intro (in love)

      — И мы будем тут жить? — возникает Хёнджин с порога, пиная пакет с мусором, который даже не удосужились вынести перед их приездом.       — Нам придётся потесниться здесь всего пару месяцев, пока в другом общежитии не закончат ремонт, — объяснил Чан, но насупленного взгляда Хвана это не изменило.       — А я думаю тут неплохо, — как обычно, радуется Феликс, тут же забегая на пыльную кухню и уже представляя, как будет здесь колдовать вместе с Чаном в свободное время.       Наконец-то тяжёлые времена безденежья позади, и они могут выдохнуть, думали они, пока не увидели расписание, которое начнётся послезавтра. Каждый из них мечтал попасть сюда и приложил много сил и стараний, чтобы быть там, где они есть сейчас. Но впереди длинный и сложный путь.       Ребята состоят в одной р&б группе уже два года. Каждый из разных точек страны и один лишь Бог знает, каким чудом они собрались вместе. Бан Чан, Чанбин и Джисон — продюсеры и реперы. По большей части они отвечают за текст, бит, аранжировку. Хёнджин, Сынмин и Феликс — вокалисты. Чонин на барабанах, а Минхо — электрогитара.       Два года до этого дня они слонялись по улицам, пропитым дешёвым спиртным, барам, метро, исполняя свою музыку. Жили откровенно бедно. Временами не хватало не то, что на новый микрофон, а и на пропитание. В конечном итоге они чуть не распались, когда на улице был мороз, в кошельке ни копья, а арендатор угрожает вызвать копов, если они сейчас же не заберут свои шмотья и не свалят.       Тогда каждый устроился на нехитрую работу, чтобы было хотя бы за что желудок набить и вечером чем-то с градусом запить, чтобы во сне не так холодно было. На музыку времени уже не оставалось. Да не то, что на музыку, они спали по три часа в сутки и ели на ходу.       Но жар воспламенялся в груди каждого, стоило им услышать хоть что-то похожее по звучанию на музыку. И каждого магнитом тянуло к ней. Из всех один лишь Джисон не прекращал работать над песнями. За два месяца, что они бездействовали, он записал порядка пятнадцати треков. Просто сырые наброски, но стоящие внимания текста.       И по весне они снова воссоединились. Первое выступление и выстрел. Их замечает в баре седой мужчина и предлагает подписать контракт. И вот они здесь. Годы стараний не прошли напрасно.       Парни обошли выделенную для них квартиру с тремя спальнями, большой гостиной, смежной с кухней, душ с санузлом и ванная. Они охали и ахали, ведь в сравнении с тем, в каких мусорках они жили ранее, это просто хоромы депутатские. Они быстро разобрались где чья комната, лишь Минхо с Джисоном возмущались. Ибо Хан не хотел жить с душным Сынмином-чистюлей. для которого не убрать крошки со стола после трапезы — смертный грех. А Минхо противился жизни с Феликсом и Чанбином, потому что «не хочу однажды проснуться от звуков насаживания кого-то на чей-то член».       В итоге их мнение приняли к вниманию, но не до конца, ибо в последствии Хан и Минхо сидят в тишине в одной комнате друг напротив друга и испепеляют всё вокруг одними взглядами. Кажется, будто пожарная система вот-вот сработает.       Так и решили. Минхо с Джисоном, Чанбин с Феликсом и Чонином, последний явно бесстрашный. А Чан с Хваном и Сынмином, три чистюли в куче.       После недолгого отдыха, раскладывания вещей и «Чан, этот придурок не хочет делиться полкой», «Крис, я выброшу его в окно», «Я задушу тебя подушкой во сне, ходи и оглядывайся», наконец-то взялись за уборку.       А убирать было что и одним мытьём пола и вытиранием всех горизонтальных и не очень поверхностей не обошлось. В моменте у кого-то в руках оказался молоток, у другого шуруповерт, а у третьего акриловые краски. И за два года дружбы все уже даже прекратили спрашивать или возмущаться по этому поводу, потому что Хёнджин будет рисовать когда ему удобно.       Вечер же проходил в относительном спокойствии. Довольные собой парни раскошелились на доставку из «Макдоналдса» и два ящика пива. Телевизор крутил новости об очередном скандале с известным айдолом, уличенным в употреблении наркотиков.       — Это же прощай спокойная жизнь, — сделал вывод в голос Чонин.       