Наказание

В свои девять лет Корантина дю Валлон де Брасье де Пьерфон, дочь бывшего капитана королевских гвардейцев Леона дю Валлона и его супруги Эжени дю Валлон, в девичестве де Сен-Мартен, уже знала, что у всех людей, даже у неё, маленькой девочки, существуют обязанности. В обязанности отца и матери входило управлять их землями и вести хозяйство в замке, в её обязанности входило прилежно обучаться всему, что должна знать и уметь юная баронесса. Далеко не всегда Кóре, как называли её родители, нравилось учиться, но она была послушной девочкой и прислушивалась к наставлениям матери, отца и учителей, которых Эжени нанимала в случае, если не могла чему-то обучить дочь сама. Кора не имела ничего против чтения книг, хотя арифметика с историей и казались ей скучными; музыку и танцы она не особо любила, хоть и знала, что именно песней и танцем её мать однажды спасла деревенских юношу и девушку от лесных духов. Кора узнала о том, что она обладает магическими способностями, когда ей было около шести лет. Любой другой девочке это вскружило бы голову, она наверняка возгордилась бы, почувствовала себя всесильной, но Кора унаследовала свой дар от матери, а та неустанно повторяла, что дар этот может обернуться проклятием. Его необходимо было тщательно скрывать, ведь если люди узнали бы об этом, они могли сжечь Кору на костре как ведьму. Им трудно было управлять, он проявлялся в самые неожиданные моменты, как и у матери — первая сильная вспышка дара произошла, когда над Эжени едва не совершил насилие один очень нехороший человек. Леон не хотел, чтобы его жена рассказывала дочери эту историю, но Эжени была упряма, как всегда. — Она ещё слишком мала, ей рано знать такие подробности! — взволнованно заявил он, пристально глядя на супругу. Кора унаследовала от отца льдисто-голубые глаза и надеялась, что когда-нибудь научится смотреть на людей так же пронзительно, чтобы их бросало в дрожь от одного взгляда. Эжени называла это «взглядом василиска», но сама его нисколько не боялась. — Плохие вещи случаются и с детьми, ты знаешь это, — решительно ответила она. — Чем раньше Кора узнает о них, тем надёжнее сможет защититься. Если бы мне кто-нибудь рассказал, насколько опасны могут быть мужчины, я бы не осталась тогда наедине с де Лавуалем. Леон поворчал, но ему, как обычно, пришлось уступить. В тот же вечер Кора узнала (правда, без подробностей), что некоторые мужчины бывают жестоки и могут надругаться над женщиной, даже над маленькой девочкой, поэтому ей следует быть очень осторожной во время своих прогулок и стараться не оставаться с мужчинами наедине. На робкие возражения Коры, что у неё есть магия, мама ответила, что магия может в любой миг иссякнуть, как случилось с ней, и на это девочке возразить было нечем. Этот разговор произвёл на Кору большое впечатление, и последующие несколько дней она искоса посматривала на деревенских мужчин, представляя, кто из них может напасть на неё и как она в таком случае будет убегать. Потом страх постепенно утих, осталась лишь чуткая настороженность, которая не раз выручала Кору, предостерегая её от необдуманных поступков. Вообще-то ей жилось довольно свободно: родители часто отпускали её погулять в лес, наказывая не забредать далеко, возили с собой в деревню, особенно когда там была ярмарка, а уж поездка к тёте Анжелике и её мужу Раулю, или к Анри и Жаклин д’Эрбле и вовсе была для девочки долгожданным путешествием. Единственное, что огорчало родителей, особенно Леона, так это то, что Кора предпочитала одиночество играм в компании детей — бесшабашного Шарля-Рене д’Эрбле, задумчивого Оливье де Ла Фер и его сестры, неунывающей Франсуазы. Если она и присоединялась к кузенам и их другу, то только из вежливости, больше времени уделяя чтению книг, прогулкам по окрестностям и верховой езде. У Коры был замечательный пони, гнедой с белой звёздочкой на лбу, с большими тёмными глазами, длинными ресницами и