Всё ради искусства

      Иногда Лю Цингэ кажется, что он, как и говорил Шень Цинцю, совершенно не вырос. Годы идут, а он всё тот же. Хотя, если так посмотреть, то и художник, над которым и не подшутить, что он от слова “худо”, тоже никак не изменился. Или ему и правда просто кажется.       Время идёт, мир меняется, их жизнь меняется, но не они сами. Даже что-то внутри меняется, но вливается столь органично, что кажется, будто так и должно быть – было с самого начала.       Они люди первого впечатления и сейчас Лю Цингэ всем сердцем благодарен, что каким-то неведомым образом произвёл на художника с золотыми руками впечатление модели.       Цингэ, уставший и ненавидящий всё сущее и несущее, тогда шёл из универа – угораздило поступить на юридический, который он, как оказалось, совершенно не вывозит; просто потому что молодой, дурной голове, казалось очень крутым иметь возможность стать оперативником, хотя бы пока не наследует семейное дело. А там тоже юридическое пригодится. Надо было, как и шутила когда-то сестра, идти на физрука – мороки меньше, а результат получился тот же. Вот только природная упёртость не позволяла бросить, да и матушка говорила, что это всё кризис третьего курса – ей тоже в то время хотелось всё бросить. Но она, вообще-то, и бросила, так ещё и страшно успешна теперь, так что Цингэ вообще не знает, на кого равнялся тогда. Наверное, на отца. Хотя Шень Цинцю, знакомый с родословной Лю не понаслышке, говорил, что мозги он унаследовал от деда по отцовской линии, о котором байки ходили самого разного сорта, и даже после его смерти знакомым с ним людям есть что сказать, даже если о мёртвых либо хорошо, либо никак. Спустя годы Лю Цингэ вынужден был с Цинцю согласиться – высшее образование он вытянул исключительно на бараньей упёртости.       Но поездка в другой город ради обучения принесла ему куда больше, чем пресловутые знания (большая часть которых благополучно выветрилась уже год спустя). Она принесла, вероятно, самое важное знакомство в его жизни – в один из зимних пасмурных дней его прямо посреди тротуара остановил Шень Цинцю, принявший его за работника модельного.       Ещё никогда Цингэ не видел настолько настырного художника, он даже слова сказать не успел, как с него стребовали номер и дали свой, договорившись о подработке натурщиком. При том в повседневной жизни художник и вполовину не столь же настырен, наоборот, он большую часть времени совершенно холоден и спокоен как ледяная глыба в северном океане. Ему просто очень нужен был натурщик, которого он мог бы найти в сети, но Лю Цингэ просто на глаза раньше попался – до того как он успел кому-то написать.       Тогда Лю Цингэ вообще не понимал, на кой чёрт согласился, но его слишком впечатлило рвение и харизма человека, поглощённого своей деятельностью настолько, что он был готов подойти к буквально первому встречному и попросить поработать “временной личной музой”.       Наверное, опасно было вот так соглашаться и приходить непонятно к кому в, буквально, квартиру, но Цингэ и спустя годы вряд-ли поступил бы иначе. Мозгов у него, как видно, больше не стало. Но и Шень Цинцю оставляет слишком яркое первое впечатление, да и жил он почти в центре, пусть и в помещении по размерам чуть-ли не два на два, что могло вообще случиться?       Оперативником он, к слову, так и не стал. Авария, сильное повреждение правого колена, которое стабильно болит от чрезмерных нагрузок и трещина на позвонке, в общем, по медицинским показаниям не пустили бы, спасибо, что с хромотой до конца жизни не остался.       По итогу он просто обучался у родителей ведению дела вместе с сестрой и уговорил-таки Шень Цинцю переехать. Так и не понял, почему тот вообще согласился, но был слишком окрылён мыслью, что тот согласился, ибо тогда они уже года два были знакомы и он уже слишком привязался к Цинцю – это несколько развеяло мрак от пребывания в больнице и осознания, что годы обучения на юридическом, которые знатно нервов потрепали, пошли псу под хвост.       Художник тогда снял студию на окраине по дешёвке и был таков, будто переезд вообще для него ничего не значил. И да, он, само собой, часто навещал своего нерадивого натурщика в больнице, до которой ему добираться не меньше часа.       