Парни задумчиво переглянулись, размышляя о словах друга.       — Ну мы не айдолы и ими не будем. Мы простые бродячие музыканты. И, не знаю, как вас, а меня это вполне устраивает, — поспешил утешить Чонина Чан.       — Согласен. Лучше быть менее популярными, зарабатывать меньше, но дышать свободно, а не бояться, что за переулком папарацци сфотографируют, как ты сопли о шорты вытираешь, — высказал мнение Хан.       — А какие у нас планы? Что по графику, я даже не успел посмотреть, — кивнул в сторону листа на холодильнике Хёнджин.       Сынмин сидел ближе к всех к холодильнику, потому дотянулся до листа с графиком на неделю и зачитал:       — Понедельник — репетиция песни…       — Что? — прервал его Чанбин. — Там сухой текст, она совсем не готова, что мы должны репетировать?       — Ну, походу, поэтому и один пункт в понедельник, — предположил Хан.       — Вторник тоже репетируем и едем в магазины менять стиль. Чего? — глазам своим не поверил Сынмин. — Ладно, дальше в среду мы получим собственную студию и это не отменяет репетиций и уроков по вокалу. Остальные дни такие же: репетиция, уроки по вокалу, гитара, барабаны, фортепиано и плюсом личное расписание.       — А не много? — неловко спрашивает Феликс.       — Говори спасибо, что мы не айдолы, а то было бы хуже, — кивает ему Минхо.       — Ладно, я предлагаю закругляться, завтра можно начать работать над песней, чтобы не терять время и не опозориться с фразой «ой, а у нас нечего репетировать».       Парни спокойно расходились по своим комнатам, переговариваясь о завтрашнем дне и лишь в комнате Минхо и Джисона был слышен злостный шёпот.       Эти двое ещё с первых дней не ладили. И никто до сих пор не понимает почему. Есть вероятность, что и сами ребята не знают причины своих разногласий. Джисон очень прилипчивый, а Минхо ценит собственный комфорт, потому шипит как майский кот, когда его трогают. И если для остальных это чёрный флаг и сигнал «пора отступать», то Джисона это лишь раззадоривает.       Хан часто погружается в себя, несмотря на внешнюю взбалмошность. Он интроверт и романтичная натура. Любит закрываться в себе, подолгу писать тексты для будущих песен. А Минхо любит подшутить. Иногда жестоко. Из-за чего конфликта не миновать.       Они просто разные, но при этом постоянно держатся вместе, будто что-то невидимое притягивает их друг к другу.       — Если будешь храпеть, я тебе в рот запихну свои нестиранные трусы, — шипит Минхо.       — Я знаю и другие способы попробовать тебя на вкус, — шепчет Хан.       — Чё вякнул?       — А ты чё?       — Спи, придурок, — развернулся лицом к стене Минхо, обрубая зарождающуюся ссору.       — И тебе сладких снов, колючка.       Сон всё никак не приходил. Что Минхо, что Джисон вертелись в своих постелях, пытаясь поймать сон за эфемерный хвост, но всё попусту. Они оба тупо пялились в потолок, на котором отбивался свет фар мимо проезжающих автомобилей. На новом месте всегда так, да и волнение перед предстоящей работой давало свой эффект.       — Ты давно был дома? — тихо спрашивает Джисон.       Минхо не сразу понимает суть вопроса и суть слова «дом».       Вот уже два года у него нет этого понятия. Дом — это там, где он живёт. А они за это время много где жили.       — В каком смысле?       — Ну, у родителей, — уточняет Хан.       — Хм…       Минхо давно не посещал их, давно не звонил, да и те не подавали признаков жизни. В их последнюю встречу они конкретно поссорились. Они не поддерживали сына в творческих начинаниях. Каждая гитара была разбита об его спину, каждый блокнот с набросками текстов для песен оказывался бездушно порванным лежать на дне мусорного ведра.       — Чуть больше двух лет, — всё же отвечает Минхо.       — Не думал навестить их?       — Нет. Не хочу ни я, ни они, видимо.       Как-то грустно и печально. Джисон решает не развивать этот разговор и внутренне корит себя за то, что начал.       Несмотря на то, что они немало времени вместе, Хан так и не знает ничего о Минхо. И это не из-за того, что он закрыт. Просто их общение не очень доверительное, да и ситуаций, которые можно вывести на задушевные разговоры, не было. А внезапно спросить «а тебя пиздил отец в детстве?» ну как-то не очень.       — Откуда в твоей голове берутся такие тексты? — Джисон даже не ожидал подобного вопроса от Минхо. Тот никогда не проявлял особой заинтересованности его персоной.       — Ну… Жизненный путь? — неуверенно отвечает.       Минхо поворачивается на бок, чтобы смотреть на соседа и скептически выгибает бровь. Даже в полумраке Хану видно недоверие на его лице.       — Тебе всего двадцать два, какой жизненный путь?       Хан вздыхает, повторяя позу Минхо. На минуту он зависает на этом миловидном лице. Никто никогда в жизни не сможет переспорить Хана в том, что Минхо прекрасен. Словно из обложки модного журнала сошёл.       — Ну, у меня было достаточно сложное детство, ужасный переходный возраст, в котором я творил чёрт знает что, куча влюблённостей, которые наложили свой отпечаток, — пересиливая себя и не вдаваясь в подробности, поясняет Джисон.       Между ними западает пауза в несколько минут. Они изучают лица друг друга максимально открыто, не стыдясь своих взглядов. Настенные часы равномерно отбивают ритм ускользающего времени, за стеной слышится скрип чужой кровати, а в коридоре шарканье тапочек. Видимо кому-то приспичило в туалет средь ночи.       — Мне нравятся твои тексты. Даже очень, — внезапный комплимент учащает ханов пульс и сердце тает. — Но иногда это не то, что петь больно, а и смотреть как ты пишешь.       — Я ведь говорю, это просто прожитые моменты жизни. Они в прошлом.       — Но ты бы не сочинял о том, что тебя не волнует, — подчёркивает Минхо. — Ты ведь не думаешь, что я не замечал, как ты иногда плачешь в процессе написания или как зависаешь, когда мы поём. Или может ты думал, что я как и все поведусь на легенду о вечном растяжении запястья, которое ты перематываешь эластичным бинтом, пряча шрамы от лезвия?       Хану нечего сказать на это. Он с глупо выпученными глазами смотрит на Ли, что внезапно решил ему в душу залезть. О он этого ой как не любит. Поворачивается обратно лицом к стене, накрываясь по нос одеялом, и бормочет под нос тихое «спи».

***

      — Завтрак! — кричит и стучит во все двери, даже в уборную, Чанбин.       — Как спалось на новом месте? — спрашивает Чан, накладывая всем еду, добавляя побольше мяса.       Он всегда больше заботится о других, чем о себе. Возможно сказалась на это жизнь с двумя младшими сёстрами, которым он всегда отдавал всё самое лучшее и в первую очередь. Он тоскует по ним безумно, ведь те остались с родителями на родине в Австралии. Но периодически высылают фото, на которых они в старых чановых футболках, что на размера четыре больше их. Они поддерживают брата в музыкальных начинаниях и Чан им многому обязан, ведь те в свое время стали большой опорой для него.       Однажды на летних каникулах они даже устроились на подработку, чтобы помочь братишке накопить на синтезатор. Чан тогда говорить не мог, ведь слёзы душили. Он так скучает.       Внезапный поток воспоминаний прервала ругань Минхо и разъярённое бросание одеждой и тапочками в Джисона.       — Эй, а ну успокойся! — ругает Чан.       — Да нормально всё, мы играем, ни один Хан Джисон не пострадал, — фыркает Минхо, падая на стул. — Ёбаный!       — Минхо!       — Запишем тот трек сегодня, — напоминает Феликс, чтобы никто не строил на день планов.       — Да, к вечеру, думаю, справимся, — добавляет Хёнджин.       Хотя сам Хёнджин давно уже в мыслях сидит на балконе и рисует вид на город. Рисование для него всегда было чем-то лечебным, как подорожник на разбитое колено. Таким способом он отвлекается от мирской суеты и позволяет душе взять в руки кисть, пачкая девственно-чистый холст.       Тихий дождь мелко стучал по окнам, люди, безоружные перед внезапной непогодой, стремглав неслись по мокрым улицам. Компания парней разложила аппаратуру прямо в гостиной, пытаясь наложить на текст мелодию. Чанбин с Чаном колдовали у синтезатора и эквалайзера, пока Хан начитывал рэп партию. Сынмин с Феликсом и Хваном распевались. Чонин и Минхо внимательно следили за условными продюсерами, пытаясь подобрать мотив.       