бархатными губами. Его подарили тётя Анжелика и дядя Рауль, и Кора обожала возиться с ним, купать, чистить и расчёсывать чёрные гриву и хвост, пока они не становились совсем шелковистыми. Она назвала его Бугул-Ноз, в честь «ночных пастухов» — существ из сказок, которые ей рассказывала мать. Теперь Кора знала, что бóльшая часть этих историй — правда, но именно ночных пастухов ни мама, ни отец никогда не встречали и не были уверены, существуют ли они на самом деле. По легендам, эти создания были столь ужасны обликом, что протяжными криками предупреждали людей и зверей о своём появлении, чтобы не напугать их, и выходили только ночью, днём скрываясь в пещерах и подземных ходах. — Ты назвала свою лошадку в честь древней нечисти, — покачал головой Леон, наблюдая, как дочь старательно расчёсывает гриву смиренно стоящего пони. — И это при том, — он оглянулся, проверяя, не слышит ли их кто, — что тебе ни в коем случае нельзя показывать свои... особенности. По мне, так это всё равно что завести чёрного кота, надеть остроконечную шляпу и варить зелья прямо во дворе нашего дома! — Никто ничего не заподозрит, — пожала плечами Кора, усердно орудуя гребнем. — Как говорит мама, люди видят то, что хотят видеть. Во мне они видят маленькую наследницу госпожи Эжени, которая, как и её мать, обожает местные сказки и легенды. А ещё мама говорит, что лучший способ что-то спрятать — это положить это на самое видное место. — Ты не можешь каждый раз в споре ссылаться на слова матери! — нахмурился Леон. — Почему? — Кора с невинным видом поморгала длинными тёмными ресницами и ангельски улыбнулась. — Потому что она всегда права? — Чёрт, — пробормотал отец, склонив голову. — Да, она права, но должно же моё мнение что-то значить! Я тоже беспокоюсь за тебя, Кора! — Никто не подумает, что я ведьма, только из-за того, что моего коня зовут Бугул-Ноз, — успокаивающе проговорила она. — И кстати, кажется, одну из твоих вороных кобыл звали Дьяволица? — Чёрт! — Леон хрипловато рассмеялся. — Не думал, что ты об этом знаешь! Бомани рассказал? — Он самый, — Кора потрепала по морде пони, вздрогнувшего от смеха Леона. — Надо выбирать выражения, когда споришь с де Сен-Мартен, — усмехнулся отец. Если бы Кору спросили, кого она любит больше, мать или отца, она растерялась бы, не зная, что ответить. Мать была красивой и изящной, спокойной и сдержанной, учила дочь всему, что знала сама, от арифметики и письма до управления магией, рассказывала захватывающие истории и никогда не увиливала от бесчисленных «почему?», подробно и обстоятельно отвечая на вопросы. Она редко ласкала дочь, но Кора, с трудом выносившая чужие прикосновения, была только рада этому. Хотя внешне Эжени могла показаться холодной и даже бесчувственной, в спорах и ссорах она в девяти случаях из десяти брала сторону дочери, и та чувствовала её тепло и поддержку так же, как чувствовала невидимые нити магии, пронизывающие воздух Бретани. Отец же был отважным и порывистым, возил Кору по лесам и полям, рассказывал истории из своей гвардейской молодости, учил ездить верхом и фехтовать, утверждая, что одной магией не справиться, и девочка должна уметь постоять за себя. Кора обожала верховую езду, а вот фехтование нравилось ей куда меньше — она видела, как прекрасна в этом искусстве Жаклин д’Эрбле, словно составлявшая со шпагой единой целое, и была уверена, что подобных высот ей никогда не достичь. Тем не менее она усердно тренировалась, понимая правоту отца. Он тоже не особо любил прикосновения, поэтому редко обнимал дочь и прижимал к себе, но его любовь Кора ощущала точно так же, как любовь матери. И однажды ей представилась возможность по-настоящему понять, насколько сильно её любят родители. Нежданно-негаданно в гости к Эжени нагрянул её дальний родственник, настолько дальний, что она даже не помнила степени родства: он был то ли двоюродным, то ли троюродным братом её матери Матильды. Звали его Оливье