Для Лю Цингэ этот переезд не любящего изменений Шень Цинцю значил многое.       Присутствие Цинцю стало естественнее дыхания, в какой-то момент чужой внимательный взгляд, который бывает только у сосредоточенного художника, начал по-особому обжигать кожу, когда начали покалывать кончики пальцев в желании коснуться. Вот только всё знакомство их разделяет холст, границы дружеских отношений и предпочтения Шень Цинцю, очевидно любящего женщин куда больше.              И вот, вроде, можно было бы уже смириться за те годы, что они знакомы, да вот только Цингэ, кажется, однолюб до мозга костей и это стало чем-то слишком естественным.              Чего не сказать о Шень Цинцю, женившегося второй раз, аккурат когда Лю Цингэ решил, что была не была. Слова, естественно, пришлось проглотить – он недостаточно отчаян, чтобы признаваться аккурат перед чужой свадьбой.              Не сложно представить конкретный такой ахуй Цингэ, когда на него свалилась новость, что, во-первых, художник женится, а во-вторых, жениться он уже второй раз и первый был ещё до того, как ему исполнилось двадцать, да третий сын четы Лю тогда ещё в школу ходил! О первой жене Шень Цинцю отзывается с нежностью, но обсуждать не любит, даже имени в конце концов не сказал.       На свадьбу Цингэ, само собой, пригласили и, несмотря на весь соблазн отказаться, Лю Цингэ пришёл, предварительно прорыдав ночь и намочив все наволочки. К моменту церемонии он уже пришёл к какому-то смирению, пусть будет, если вечно хмурый художник будет счастлив. Думал, что чувства пройдут, а с Нин Сюин они поладят.              Ну, с женой Цинцю они правда поладили (как бы сердце не протестовало, но девушка она правда замечательная – пришлось признать), а вот чувства так и не прошли. Ревность – отвратительное чувство, особенно если ты ладишь со всеми сторонами, аж выть хочется, когда кто-то называет художника “а-Цзю”, а он даже руки коснуться не может, он ощущал себя лезущим куда не следует каждый раз, как замирало сердце и скручивало желудок при случайных и не очень касаниях. Настолько, что в какой-то момент он чуть не плюнул на годы дружбы и совместной работы над произведениями искусства (в котором он так и не начал особо разбираться), да удалил все контакты. Но у него контракт с Шень Цинцю ещё год длился, а это уже профессиональное обязательство, которое Цингэ просто не мог бросить. Сейчас он даже представить не может, что было бы, сорвись он тогда.              Хотя признаться в любви (как же глупо это, если честно, звучит) он не смог даже после развода Цинцю и Сюин. Новость была шокирующей, они жили в такой гармонии, что Лю Цингэ успел смириться с мыслью, что умрёт девственником. Хотя это и по сей день развитие событий весьма реалистичное. Быть может, участь вечно-одинокого и не маячила бы так ярко, если бы он перестал контактировать с Шень Цинцю вне работы (а это ведь правда стало второй работой, причём удивительно приятной), вот только он нашёл себя совершенно неспособным стряхнуть влияние ярко-зелёных очей. Глаза Шень Цинцю губительны и деваться уже некуда.              А потому он вновь стоит на пошарпанной жизнью лестничной площадке, собирается с духом, подходит к темной двери под номером девять и уверенно стучит.              Дверь открывают почти сразу.        – Цингэ, – говорит так, будто ждал ещё кого-то. Нин Инъин в такое светлое время домой не возвращается, почти до заката гуляет во дворе со своей “шайкой друзей-балбесов”, как их отчим кличет, а больше никто по субботам к нему не заходит, следуя какому-то частично негласному правилу, – заходи.              