Работа шла хорошо и плавно, они даже не ссорились, как зачастую это бывает. Даже Хан с Минхо обошлись парой колючих взглядов, но они и сами понимают, что уже завтра им предстоит показывать готовый материал. А из материала у них только криво написанный на шевченковском огрызке текст и пара звуковых дорожек, которые ещё свести нужно.       Пока что они все не привыкли к новой жизни, ведь не так давно они голодными глазами смотрели на ларьки со свежей выпечкой и с урчащими животами где-то на вокзале замёрзшими пальцами перебирали струны гитары, пытаясь не сорвать голос в часы белой вьюги.       А сейчас что? Они везунчики или всё же те, кто долго и упорно трудились, в последствие получившие шанс на хорошую жизнь?       В этот день они легли спать совсем обессиленные. Парни не рассчитывали, что процесс затянется до самой ночи. Но, несмотря на усталость и гудящую голову, довольны собой как никогда. В минуте стоило лишь голове коснуться края подушки, уснули все.       — Думаешь у нас всё получится? — спрашивает Минхо у Хана.       Сегодня почему-то был особенный день. Они работали как команда. И да, они не какие-то враги, просто небольшое напряжение, натянутость неизвестного происхождения. Но сегодня что-то было не так. Взгляды их то и дело встречались, касания участились. И Минхо вовсе не против, ни этого всего, но Джисона. Хан привлекает его во всех планах и конечно же он ему об этом не скажет. Но это просто странно. Минхо лишь боится, что начни он копать поглубже, появится риск пересечь черту. И будет ли хороший исход у этого — неизвестно.       — А почему нет? Я практически уверен, — уверяет Хан. — Не волнуйся, кот, мы вместе, а значит справимся со всем, — и дарит он такую нежную улыбку, что где-то глубоко в груди ледники тают.       — Ты, кстати, чего так долго в телефоне зависать начал? — интересуется Ли.       — А, ну… видео монтирую, — мнётся Хан.       — Какое?       — Для нашего личного архива. Когда закончу покажу, — краснеет Хан щеками под пристальным взглядом.

***

      Утро встретило осенним ливнем. Глупо сказать, что это было непредсказуемо, ведь осень - та ещё зараза, но настроение испорчено. Мокрые кроссы чавкали по лужам, волосы, ранее аккуратно причесаны и уложены, сейчас больше сходят на место бойни саранчи. Они бы могли поехать на своем бусе, но Чан твердит, что нужно экономить на бензине, да и идти недалеко. На лицах полное разочарование и даже идущий впереди Чан не пытается поднять всем настроение своими шутками, которые услышал на радио.       Наконец-то они пришли по адресу. Двухэтажное здание совсем не похоже на какую-то крутую компанию по продвижению молодых артистов. На первом этаже гараж, а второй будто жилой.       Они жмут кнопку у ворот, и те тут же поднимаются.              Здесь пахнет машинным маслом и антифризом. Мужчина в футболке со следами мазута выныривает из-под авто, вытирает руку о такие же грязные штаны и с улыбкой до ушей здоровается с каждым.       — Я Трен Макнамар, можно просто Трен. Надеюсь, мы успешно поработаем вместе.              Парни в недоумении с натянутыми улыбками болванчиками кивают и не понимают, что они здесь забыли. Это совсем не то, что они себе представляли.              — Чан, это что такое? — шепчет на ухо ему Феликс, пытаясь изобразить максимальное счастье на лице.       — Солнышко, я без понятия, — давит нервный смешок Чан.       — Проходите за мной на второй этаж, и я вам всё расскажу, — подзывает ребят мужчина.       Скрипучие деревянные ступеньки ведут их на второй этаж, где должна, по словам Трена, располагаться их студия. Но вместо студии на них уныло смотрит тёмный коридор и две практически идентичные комнаты. Бетонные стены, деревянный, местами сточенный, короедом, пол и узкие, аж под самым потолком, окна. Посреди комнаты стол, у стены протертый диван из дермантина.              Чан громко вздыхает, что не остается незамеченным.       — Что-то не устраивает? — спрашивает Трен.              — Знаете, да, не устраивает, — подал голос Минхо, выходя вперёд. — Вы предлагаете работать нам здесь?       — А что не так? — этот мужчина, похоже, и правда не понимает, в чём дело.       — Это не условия для создания хитов. Нет ни аппаратуры, ни места для каких-то тренировок, тут всего одна розетка, вы о чём? Если мы подключим свою аппаратуру, то этот сарай сгорит к чёртовой матери, — Чан дергает злого Минхо за плечо, пытаясь унять его пыл хоть немного. Ведь в ярости этот парень всякого натворить может.       — Ха-ха-ха! — смеётся трен, вытирая несуществующие слёзы. — Вы что, думали, попали в какой-то крупный лейбл, который будет вас всем спонсировать, чтобы выпускать ваш подъездный мусор? Да таких, как вы, хоть гать гати.       Парни стояли в недоумении, не так обидно то, что их обманули, как то, что их песни смеют назвать подъездным мусором.              — Тогда зачем мы вам? — спрашивает Сынмин, снимая очки, когда видит, что Минхо руки в кулаки сжимает.       — Вы пляшете в барах, с которыми у нас договора, и получаете за это свои деньги. У вас есть законные основания давать выступления и возможность стать более известными, — пояснил Макнамара, вытирая пот с жирного лба.       — А вам какая выгода? — не удерживается от вопроса Минхо.       — Мне? — трен роется в шуфлядке стола, достаёт бумажку и машет ею перед парнями, гадко улыбаясь золотыми зубами. — А взамен авторское право на ваши песни переходит мне. Я выпускаю диски с ними, и восемьдесят процентов от прибыли мне в карман. А вам двадцать процентов и слава.       Вскипающую компанию парней вновь прерывает Минхо, аккуратно снимающий свою косуху.              — А если мы не захотим больше работать с вами? — спрашивает он, снимая бандану с рисунками листиков конопли с пояса джинс и наматывает её на кулак.              — Тогда вы останетесь с голой жопой. Ведь вы — такие себе посредственные исполнители хитов известного на весь штат Мичиган Трена Макнамары. И поверьте мне… кха-э.              Поток больного бреда резко прерывает кулак Минхо, попавший прямо в челюсть, от чего золотой зуб с характерным звоном приземлился где-то у ног Феликса. Добротная туша Макнамары упала у стола, и Минхо, чьи вены наполнены злостью и обидой, оседлал его брюхо, начиная молотить по груди и роже с такой яростью, что бедные Чан и Чанбин едва оттащили его.              — Придурок, молодость вспомнил? По тюряжке заскучал? — трясет его Бан Чан, пытаясь привести в чувства.       Чонин тут же подрывается к Трену. Его мать всю жизнь, аж до самой кончины, проработала медсестрой и много навыков передала сыну. Потому он быстро прощупывает на шее пульс, проверяет глазной рефлекс и с подмогой Хёнджина переворачивает пострадавшего на бок, дабы тот не захлебнулся кровью, пока без сознания.       — Ты в своем уме, Минхо?! — Чан зол, а значит — беги.       — Отъебись, — сбрасывает его руки Минхо, подбирает с пола кожанку и уходит такими громкими шагами, что весь дом дрожит.       — Чего встал? — кивает Чан Джисону. — Фас.       Джисон закатывает глаза на нелепую шутку, но тут же подрывается с места и бежит за Минхо.       Дождь на улице не стихает, близится к вечеру. Минхо идёт впереди быстрым шагом, а Хан поспевает за ним. Он не говорит ни слова, засовывает руки в карманы олимпийки, когда их шаг сравнивается, и спокойно выдыхает.       Дождь бьёт прямо в лицо, тонкая ветровка совсем не греет, мокнет и прилипает к телу, от чего мороз по коже.              Минхо косится на друга, выгибая бровь.       — Хули ты приплелся? Заняться нечем?       — Присматриваю за тобой. мало какой хуйни решишь натворить, — бурчит Хан в ответ.       Ему было слегка страшно под тяжёлым взглядом Минхо. Зная о его похождениях по обезьянникам в прошлом, Ли с лёгкостью мог бы прибить Хана в эту же секунду. Но он ничего не делает, просто идёт прямо, пока они оба не дошли к подъезду, где их поселили временно.       — Слушай, — Минхо поворачивается лицом к другу и кладёт руки ему на плечи. — Отъебись по-братски. Скажи всем, что я убежал, и ты не видел, куда именно.       — Минхо, ты дурак? Знаешь ведь, что все волноваться будут. Не ты один пострадал, мы все. Но пока мы вместе, всегда сможем придумать новый план, и без тебя я… — Минхо врезался губами в чужие, пробивая на новую волну дрожи и сдавленный писк. Он давит на ханов затылок, прижимая их ближе. Сминает губами чужие непослушные. Ханово сердце дрожит в груди, будто его обливают кипятком и топят в ледяной воде поочередно. Руки сжимают чужую кожанку не то желая оттолкнуть, не то от того, что это может закончится. Слюна смешивается с дождем, а чувство страха с трепетом и внезапным вожделением.       Минхо отрывается спустя несколько секунд, скидывает кожанку и набрасывает её на Хана. Последнее, что видит Хан, это Минхо, запрыгивающий на свой старый мотоцикл, и клубы выхлопных газов.       — Чёртов придурок, — ругается, вытирая тыльной стороной руки губы.       Минхо сейчас очень жалеет, что отдал косуху Джисону и не взял шлем. Но желание уехать куда-то далеко только увеличивается. Это не первый их провал и, скорее всего, не последний. Но как же гадко на душе. Противно от осознания того, что ими хотели воспользоваться. Их посчитали за низкосортных любителей, которые способны лишь напевать старые хиты «Битлз» в сауне после пары-тройки рюмок водки.       И Минхо понимает, что он лишь поёт и играет на гитаре, без него у ребят ничего не изменится. Но взять того же Хана. Он музыкальный гений. И пишет, и рэп читает, и сыграет на чём угодно. Обесценивать его труды подло и бесчеловечно.       Обида прямо-таки душит изнутри. Минхо уже не может ехать, обзор застилает дождь, а мысли не позволяют сфокусироваться на дороге. Он паркуется у какого-то прогнившего бара и, войдя, радуется теплу и отсутствию толпы. Ли закуривает сигарету с позволения бармена и запивает холодным пивом, на большее пока что денег нет.       Его гнетет то, что они снова должны начать всё с чистого листа. Вновь методом проб и ошибок карабкаться в этом мире, вцепившись друг за друга и собственные таланты. И сколько им вот так еще пытаться? Сколько дерьма предстоит пережить, прежде чем начать нормально жить?       А ещё Джисон… Джисон уже как два года — больная тема Минхо. Они не то друзья, не то просто проходимцы. Они ведут себя друг с другом отрешенно, но любят болтать по душам. И такие столь интимные разговоры обычно внезапные, как гроза в тёплый летний день. Джисон иногда просит Минхо спать с ним в одной кровати, когда снится очередной кошмар. А Минхо порой превращается в самого ласкового кота и идёт не к кому-либо, а к Хану. Ложится на его колени, и Хан, без лишних слов и вопросов, начинает гладить его по голове.       Телефон противно жужжит в кармане несколько раз, и Ли смотрит, как на дисплее один за одним высвечиваются сообщения.       Джисон: Минхо, где ты?       Джисон: Уже поздно и ливень. Едь домой пожалуйста, все волнуются.       Джисон: Минхо, я волнуюсь.       Ли чувствует, как внутри груди теплеет, словно наступает весна и распускаются цветы. Он волнуется. Минхо пьяно улыбается и плетётся в уборную. На удивление, здесь даже чисто, не воняет, никто не пускает героин по вене и не трахается. Он заходит в кабинку и нажимает в телефоне на кнопку видеозвонка.       Тут же всплывает встревоженное лицо Джисона. Сначала Ли не может понять где он, а потом замечает, что он в их бусе. Минхо расплывается в тёплой улыбке.       — Ханни, забери меня, милый, — плетёт языком Минхо.       — Ты где? — слышится шум заведенного мотора.       — Тут в паре кварталов бар возле секс-шопа.       — Еду.       — Придурок! — залетает Хан в туалет спустя минут семь. — Какого хрена, Ли Минхо?       Минхо смотрит на него с дурацкой улыбкой, глаза светятся, а в мозгу что-то щёлкает. Он внезапно понимает, что не один. Что с ним его лучшие друзья, которые разделят с ним и счастье, и невзгоды. А ещё Джисон, который волнуется за него как никто другой. У которого глаза на мокром месте. Который ночами поправлял на нём сползшее одеяло, кормил после пьянок куриным бульоном и, пока Ли того не видел, накладывал к каше побольше мяса.       — Ханни.       Минхо подался вперёд, так сильно желая ощутить родное тепло. И вот, долгожданные объятия, запах жасмина и арахиса.       — Ты много выпил? — гладя его по спине, спрашивает Хан.       — Нет, я просто самый счастливый, — шепчет Ли, утыкаясь носом тому в шею.       Парни окружили их ещё при входе, расспрашивали обо всём, но Джисон ответил короткое: «Всё в порядке, он просто хотел побыть один». И Минхо ему благодарен всем сердцем, что освободил от вечных расспросов.       — Раздевайся и ложись спать.       — Ханни, — уже ложась в постель в одном белье, позвал Минхо.       Темно, но Ли отчётливо видел эти блестящие оленьи глазки.       — А?       — А что нам дальше делать?       — Мы съедем утром. Чан подсуетился и нашёл нам квартиру недалеко на юге Детройта, — проворачиваясь лицом к Ли, объяснил Хан.       — А где мы деньги на неё возьмем? — тревожность вновь возрастает.       — это знакомый Чана, он не возьмёт много и, может быть, даже разрешит внести деньги в конце месяца.       Это немного успокаивает, но волнение на счёт того, как им быть дальше никуда не девается.       — Я так устал, Ханни.       Джисон поднялся с постели и подошел к Ли, садясь на край. Он впустил руку в волосы Минхо, как любит тот. Ли прикрыл глаза, едва не начиная мурлыкать, как кот в руках хозяина.       — Я знаю, мы все очень устали. Но мне кажется, это последний рывок, — заверил улыбкой свои слова Хан.       — Что ты имеешь в виду?       — Ты узнаешь чуть позже, а пока ложись спать.       Минхо мягко потянул Хана за руку, заставляя упасть ему на грудь, и обнял так крепко, как только мог.       — Спи со мной, — прошептал, обжигая ухо горячим дыханием.       Три месяца спустя.       Декабрь не щадил никого, снег лепил в глаза, а мороз обжигал кончик носа и щёки. Руки Минхо, перебирающие струны новой акустической гитары, обмораживались с каждой секундой всё больше.              Парни играли на площади и сегодня достаточно удачно. Ведь многие ходят компаниями и семьями, закупаясь перед новогодними празднованиями. Они собрали вокруг себя огромную толпу, многие снимали их на видео, кидали деньги в чехол из-под гитары.       Песня закончилась, все хорошенько намёрзлись, а это значило, что есть вероятность заболеть, потому вещи и аппаратуру собирали впопыхах. Но их остановила компания туристов, вероятнее всего, из Кореи.       — Здравствуйте, а можно ваш автограф? — спросил невысокий парень у Чана.       — Ох, так мы не звёзды, просто любители, — отмахивается Чан.       — Как не звезды? Не знал, что вы такие стеснительные, — хихикает парень.       — Я правда не понимаю, о чём речь, — широко открытыми в удивлении глазами Чан даёт парню понять, что он не шутит.       Тот роется в телефоне несколько минут и показывает собравшимся вокруг музыкантам ютуб-канал с записями их выступлений, короткими влогами с процессом записей песен.       — Что это? — Хван ошарашено листает канал. — Сколько?       — У вас пятьдесят тысяч подписчиков. Вы разве не знаете? — спрашивает турист.       Но полностью офигевший вид парней даёт ответ на все вопросы.       — А как? — вопрошает Минхо, провожая всех взглядом.       — Кхм, — откашливается Джисон, привлекая к себе внимание. — Это я веду канал, и да, мы популярные. Только не в штатах, а в Южной Корее.       — И когда ты собирался нам об этом сказать? — налетает на него Чан.       — Когда билеты на наш концерт выкупят, — прячась за широкой спиной Минхо, отвечает.       — Что!? — восклицают все хором.       — Джисон, ты сумасшедший! — восклицает Минхо, когда они переступают порог квартиры.       Остальные пошли за покупками к ужину, а на Минхо и Хана оставили уборку квартиры.       — Помнишь, я говорил о последнем рывке? Это он.       — Ты просто чудо, Ханни, — Минхо обнимает его так крепко, как только может, пытаясь выразить свою благодарность.       — Это же не только я, это мы все.       Хан топился в его объятиях, утыкаясь носом в шею и чувствуя, что наконец-то всё наладится. Минхо гладил его по спине, нежно проходясь кончиками пальцев по талии, и будто ближе прижимал, желая слиться воедино.       — М-минхо?       Он даже не реагирует, касается пальцами одной руки затылка, гладит шею. Ли слегка отодвигается и смотрит Хану в глаза пьяным взглядом, зрачки стали столь широкими, что затмили почти всю радужку. Он становится всё ближе, и расстояние между их лицами такое крошечное, что каждый вздох как невесомый поцелуй.       