де Брансон, и последний раз Эжени виделась с ним ещё совсем девочкой. Темноволосый, высокий и худой, с вечно сжатыми сухими губами и прищуренными серыми глазами, он был отдалённо похож на Матильду. Волосы, в которых уже поблёскивала седина, были стянуты в хвост, дорожный костюм его, хоть и тёмной расцветки, был сшит из дорогой ткани. Кора, как обычно, робея перед незнакомым человеком, поприветствовала его со всей учтивостью, но у неё осталось ощущение, что он всё равно недоволен ею, её родителями, замком и жизнью в целом. Дядя, как ей было велено его называть, мало говорил и не высказывал недовольства вслух, но Кора видела холодный надменный взгляд, которым он окидывал их скромное жилище, слышала, как сдержанно и даже высокомерно он разговаривал с матерью и отцом. Она привыкла, что её все хвалят, и стремилась произвести хорошее впечатление на дядю, но он пугал её — казалось, он будет недоволен всем, что она ни сделает. Причины такой неприязни были Коре неясны, и однажды она поинтересовалась у матери: — Почему дядя Оливье такой мрачный? Мы ему не нравимся? — Ему вообще ничего не нравится, — с печальным видом ответила Эжени. — Его супруга скончалась, сын вырос и уехал в далёкие края, причём даже не пишет отцу. Возможно, дядюшка надеялся каким-то образом получить в наследство мой замок и мои владения — он знал, что у меня мало родни. Но я замужем, у меня дочь, и его планы рухнули. — Ой, — Кора испуганно прижала ладошку ко рту. — Он же не отравит нас всех из-за наследства, как делают всякие негодяи в твоих историях? — Уверен, что нет, — рассмеялся Леон. — Эжени рассказывает тебе слишком много страшных историй! — он бросил укоризненный взгляд на жену. — Это всего лишь моё предположение, — пожала плечами та. — В конце концов, у него есть собственный замок и свой наследник. Может, он сам по себе такой человек — замкнутый и неразговорчивый. Знаешь, я даже не удивлена — у нас такая порода. Я, моя мать, дядя Оливье — мы все холодные и закрытые. — Ну, ты далеко не всегда бываешь холодна, — Леон с улыбкой посмотрел на жену, та чуть покраснела и опустила голову. Кора закатила глаза и поспешила ретироваться, зная, что скоро ночь, а это значит, что мать с отцом будут заниматься тем, чем обычно занимаются взрослые ночью, и тем, о чём Коре знать ещё рано. Мать в общих чертах рассказала ей, что мужчины и женщины спят друг с другом, и после этого у них иногда рождаются дети, но Кора слушала вполуха, думая, что она ещё слишком маленькая для всего этого и подумает об этом позже, когда соберётся замуж. Дядя Оливье задержался у них дольше, чем планировал изначально, и вскоре его присутствие начало надоедать обитателям замка, нависнув над ними, как невидимая грозовая туча. Старый негр Бомани мрачно косился в сторону гостя, бормоча что-то на своём наречии, Леон даже не пытался изображать учтивого хозяина, разговаривая с Оливье лишь по необходимости, резко и отрывисто. Эжени со дня на день становилась всё грустнее, и даже Сюзанна, их вечно весёлая служанка, перестала сиять улыбкой и погасла. Де Брансон находил, что Леон и Эжени дают много воли крестьянам, слугам, своей дочери, что они не умеют воспитывать детей и вести хозяйство, и вообще всё делают неправильно. Леон огрызался, Эжени пыталась воззвать к разуму дяди, а Кора, вольно или невольно слышавшая обрывки разговоров, едва не плакала от несправедливости. Местные жители всегда были благодарны её родителям, их обходили стороной то и дело вспыхивавшие во Франции крестьянские восстания, слуги были им преданы, отец и мать любили её — так почему же дядя говорил все эти ужасные и несправедливые вещи? Или он на самом деле прав и видит что-то, чего не видят Леон и Эжени? Однажды утром родители отправились на конную прогулку, а Кора осталась в замке. Бомани, который в последние годы начал сдавать, вскоре прилёг вздремнуть — его всё чаще клонило в сон. Сюзанна отправилась в деревню к мужу