, а затем уже черный туман врывается в зал, забиваясь в каждый свободный угол, и в глазах становится больно, а глотка сжимается от того, что кончается воздух, заменяясь золой. Принц вот-вот задохнется… Но дядины руки, наконец, снимают его с трона. Прижавшись к Федоровой груди, Игорь понимает, что они бегут, но ему до того страшно, что даже невозможно спросить, куда, да и что происходит. Людские крики наполняют зал, раздается лязг мечей. Отродье испарилось, а вместе с ним отмерло все вокруг. — Держись крепче, Игорь! Держись! — говорит дядя. Принц обнимает чужую шею, руки, как назло, скользят по шелковым одеждам, но он даже ногами старается обхватить. Происходящее только-только начинает на него обрушиваться. Умерла мама, умер папа… и он тоже умрет? И дядя Юра? — Федор! — слышится голос главного стражника. Вот он, в начале коридора. С мечом наголо. Дядя достает свой меч. Не боевой, но не менее опасный, особенно в руках хорошего воина. — Поставь Принца! — говорит ему страж. — Вижу Федора! Все сюда! И вот звон металла наступает со всех сторон. Огонь в факелах на стенах трепещет, тени бегут по стенам, и скоро мечей в коридоре становится больше, чем рубинов в короне, которая падает с детской головы из-за того, как Федор оборачивается во все стороны, пытаясь понять, куда можно прижаться спиной. Принц слышит собственный всхлип, тонущий в кличе стали, и отблесков вокруг становится все больше. — Никто не посмеет причинить Принцу вред, — говорит один из стражников — тот, что прежде охранял комнату отца. — Так он вам говорил? — кричит Федор над детскими ушами. — Это он вам обещал, когда убивал Короля? Или вы даже не требовали никаких обещаний? Стражники, что самое страшное, молчат, переминаясь с ноги на ногу. И когда один из них, самый ловкий, пробует прыгнуть вперед, то воздух словно становится гуще. Перламутровым блеском переливается дворцовая сырость, трещат огни на стенах. — Спать, — говорит тихий, почти детский голос. — Спать! Спать! Игорь поднимает глаза, глядя, как с грохотом падают солдаты, валятся друг на друга и на собственные мечи, лязга и стука достаточно, чтобы поднялись крики откуда-то сверху. — Сейчас все сбегутся, у нас нет времени, бежим! — говорит им голос. Из полумрака протягивается бледная рука. Это девушка, белая-белая, с той же молочной кожей, что и Отродье, но со светлыми волосами, в грязных серых одеждах с оборванной юбкой, растрепанная и не желающая перешагнуть стальной меч у своих ног. — Ты одна из них! — Федор направляет свой меч в ее сторону. Кончик меча, приближаясь к груди, раскаляется докрасна. Игорь пересекается взглядом с их спасительницей, и видит на ее кругловатом лице совершенно невинный ужас. — Я не знала, какой он! — говорит девушка. — Я не знала!.. Пожалуйста, он же убьет нас троих! Принца морит от дурноты. — Отец… — шепчет он. — Отец. И, хныкнув, засыпает так крепко, что не приходит в себя даже от тряски, возникающей на бегу, и не приходит в себя тогда, когда смрад городских улиц окутывает их не только из окон, а прямо с земли. В следующий раз, когда мальчик просыпается, царских одежд на нем уже нет, и фамильный штандарт с молнией носить ему теперь уже нельзя.

Возвратившийся на Болото юный наследник Фердинанда, Бескрылый и Обманутый, первым делом пошел на высокую скалу, в пещеру у молодого дерева с раскидистыми ветвями, где в былое время они с сестрой спали, будучи крылатыми детьми. За время его отсутствия гнездо окончательно свалилось в пропасть, ветви дерева от ветра и без должного ухода треснули, а его милая жизнерадостная сестренка по имени Мико так и не стала прежней после той беды, которая настигла их. Магия ее практически полностью угасла в тот же день, как безответственные люди позволили случайно сгореть ее отрезанным крыльям, а колдовство брата было бессильно перед тем, что люди называли безумием.