И Хан понимает, и хочет, и ждал этого столько времени, что сейчас разговоры бессмысленны, и «можно?» изо рта Ли кажется белым шумом. Потому что нужно.       Минхо аккуратно касается чужих губ, облизывает нижнюю, захватывает её своими и посасывает, пока из приоткрытого рта Хана выходит тихий вздох, обжигающий лицо. Губы сплетаются в немом вальсе желания и возбуждения. Руки автоматически лезут под кофту, очерчивая едва видные рёбра, и сжимают талию.       — Нам стоит поторопиться, — заявляет Минхо.       В спальне темно, и лишь небольшой ночник освещает изгибы влажного от пота тела. Хан извивается под Ли, пытаясь уцепиться за простыни. Внизу живота всё горит, а Ли мучительно медленно скользит губами по его члену, параллельно растягивая его пальцами. Он облизывает весь ствол, наслаждаясь вкусом естественной смазки, что обильно стекает с головки. Каждая венка пульсирует на языке, член дёргается, угрожая вот-вот извергнуться спермой. Но Минхо окольцовывает рукой основание члена и смотрит снизу вверх на Хана, прямо в глаза. Он целует покрасневшую головку и хитро улыбается.       — Будь хорошим мальчиком, повернись и прогнись в спинке.       И Джисон слушается, потому что слишком долго хотел. Хотел и не осознавал то, что подразумевало под собой их вечное напряжение в общении. Но сейчас всё чисто, как капля слезы. Они оба горят желанием друг к другу, трясутся от вожделения.       Джисон слишком прекрасен. Спина идеально ровная, ножки разъехались в стороны, а оттопыренная задница так и просит пары шлепков. Минхо не сдерживает свои желания и шлёпает упругую задницу несколько раз, вызывая визг. Ли наклоняется, целуя покрасневшее место, на которое пришелся удар ладони.       — Минхо, ну же, — тяжко дышит Джисон.       Он входит томительно медленно и глубоко. Каждым миллиметром члена ощущая жар внутри, то, как приятно Хан сжимает его, и попытки насаживаться самостоятельно.       — Тише, детка, я сам, — шепчет Ли.       И шёпот его прерывает звук открывшейся входной двери и шум в прихожей.       — Блять, — шипит Минхо оттого, как сильно Джисон его сжал. — Тише-тише, — он гладит его по спине, успокаивая.       Руки ложатся на пухлую задницу и тянут её на себя, буквально насаживая на член, как игрушку. Минхо знает, что бьёт по простате, ведь Хан глушит стоны в подушке и дрожит, как в припадке.       — Вы там уснули? Убирать кто будет? Ну парни просили же вас, — стучит в дверь Сынмин.       Внезапно Хан извергается прямо на постельное бельё, пачкая его семенем. Минхо нависает над ним, шепча на ухо и целуя в щеку.       — Так нравится трахаться, когда в любой момент кто-то может зайти? — Хан сдавленно стонет, дёргаясь от продолжающихся шлепков. — Хочешь, чтобы кто-то смотрел, как я тебя трахаю? — Он раздвигает ягодицы сильнее и возвращается в прежнее положение, смотря, как идеально член скользит в мокрую дырочку.              — М-минхо, — голос хана кажется плачущим.              А Минхо лишь набирает обороты, смеясь с попыток Хана слезть с члена. Он на минуту останавливается, переворачивая Джисона лицом к себе, и поднимает на руки, подходя к входной двери.       — Что ты творишь?! — шёпотом кричит Джисон.       — Хочу, чтобы ты знал, каково это — трахаться, пока в нескольких сантиметрах от тебя другие люди, — смеётся Ли.       — Какой ты подлый сукин сын, — дрожащим голосом говорит Хан.       Минхо ускоряет толчки, втрахивая Хана в дверь навесу. Из него капает смазка прямо на пол, и Хан стыдливо закрывает лицо руками. Ли убирает их, целует губы, шею, вылизывает и кусает.       — Я к кому обращаюсь, приём, — вновь стучит в дверь Сынмин.       И тут уже не выдерживают оба, кончая практически одновременно и не заглушая стонов.       — Кончили? — спрашивает внезапно пришедший Хёнджин. — В следующий раз закрывайте шторы, а то бедный Бан Чан на террасе, общей, напомню, едва довесил стирку.       — Ой, идите нахуй, а? — устало стонет Минхо.       И это станет интро их новой жизни, славы и любви.