Последствия того, чего не должно было быть

«Я устал».

Единственные слова, которые он мог оставить им, если этот мир продолжит существовать, а скорее всего, так и есть, потому что он уже давно понял, насколько он мал, насколько он незначителен и ничтожен; Мин Фань, правда… очень и очень устал. Это не даст ему облегчения, но если… но вдруг… Он не смеет надеяться, когда сходит с табуретки, без звука, без лишнего шума, он привык к боли. К счастью, эта боль заканчивается быстро.

***

Его утро начинается рано, с первыми лучами солнца, хотя он знает, что его главный ученик просыпается до него, чтобы приготовить своему мастеру завтрак, а затем отправляется будить своих неотесанных шиди, а затем и шимэй, постучав в двери, прежде чем бежать выполнять упражнения форм меча. Его главный ученик негоже старательный мальчишка, ищущий одобрения во всем, что он делает. Хороший ребенок, чего бы он никогда не сказал вслух. Вот почему Шэнь Цинцю замечает и понимает всё первым, когда готовится к новому дню, и по какой-то причине его руки напряжены и холодны. Это старое чувство; то, что он бы предпочел похоронить в пепле поместья Цю, и никогда не испытывать вновь; это предчувствие беды. Чувство, которое не раз спасало его жизнь. Он смотрит через открытое окно, прохладный воздух касается его лица, а небо едва ли скрыто тучами или облаками; ясные дни, обманчивые в своей безмятежности, никогда не приносили ему ничего хорошего. Завтрак не ждет его там, где бы он ожидал, и он не слышит шагов Мин Фаня и не чувствует никого живого поблизости, когда расширяет своё восприятие с помощью ци. Как ты думаешь, мальчик, что не так? — смеётся У Яньцзы на краю его подсознания, и он подавляет в себе желание мотнуть головой; он презирает этого человека всем, что у него есть, но этот ублюдок также научил его прислушиваться к своим чувствам еще больше, чем поместье Цю. Шэнь Цинцю уверен, что как только он выйдет из бамбукового домика, он все равно, что окажется на поля боя; возможно, его поджидает смерть, хотя он не чувствует запаха крови, возможно, еще ничего не случилось, возможно, он уже опоздал. Шэнь Цинцю, однако, ни до, ни после, не был человеком, который убегает и прячется. Вот почему он проходил через половину пика к мужскому общежитию, к отдельному небольшому строению главного ученика; он не чувствует, что там кто-то есть, но все равно открывает. Он думает, что готов к тому, что увидит — это неправда. Внезапно ему восемнадцать, он ещё не главный ученик Цин Цзин и он едва заставил шизуня посмотреть в его сторону, но он находит Ба-цзе там, где бы никогда не ожидал и одновременно с этим он не удивлен; её колени немного острые, но пальцы ласковые в его волосах, когда она напевает ему мелодию, которую Ци-ге никогда не мог повторить столь идеально; у нее усталость прописана в каждой крупице кожи, а ее карие глаза становятся мутнее каждый раз, как он приходит. Однажды, очень нежно, очень ласково, она сказала ему больше не пытаться навестить ее. Он ослушался ее с тем же застарелым чувством, с тем же ясным небом, придя через два дня, только чтобы увидеть ее задушенной шёлковой лентой. Он слышит шаги, легкие и прыгучие, он знает их, и закрывает дверь так резко, что та едва не трещит. Нин Инъин поворачивает из-за угла, и едва не оступается. — Шизунь?.. — ее голос звучит насторожено; должно быть, его лицо сейчас его не слушается; он даже не хочет знать, какое у него выражение лица, когда старается выровнять его; его грудь горит, и он понимает, что не дышал всё это время. — Эта не видела дашисюна утром, и она пришла… сюда… шизунь? — её голос становится тише по менее рассказа, когда она старается заглянуть ему в глаза. — Приведи сюда Му Цинфана, — беззвучно произносит Шэнь Цинцю, и делает вдох, дерево двери и веера остро ощущается на его холодной коже. — Без лишнего шума, но быстро. Сейчас. Несмотря на то, что многие считают его ученицу глупой из-за ее наивности, она лучше всех могла прочитать настроение других; без вежливого поклона, который бы от нее требовался, Нин Иньин побежала так быстро, как не бежала, наверное, никогда.

***

Му Цинфан тих, мрачен и методичен, когда опускает тело юноши (Шэнь Цинцю не смог открыть эту дверь еще раз), проверяет его дыхание, сердце, меридианы и говорит очевидное. — Мне жаль, шисюн, — слышит Шэнь Цинцю профессиональный голос врача, окрашенный сочувствуем; зеленые глаза сухи и прикованы к идеальным и аккуратным иероглифам, без неровности или дрожи в линиях, на слишком большом клочке бумаги; он сминает ее в кулаке, зная только одно. Это его ошибка. (Одновременно с ним, также думал и мальчик в сарае, едва проснувшийся, едва собравшийся, утешая свою шицзе, разбирая события из икающих рыданий, и не веря в то, что ему говорят; также думает девочка, которая была слишком любопытной для своего же блага, ослушавшись своего шизуня не смотреть; также думает каждый шиди и шимэй на пике учёных, пытаясь понять, что они могли пропустить, не зная, что ничего из этого не было в их воле.)

***

Теплым осенним утром главного ученика пика Цин Цзин нашли повешенным в собственном доме. Это было то, что разошлось по остальным пикам, как сухой лесной пожар; не было сказано ни о причинах, ни о том есть ли возможность убийства; люди начали говорить до того, как тело успели похоронить. Перемены медленные и незначительные, но они есть, и они раскрываются так, как могла только застрявшая в вечности душа.