и детям, а Кора бродила по комнатам, рассеянно рассматривая старые гобелены, и напевала песенку, которую однажды услышала от матери. Она подумала, не заняться ли ей магией, но потом решила подняться в библиотеку и почитать. Легко взлетев по лесенке в башню, она отворила скрипучую дверь и скользнула внутрь. Ноги сами направили её к рядам книг, выстроившимся по порядку, как солдаты на плацу, но тут она вздрогнула от внезапно раздавшегося позади холодного голоса: — Корантина! Полным именем её звали очень редко: обычно только отец и только в тех случаях, когда она серьёзно провинилась. Поёжившись, девочка обернулась и встретилась взглядом с дядей Оливье, как всегда суровым и сосредоточенным. Он сидел за столом, где обычно работала мама, перед ним стояла чернильница, на столе лежали перо и листы бумаги, и Кору внезапно охватило возмущение, как будто он занял место, которое ему не позволено было занимать, отняв его у Эжени. — Да, дядюшка? — она подавила желание сделать реверанс, напомнив себе, что она уже здоровалась с ним нынче утром за завтраком. — Что вы здесь делаете? — Оливье вопросительно смотрел на неё. — Пришла, чтобы взять книжку, — со всей возможной любезностью ответила Кора. Дядя всегда обращался к ней на «вы», и это должно было бы польстить ей, ведь с ней разговаривали как со взрослой, но её это лишь раздражало и пугало, потому что от Оливье не чувствовалось ни тепла, ни заботы. — Родители разрешают вам ходить в библиотеку одной? — Да, — растерянно и удивлённо ответила Кора. — А что... не должны? — после паузы рискнула спросить она. — Это не место для маленького ребёнка, тем более для девочки, — пожевав губами, ответил он. — Вы всё равно мало что поймёте из книг, но легко можете опрокинуть на себя книжную полку или разлить чернила. — Вовсе нет! — с обидой возразила Кора. — Я не настолько неуклюжая, я много раз приходила сюда одна и никогда ничего не разливала и не опрокидывала! И книги я понимаю, я уже много их прочитала... — Скажите, дитя моё, кто разрешал вам спорить со взрослыми? — перебил её дядя. Теперь его голос был просто ледяным, и обескураженная Кора споткнулась на полуслове. — Я... Мама с папой всегда слушают меня, если я говорю, что мне что-то не нравится, — тихо проговорила она, чувствуя, что к лицу приливает жар, а на висках выступает пот. — Ага. Ясно, — Оливье медленно обвёл взглядом комнату, заставив девочку съёжиться. — Скажите, а где ваши родители держат розги? — Держат что? — переспросила Кора, уверенная, что ослышалась. — Розги. Вы хоть знаете, что это такое? — Конечно, знаю! — воскликнула она. — Но их нигде не держат... у нас нет розог! — Ясно, — он помрачнел. — Я мог бы и сам догадаться. Скажите, Корантина, вас когда-нибудь пороли? — Нет, — прошептала она, на всякий случай отступая к порогу. Она не вполне понимала, куда клонит дядя, но разговор нравился ей всё меньше и меньше. — Это заметно, — процедил Оливье. — Ни разу не пороли ни розгами, ни ремнём. И с деревянной щёткой, должно быть, вы тоже незнакомы? — Знакома, — прошептала Кора, делая ещё шажок к двери и думая, не бросить ли ей всё и не убежать в лес — в этот миг он казался ей более безопасным, чем библиотека. — Мама по утрам расчёсывает ею мне волосы. — Понятно, — он стиснул зубы. — Значит, вас ни разу не наказывали. Понятно, почему Эжени вырастила столь наглую дочь — столь же наглую, как и мужчина, за которого она имела несчастье выйти замуж. Кто жалеет розги, губит ребёнка, но ваши родители, судя по всему, щадят вас. И напрасно! — он возвысил голос. — Будь вы моей дочерью, я бы не позволил вам разговаривать столь неучтиво и перебивать старших! — Но меня наказывают! — возразила Кора, чувствуя, как где-то внутри неё под волной страха поднимается гнев. — Когда я однажды баловалась в столовой и пролила соус на скатерть, меня заставили её отстирывать. Когда я случайно порвала книгу, мне пришлось склеить страницу. А когда я как-то