Прихожую освещал мягкий тёплый свет почти сдохшей лампочки, иногда игриво подмигивающей, чем только бесила хозяина квартиры, всё никак не собирающегося её сменить. Цингэ стянул белые кроссовки и оставил на уже привычном месте – между хозяйских берц и маленьких розовых туфелек обожаемой Ин-эр. А то, что приёмная дочь обожаема – факт неопровержимый. Девчушка родилась почти сразу после свадьбы матери с отчимом, Нин Сюин уже была беременна, они с Цинцю и в отношениях-то не были, просто решили, что ребенку нужны оба родителя, ибо родной отец пропал с радаров, стоило узнать о беременности. Даже после развода, когда женщина нашла себе нового мужа (брата родного отца Инъин, что в своё время вызвало что-то вроде истерического смеха у всех, кроме непосредственно отца, чуть не словившего инфаркт), и переезда Сюин они хорошо общались и общая дочь примерно половину времени жила с первым отчимом. Возможно, только поэтому Шень Цинцю не слишком долго расстраивался из-за расставания – так, погрустил чутка в дружеское плечо Лю Цингэ и успокоился. И вслух пообещал самому себе больше никогда в жизни не жениться – все любимые женщины его бросают (даже если на хорошей ноте, факт остаётся фактом).        – Чай будешь? – прозвучало откуда-то с кухни, стоило щёлкнуть выключателем, чтобы лампочка не бесила.        – Мгм. – промычал гость.              На кухне, благо, со светом всё хорошо. Цингэ всегда поражала совершенная чистота этого места. С другой стороны, над кухней и её оформлением Цинцю корпел чуть-ли не больше, чем над своей спальней, при том, что приготовить может только чай – всё остальное безбожно сгорает в адских муках. Удивительно, что в список его предпочтений в партнёре не входит готовка. А предпочтения Шень Цинцю он знает прискорбно хорошо. Как минимум потому, что ни в одно толком не вписывается, кроме, возможно симпатичного лица.              Нежное лицо, средний рост, мягкость и ум – вот и все требования Цинцю, которые и требованием не звать, ибо чем-то он всегда может пренебречь. Честно говоря, под это описание попадает исключительно мама Нин, даже горячо когда-то любимая первая жена, по словам самого же Шень Цинцю, была довольно глупа и наивна. Возможно, пожелание мозговитости партнёра появилось уже после неё – во избежание.              Под носом на стол опустилась громоздкая, пол-литровая чашка с котиком, которую Цинцю специально для него купил. Котик, естественно, на светло-розовом фоне, то ли из желания художника посмеяться, то ли по прихоти маленькой Инъин – тут не разберёшь. Кошара смотрел своими черными глазами, очаровательно подняв лапку. Очень на белую красавицу Сюя похож. Хотя глаза куда добрее – ни в какое сравнение со злобным зверем, умилительно урчащим на диване в гостиной и готовым в любой момент растерзать любого нарушителя покоя. Кроме любимого хозяина и его дочки конечно, и то, вероятно, только потому как если пострадает девочка, то Сюя пострадает куда сильнее, оставшись без лакомств на ближайший месяц – кошка слишком умна, чтобы так подставляться.              Цингэ сделал глоток горячего чая с густым ароматом, название которого он не помнит – да и не надо, Шень Цинцю и так знает его вкусы – и смотрит на, в очередной раз, чем-то недовольного художника. Но в этот раз особенно недовольного.       Вопрос как-то сам собой слетает с губ:        – Что-то случилось? Выглядишь паршивенько.        – Я всегда выгляжу “паршивенько”, Цингэ. – тот закатывает глаза и ему очень хочется возразить, – Помнишь я как-то рассказывал про чудо-женщину, являющуюся моей матерью?              Цингэ помнит. История впечатляющая. Та оставила Шень Цзю в детдоме, пропала из его жизни хрен его знает насколько, а потом, нет, не совесть проснулась – банальное любопытство, что там из неё выродилось и во что выросло, посмотрела и снова исчезла в никуда на своём байке, знатно попортив Цинцю настроение на ближайший год, даже если сама того на деле не хотела. Безответственность похлеще деда Цингэ, тот хоть детей не бросал, пусть те и успели побывать в каждой канаве Поднебесной.       На вопрос художника Лю Цингэ кивнул.        – Недавно она снова объявилась. А дар сжигать чужие нервы при ней. Ну, обойдёмся без подробностей, благо, она уже укатила в закат. Скажу одно – я чуть пить, блять, не начал.              Цингэ сдержал присвистывание. Это ж надо, чтобы Шень Цинцю и за бутылку подумал взяться, попутно матерясь – да у его матери настоящий талант. Цингэ ни разу её не видел, а уже недолюбливает.        – Как Минъянь? – перевёл тему Цинцю.        – Учится. И пишет. – Цингэ сделал паузу, пытаясь стряхнуть воспоминания, – Лучше не читай.              Шень Цинцю умный, и если даже Лю Цингэ обнаружил их в качестве прототипов новых героев одного вэб романа сестры, то художник и подавно поймёт. Как бы Цингэ ни любил единственную сестру, но иногда ей хочется отвинтить голову и он явно был не единым желающим в их чете. Второй брат точно не избежал той же участки, а старшего обошло только потому, что связь с семьёй он давно не поддерживал. Цингэ сам его с трудом вспоминает, что говорить про малышку Минъянь.        – Почему же?        – Я был её личным критиком в добровольно-принудительном порядке. Просто не стоит, побереги нервные клетки, они, говорят, не восстанавливаются.              Шень Цинцю просто фыркнул. Он не фанат Люсу Мяньхуа (небо, более ужасного ника Цингэ пока не слышал, пусть сестра и утверждает, что это не худший вариант) и уж тем более сайтов, где она публикуется со своими даньмэй романчиками, чьего названия Лю Цингэ вообще не вспомнит.              Долго на кухне они не задержались, прихватили чашки и по прямой в комнату Шень Цинцю. На комнату это, правда, не особо похоже, скорее на кабинет с узкой, по-спартански простой, койкой в дальнем углу, причём углу самом затхлом, почти всё остальное пространство – чистая рабочая зона, в которой только шкаф оказался похож на простой человеческий предмет быта. При всей любви Цинцю к удобству, работу он любит больше, да и поспать если что можно и на диване в гостиной или в комнате Инъин, пока она у матери живёт.        – Надень-ка. – Шень Цинцю вытащил из шкафа простую белую рубашку с жёстким воротником, – Не переживай, она чистая.              Видимо, художник банально забыл написать, чтобы Цингэ в рубашке пришёл. Или идея пришла уже когда тот был в пути. Ну или он просто не знал, что у Лю Цингэ вообще есть рубашка, ибо большую часть времени младший таскался в спортивной одежде. Честно говоря, не факт что та несчастная рубашка ему до сих по размеру, чего не сказать о том же предмете одежды с плеча Цинцю. Размер и рост у них почти одинаковый, разве что то, что на Лю Цингэ село бы хорошо, на Шень Цинцю было бы слегка свободно, но у него почти весь гардероб слегка свободный.       Мысль, что сейчас ему предстоит носить (пусть и временно) одежду Шень Цинцю казалась волнующей, чего Цингэ тут же устыдился.              Художник притащил стул с кухни и запряг помогать разложить складной стол, сразу накрыв его импровизированной скатертью (которая на деле простая белая простынь). Придирчивым взглядом взглядом осмотрел место, а потом перевёл взгляд на своего натурщика. Спустя миг колебания он потянулся и расстегнул первые три пуговицы на рубашке. Лю Цингэ клянётся – у него чуть сердце не выскочило, когда длинные пальцы ненароком коснулись кожи груди. Он просто надеется, что Шень Цинцю не слышит отчаянное сердцебиение с такого расстояния.        – Присядь. – просьба, сказанная чужим глубоким, до мурашек пробирающим голосом, звучит почти как приказ. Не то чтобы Цингэ как-то сопротивлялся.              Шень Цинцю зашёл за спину и лёгким движением стянул резинку для волос, отпуская тяжёлые чёрные пряди. Отрастил волосы Цингэ именно из-за художника, тот просто как-то сказал, что ему бы пошло. Ну Лю Цингэ и проверил. Идёт. Очень даже. Наверное, немного глупо было что-то менять в привычном стиле из-за чужого простенького комментария, но Цингэ не в тягость, да и оно полностью оправдывало себя, стоило Шень Цинцю попытаться вплести их в композицию. Холодные пальцы прижались к коже головы слегка царапая, перебрали пряди, потянули за какой-то узелок – Лю Цингэ еле сдержал дрожащий вздох. Он невероятно благодарен, что Цинцю сейчас не видит его выражение лица.              Художник распорядился опустить голову на стол и занять более-менее расслабленную позицию. Как фон висел крупный отрезок белой ткани и изображение получалось весьма строгим и монохромным по цветам, ибо даже штаны на натурщике белые – единственными цветными пятнами стали довольно светлая кожа Цингэ и черные волосы, которые Цинцю волной распределил по столу и части позволил свисать с края, следуя каком-то своему художественному чутью и видению.       