Жалкие забавные уоллергомы, писклявые пикси, древесные тролли расступаются перед ним все до единого, прячась под корни. Эльфы и эльфийки в самой пещере спешат уйти. Скрипы и шелесты тихнут, и даже светлячки не поют, опасливо мерцая в присутствии колдуна. Лишь один эльф не склоняет головы и не бежит, опустив глаза. Чего ему бояться? Смерти? Он лишился в войне с людьми всех, кого любил. Он лишился и своего предыдущего Короля. Августа жутко бесит то, что он не может этого старого эльфа запугать, и жутко бесит то, что не может даже убить, ведь Герман, несмотря на предательство Фердинанда сыном, несмотря на свои горести, несмотря на ужас, постигший Болота, не побоялся забрать с поляны обескрыленных детей, не побоялся их проклятий, пока ставил их, мучающихся от боли, на ноги, и не побоялся трудностей даже тогда, когда маленькая Мико почти замертво упала от агонии, настигшей ее в момент, как огонь коснулся ее крыльев где-то далеко-далеко. Герман всегда был предан их семье, был предан местному народу, был предан магии, и только он мог и дальше лечить этих детей. Августу плевать было, поправится ли он, но у него осталась сестра. Последний живой клочок его мертвого жестокого сердца. — Она будет ходить, — шипит эльф со своим старым акцентом — старее, чем местные стражи-дубы, но не старее первобытной магии. — Однако разум ее — теперь омут из темных вод, мой Король. Август не может контролировать собственную злость. Он вышвыривает из пещеры все, до чего дотягиваются плетни его магии, швыряет наружу детские игрушки, тарелки с едой, благовония, но хотя бы Германа вышвыривать не приходится — тот уходит сам, не спеша, и не уходит надолго. Он никогда не оставляет своих подопечных. — Крылья… — раздается тихий шепот. Тонкий девчачий голос манит его к себе. Вход в пещеру порастает ядовитым мхом, сочащимся почти кровью, плотная завеса из шиповника опускается сверху, запирая их внутри. Их Болото внутри Болота. Август, садясь на краю ее постели, утирает слезы, а они все никак не останавливаются. Он злится, а слезы только текут сильнее! — Я не нашел крылья, Мико, — признается он, затем падая рядом с ее боком. Хнычет, словно ребенок, закрыв голову худощавыми руками. Теперь всегда холодно. Теперь всегда страшно. Всегда дрожат кисти и ноги, ветер всегда дует в спину, почти роняя на землю. Что он такое без своих крыльев? Он хотел закончить войну, хотел защитить волшебный народ, избавив от тирана, а в итоге погубил их всех… — Прости меня! — воет он. — Крылья… — шепчет она. А потом детская ладонь касается его мокрой щеки. — Мне они снились… Еще такие маленькие. Только появились на свет… Дальше он плачет беззвучно, прижимая ее ладошку к своему лицу. Она хотя бы жива. Она останется с ним, сколько бы им ни было отмерено на этом черном свете. Этого времени теперь мало, и много магии он потратил на то проклятье, сделанное от отчаяния и злости. Может быть, не в этом веке, но он умрет. И умрет она, еще раньше, чем он, ведь практически стала… человеком. Август целует ее пальцы, аккуратно обнимает хрупкое маленькое тело, завернутое в меха. — Люди поубивают друг друга сами, — обещает он, глядя на исхудалое лицо. Его не было дома, должно быть, месяц, а она так… повзрослела. Уже повзрослела. Либо же болезнь ума так старит малютку. Вчера ей должно было исполниться десять. А на вид… На вид ей лет на десять больше, в понимании фей. Состарится ли он так же быстро, как она, если в нем еще осталась магия? Он готов отдать все ей, лишь бы продлить ее жизнь — она стоит больше, чем жизнь колдуна-предателя. Но хочется оставить себе ровно столько, сколько понадобится, чтобы дожить до того момента, как погибнут нынешние Король и Принц. Пускай все они, весь их людской род, сгинет у стен Болота, и пускай Август не застанет это целиком, но хотя бы то, как прольется королевская кровь, он обязан увидеть. — Я сделал так, что они поубивают друг друга, — признается он, глядя в сонные маленькие глаза. — За наши крылья, за наши жизни, они отдадут тысячи своих бестолковых и безжалостных… — Крылья летят, — кивает Мико медленно. — Они маленькие. Твои и мои. Август гладит ее по щекам, втянувшимся внутрь. Улыбается сквозь слезы. Пускай. Уже ничего не имеет значения.

Спустя всего несколько месяцев бывший Регент провозгласил себя временным Королем. Он объявил, что Принца похитил коварный Август ван дер Хольт, и продолжил борьбу с Болотами, чтобы найти украденного королевского сына. Разве у Регента был выбор? Без королевской крови на троне ему было не удержаться навеки.

В день его «коронации», когда солдаты во всем людском Королевстве кричали имя своего нового Государя и поднимали за него и похищенного Принца меч, в густом лесу, где заканчивался городок, в самой отдаленной хижине, одна очень необычная женщина вместо имени Короля восклицала другие имена — имена тех, кто вот-вот появился бы на свет.