нагрубила матери, она велела мне идти в свою комнату и подумать над своим поведением. И я извинилась, — добавила она тише, видя, как разгораются огоньки в глазах дяди. — Это я и называю «щадить», — произнёс он. — Если ребёнок не понимает слов, нужно внушить ему послушание другими методами. — Но я понимаю слова! И мой отец вовсе не наглый, он самый храбрый человек, которого я только знаю! — Вы ничего не понимаете! — отрезал дядя. — Иначе бы вы не перебивали меня уже в третий раз. — Но я просто разговариваю с вами! — не уступала Кора. — Так ведь делают взрослые: сначала говорит один, потом другой, да? — Вы ещё не взрослая, Корантина! — Но как я ею стану, если буду только слушать и говорить лишь тогда, когда ко мне обращаются? Как я пойму, когда мне уже можно разговаривать самой? Оливье скривил губы, как будто вопрос причинил ему физическую боль. — Разумеется, вас жалеют, потому что вы девочка, — сказал он, не отвечая Коре. — Мой сын никогда не позволял себе такого. Я воспитывал из него настоящего мужчину, солдата и воина, и у меня в комнате всегда были свежие розги, вымоченные в воде. Он знал, что за малейшим непослушанием последует наказание, и оно будет суровым. — Но это ведь жестоко! — Кора приложила руку ко рту, её богатое воображение вмиг нарисовало худенького мальчика, который корчится и стонет от боли, безуспешно пытаясь вырваться из железной хватки Оливье, который неумолимо наносит ему один удар за другим, пока белая кожа не покраснеет и на ней не появятся кровавые следы. — Жестоко? Нет. Это справедливо. Люсьен всегда знал, что ему можно, а чего нельзя. Он знал, что нельзя безрассудно подвергать свою жизнь опасности, поддаваясь на уговоры друзей, особенно когда он был старшим в их компании. — Он, наверное, был очень послушным и никогда не нарушал правила? — дрожащим голосом предположила Кора. Последовавшая за этим кривая усмешка Оливье напугала её ещё больше, чем собственные фантазии. — Послушным? Да нет. Он регулярно нарушал правила — где-то раз в два месяца, и неизменно получал за это порку. — Это получается шесть порок в год! — быстро посчитала Кора. — А сколько ему лет? — Когда он уехал от меня, ему было семнадцать. Сейчас уже должен исполниться двадцать один год. — А сколько ему было, когда вы его впервые выпороли? — Кажется, лет семь. Он получил четырнадцать ударов — по два на каждый год жизни. У Коры комок подкатил к горлу, и она испугалась, что сейчас её вырвет. Она лихорадочно считала в уме — семнадцать минус шесть это одиннадцать лет жизни, да шесть порок в год... — Это шестьдесят шесть порок за всю жизнь! — воскликнула она, не в силах справиться с охватившим её ужасом. — Возможно, даже больше, — бесстрастно ответил дядя. — Но ведь он ваш сын! Это же жестоко! — она почувствовала, что на глазах у неё выступили слёзы, и дрожащей рукой смахнула их. — Именно потому, что он мой сын, и я обязан был воспитывать его. И я вовсе не жесток. После каждой порки, даже такой, после которой ему неделю приходилось спать на животе и завтракать стоя, я обнимал его, вытирал ему слёзы и говорил, что люблю его, несмотря ни на что, и он всегда останется моим сыном. Кора на миг представила, что её собственный отец, отхлестав ремнём или розгами беззащитную и хрупкую по сравнению с ним дочь, прижимает её к себе, утирает слёзы с её нежного личика, тонкими чертами схожего с лицом Эжени, и шепчет слова утешения, и ей показалось, что её и в самом деле вырвет от столь чудовищного лицемерия. Она не понимала, как это возможно, — намеренно причинить боль существу, которое ты любишь, существу маленькому и хрупкому, которое всецело зависит от тебя, а потом обнимать его и даже не просить прощения, а говорить, что сделал это из любви к нему! — Это ужасно! — выдохнула она. — Вы злой и жестокий человек, дядя! Неудивительно, что Люсьен за четыре года не написал вам ни одного письма! Он наверняка хочет забыть, что у него такой ужасный