Одна узкая ладонь легла на плечо, другая – на шею, слегка сдвигая. Лю Цингэ всё же не выдержал и прикрыл глаза.        – Не слишком неудобно? – прозвучало где-то над ухом.        – Нормально. – буркнул он, прекрасно осознавая, что Цинцю очень хорошо чувствует его пульс пальцами на шее, но неспособный с этим ничего сделать.              За то, что шея затечёт он особо не беспокоится – физическая форма позволяет долго находиться в одном положении почти безболезненно, да и график у них достаточно расслабленный, чтобы иметь возможность прерваться на чай. Он всё ещё считает, что ничего сравниться с тем случаем, когда ему пришлось подолгу стоять с возведенными над головой руками. Шень Цинцю очень повезло, что именно он его натурщик. Художнику вообще в этом плане повезло, его натурщица – Сюин и им обоим платят символическую сумму в час (в основном потому что они сами не хотят драть деньги с друга, особенно учитывая, что это вообще не основной источник дохода).              Шень Цинцю убрал руки, почти заставляя вздрогнуть от потери веса, собрал отросшие до плеч волосы в небрежный пучок и отошёл, ставя довольно небольшой холст на мольберт. Скорее всего, закончить он сможет за один-два присеста, и то не факт, правда, что это станет чем-то большим, чем простенький этюд.              Глаза снова захотелось закрыть, стоило столкнуться с обжигающим взглядом нефритово-зелёных глаз, как будто это могло спасти от покалывания кожи из-за чужого внимания.              Спустя продолжительный срок, когда Цингэ уже начал потихоньку уставать, а в композицию успела вписаться его чашка, пока его несчастный рассудок пытался справиться с собственными чувствами и, заодно, не позволить уснуть, в комнату вальяжно вошла Сюя и громко, протяжно, заорала на своём кошачьем языке. Голос у неё приятный, но точно не в такие моменты.        – Видимо, время ужинать. – сказал Цинцю, использующий свою кошку как будильник для регулярных приёмов пищи, пока вытирал руки и стряхивал сосредоточенность, – Останешься?              Лю Цингэ встал, потянулся и кивнул. От таких предложений не отказываются, не когда приглашает Шень Цинцю.              По пути в гостиную он десятой дорогой обогнул внимательно наблюдающую Сюя. Лю Цингэ свято уверен – хозяин достал её из ада, не иначе. Интересно даже, если бы, чисто теоретически, он с Цинцю съехался, как скоро кошечка порвала бы его кота? При том, что а-Чэн (мейн-кун, стоит отметить) в два раза больше и в три раза добрее этого исчадия. Ну, может, они бы поладили, учитывая всеобъемлющую доброту всё того же а-Чэна.       Правда, как бы он не огибал Сюя, той-таки что-то не понравилось и ничего не подозревающий человечишка был атакован свирепым зверем, просто потому что ногу не так поставил. Цингэ болезненно зашипел, сдерживая желание пнуть белое и пушистое создание и ударившись о дверной косяк от неожиданности. Кошку он не пнул, но ругнулся на всю квартиру.        – Что там случилось? – послышалось откуда-то с балкона, куда художник унёс просыхать картину.        – Твоё исчадие совершает покушение на убийство, вот что! – ответил Цингэ уже с дивана, недовольно смотря на поразительно глубокую царапину на лодыжке. Стричь когти Сюя не решился бы даже законченный полоумный безумец, но расплачиваться приходится меньшей кровью.        – Какие мы нежные. – сказал Шень Цинцю, при том, что сам припёрся уже с баночкой перекиси и парой пластырей.              Цингэ бы пнул его за такие заявления, но слишком оторопел, наблюдая за тем, как мужчина опустился на одно колено у его ног. Он отчаянно гнал плохие, очень плохие, мысли прочь.       Цинцю подхватил ногу Лю Цингэ и протянул пару пластырей на выбор, после того, как обеззаразил эту несчастную царапину, произведённую его любимицей. Мало ли какие могут заразы обитать под когтями у породистого порождения адского жерла, сейчас счастливо жующего недешевый кошачий корм на кухне.        – На пластырь с котиками не надейся, их все Инъин заняла на будущее. – со слишком серьёзным лицом сказал художник глядя снизу вверх.              