Куда же деться из дома? С утра до обеда тетушка Лиля, их спасительница, плакала в своей кровати. Человеческие дети всегда рождаются в слезах, так сказала она, когда мальчик принес ей цветы с опушки, чтобы спросить, что у нее болит. В этом нет ничего страшного, такие были ее слова. — Но ты же не человек, — удивился Игорь. — Тебе разве должно быть так больно? — Если я стану обратно феей, я не смогу дать моим детям родиться, — ответила она, мокрая от испарины. Мальчик еще слишком мал, а потому не понимает, почему ради маленьких детей надо терпеть такие мучения. После обеда ему совсем запрещают подниматься наверх, а тетя Лиля начинает кричать громче. Тетя Лена весь день сидит с ней, а дядя Федя вместо женщин готовит обеды. У него вкусный суп, но в варенной мятой картошке земля скрипит на зубах. Впрочем, Игорю нравится и так. Он быстро отвык от дворцовых скучных ужинов, они уже тут так долго живут, ему даже кажется, что всю жизнь. На свежем воздухе аппетит у него такой, что мальчик ест даже салаты из травы и цветов вместо оленины со сладким соусом. К вечеру крики становится тише, заменяясь измученными стонами, а дядя Федя, выйдя из дома ненадолго, возвращается обратно с лекарственными травами и бидончиком молока — для детей. Все для этих детей! Что же это за дети такие! Тетя Лена, спустившись за горячим ромашковым отваром, моет в тазу руки. На ее пальцах не кровь. Кровь красная, а это что-то голубое, поблескивающее в свете свечи. — Что там говорят люди? — тихо спрашивает она, не замечая под лавкой Игоря, который должен был вернуться на чердак и попытаться уснуть. — Празднуют. В честь Короля, — плюется Федор. — Никто не зовет его Регентом. — Им проще звать его Королем, — тетушка Лена сжимает плечо мужа. — Ничего. Нам главное — дождаться, когда подрастет Игорь… — Чтобы что? Его отец хотел бы, чтобы мы его уберегли — вот это самое главное. А если ему не придется становиться Королем, так даже лучше. Корона никому не принесла пользы. Конец его фразы тонет в новом стоне сверху. Лена спешит туда, на зов, а Игорь, свернувшись калачиком, жмется затылком к холодному дереву лавки, думая, что ему и правда не особо хочется быть Королем. Одному Королю, тому, что с Болот, отрубили голову, другой Король умер, а третий ведет себя плохо. Лучше быть Рыцарем. Лучше защищать дядю Федю, его жену, которая бросила все во дворце, чтобы бежать вместе с ними, и тетю Лилю, которая, даже несмотря на то, что она родом с Болот, откуда ее украли, за них заступилась и не дала стражникам их зарубить. И ее детей тоже надо будет защищать, потому что Рыцари защищают всех, это рыцарский долг. Очень скоро даже стоны прекращаются, а вместо них слышатся писки — будто два котенка громко мяукают в унисон. Игорь заходит в комнату, думая, что теперь уже можно, и его не выгоняют. Ему показывают тех, из-за кого было столько шума. Два розовых сморщенных комка с куриными перышками на плечиках, с острыми носиками. Страшные! И из-за них было столько мучений? — Это Дима, — говорит ему осипшая тетя Лиля, затем показывая второго ребенка, лежащего на ее правой руке. — А это Вера. Они совершенно одинаковые. Оба шумные, оба уродливые. Но они просто… дети. Они слабенькие, они беспомощные. Стоит представить, что их могут напугать, как его напугали, и Игорю немедленно хочется выполнить рыцарский долг — заколоть мечом любого, кто их обидит! — Привет, — говорит он неуверенно, опираясь рукой на краешек кровати, — а я Игорь! У того, кто лежит на левой руке тети, ворочаясь, становится заметно больше перышек на спине, и все маленькие, светленькие. Это Дима, да? Может быть, они оба станут рыцарями, когда вырастут! Ночи в лесу всегда прохладные и спокойные. Ветер несет с полей и окраин запах прогретых за день трав, и с каждым днем на уме у мальчика становится все спокойнее, как и на душе. Этой ночью он спит без кошмаров, ему снится то, как он становится рыцарем, и у него появляются двое маленьких пажей. С каждым новым днем Игорь все сильнее забывает отца, мать и дворец, и все сильнее привязывается к полукровкам, которых зовет своими кузенами. С каждым новым днем взрослеет где-то там за колючей неприступной стеной Август, заново познавая мир, но теперь уже в качестве бескрылого Короля. Он тоже забывает, кем был раньше, и как с улыбкой бегал по волшебным полянам, изучая языки народца и расспрашивая о том, какими были люди во время мира меж народами. С каждым новым днем подрастают полуфеи-полулюди, Дима и Вера, два вороненка, не зная, что у их ног лежат оба мира. Проходят долгие годы, прежде чем Болота зовут свою кровь обратно.