В выборе между щенками на розовом фоне и цветочками на зелёном, Цингэ склонялся к цветочкам.              Пока Цинцю клеил пластырь, Лю Цингэ как-то отрешенно думал что это, наверное, слишком много как для простой дружеской заботы.        – Я закажу нам вонтонов, что думаешь? – не меняя положения спросил хозяин квартиры.              Гость кивнул. Цингэ не очень хотел, чтобы Цинцю отпускал его.              После заказа Шень Цинцю вернулся в гостиную и как-то странно глянул на Лю Цингэ. И сделал что-то, что заставило сердце несчастного сказать “моя остановочка”.       Художник упёрся коленом в диван и парой ловких движений расстегнул все пуговицы на рубашке, заодно заставляя того осознать, что, вообще-то, всё ещё в хозяйской рубахе. Все возмущения по поводу чужой бестактности застряли в глотке, когда ткань стянули с плеч – Шень Цинцю слишком близко, можно ощутить чужое дыхание на своем лице.              Но чего бы там не ожидал Лю Цингэ, Цинцю просто стянул рубашку и удалился в комнату, оставляя красного как рак и шокированного гостя в одних штанах сидеть на кожаном диване, сжимая в руках бежевый плед.       Вернулся художник с футболкой Цингэ и странным взглядом наблюдал за тем, как тот, с всё ещё горящим лицом, трясущимися руками поспешно натягивает недостающий предмет одежды.        – Цингэ, ты ведь не собираешься и правда в модельное? Навык-то уже есть… – пророкотал Шень Цинцю не отрывая внимательного взгляда.        – Нет… – недоуменно ответил Лю Цингэ.              Цинцю довольно кивнул.        – И правильно. – поддержал он. Но на вопросительный взгляд дополнил, – Я слишком жаден, чтобы спокойно воспринять это в случае чего.              На лице Цингэ, вероятно, поступило ещё большее недоумение, вперемешку со смущением. Цинцю всегда умел ввести его в краску, но это ближе всего к признанию из того, что Лю Цингэ слышал от художника за всё их знакомство, а происходящее за день отчаянно напоминало странный флирт, пусть и отличалось от обычного поведения Шень Цинцю не так уж сильно, как могло бы показаться на первый взгляд.        – Что-то не так? – спросил змей, приземлившись совсем рядом на диван, глядя почти в упор. – Всё ради искусства, Цингэ. – он, казалось, приблизился ещё сильнее, – Моё чувство прекрасного явно пострадает, если мне придется делить тебя ещё с кем-то, помимо уже существующей кучи воздыхателей и воздыхательниц.              Лю Цингэ пришлось прикрыть глаза, чтобы иметь возможность сделать вдох, которого хватило бы на хоть какой-то ответ, ибо под настолько пристальным вниманием дышать оказалось совсем невмоготу. Но Шень Цинцю, кажется, воспринял этот жест по-своему.              Губы накрыли чужие – тонкие, неподатливые, но пугающе желанные и тёплые.              Они никогда не умели выражать чувства словами, так и не выросли из этого, но зато очень умело доносили всё действиями.       Момент признания взаимных тёплых чувств не стал исключением.       Цинцю смял устами пухлые губы Цингэ, который, если честно, совсем потерялся. Опыта у него нет совсем, есть только теория, но на практике он понятия не имеет, что делать. Шень Цинцю это, впрочем, мало волновало, он прихватил волосы на затылке Лю Цингэ и несильно потянул, глотая тихий полустон и целуя тягуче, медленно углубляя, пока Цингэ вообще не забыл как дышать.              Заставил их расцепиться только стук в дверь, оставляя Цингэ несколько неудовлетворенным, спустя столько-то лет безнадёжной любви.       Но это он обязательно восполнит позже, особенно судя по обжигающему взгляду зелёных очей, прежде чем Цинцю встал чтобы впустить дочь в дом. А пока, оставаясь в прежнем положении на диване и пытаясь прийти в себя, Цингэ слушал звук совершенно искреннего ужаса Цинцю, потащившего грязную как чёрт но довольную Инъин в ванную, пока девчонка радостно рассказывала о том, в какой яме она со своими балбесами провалялась под чутким руководством Тяньлань-бофу (отца одного из этих балбесов) и всё это под недовольное “мяу” исчадия по имени Сюя.              В этот момент жизни Лю Цингэ чувствовал себя совершенно счастливым.