отец! Она перешла черту, это Кора поняла сразу. Глаза Оливье, уже давно потемневшие, вспыхнули злым огнём, он пружинисто распрямился и поднялся из-за стола с такой быстротой, что девочка испуганно отскочила. — Я слишком долго потакал вам, — в его голосе звенела сталь. — Таких высказываний о себе я не потерплю ни от кого, тем более от какой-то девчонки! — Извините, — прошептала Кора, хотя она не чувствовала ни малейшей вины за то, что только что сказала. — Извинения не принимаются, — его голос был холоден и строг, глаза метали молнии, и весь Оливье, стройный и вытянувшийся, сейчас был похож на обнажённый клинок шпаги. — Вы давно заслуживаете наказания, Корантина, и вы его получите. Если ваши родители не занимаются вашим воспитанием должным образом, им займусь я, — и он принялся расстёгивать широкий кожаный ремень, стягивавший его талию. — Нет! — взвизгнула Кора. — Вы не имеете права! Вы не мой отец! — Я ваш родственник и в отсутствие вашего отца отвечаю за ваше воспитание, — всё тем же холодным и пугающим тоном ответил дядя. — Так что будьте любезны подойти сюда, наклониться и задрать платье. — Ни за что! — задохнулась Кора. — Вы мне не дядя и не родственник, вы мне никто! Я всё расскажу отцу, он вызовет вас на дуэль и проткнёт шпагой! Мама... мама рассказывала мне про таких, как вы! Про взрослых мужчин, которые любят заглядывать под юбки девочкам... и снимать штаны с мальчиков! — ЧТО? — прогремел голос Оливье. — Да как ты посмела, как у тебя язык повернулся сказать такое, неблагодарная девчонка? А ну стой! Он рванулся из-за стола, но Кора проворно метнулась прочь из библиотеки, успев пожалеть, что дядю нельзя запереть там. Она стрелой пронеслась вниз по лестнице, не раздумывая, пролетела через череду комнат и выскочила на улицу. Сюзанны не было дома, да и будь она в замке, вряд осмелилась бы перечить грозному Оливье — в лучшем случае заслонила бы Кору, приняв удар на себя. Бомани был слишком стар и не смог бы противостоять дяде, к тому же требовалось время, чтобы его разбудить. Кора знала, что в крайнем случае может защититься магией, но мысль о последствиях, о том, что все узнают о её силе, пугала едва ли не больше, чем предстоящая порка. Нет, единственный путь к спасению лежал через небольшой садик, разбитый у подножия замка, и невысокие холмы, в лес! Там отец и мать, они помогут, защитят! Но дядя двигался слишком быстро. Пробегая через сад, Кора услышала за спиной тяжёлые шаги и поняла, что не успеет. Отчаянная мысль вспышкой молнии озарила её разум. Она метнулась к ближайшему кусту, вцепилась в гибкую ветку, рванула на себя, согнула изо всех сил, та затрещала и сломалась. С веткой в руках, вся дрожа от страха и гнева, Кора повернулась к Оливье, который уже торопливо шагал к ней, оставляя на влажной после дождя земле глубокие отпечатки. — Хорошо! — дрожащим голосом крикнула она. — Если вы хотите, чтобы я была наказана, я высеку себя сама! Она крепче сжала ветку в руках, размахнулась и через плечо огрела себя по спине. Лопатки вмиг обожгло болью, Кора охнула, но тут же нанесла новый удар, потом ещё, и ещё, и ещё... Вскоре вся спина горела, тонкое платье ничуть не смягчало ударов, а Кора сжимала губы и яростно моргала, пытаясь смахнуть слёзы. Всё новая и новая боль обжигала лопатки, поясницу, бока, и она боялась не выдержать, боялась, что боль пробудит в ней вспышку магии, той самой неподвластной дикой силы, которой мать отбросила своего несостоявшегося насильника, сломав ему шею. — Ну! Видите! — вскрикивала она в перерывах между ударами. — Я сама! Наказываю себя! Теперь вы! Довольны? — Прекратите этот фарс, девочка, — поморщился Оливье. Ремень он снова застегнул и теперь стоял, равнодушно наблюдая за дёргаными движениями Коры. — Так не пойдёт. Вам не удастся уйти от наказания. Боль должна быть достаточно сильной и исходить от взрослого человека, наставника, иначе... — Что здесь происходит? От резкого голоса Эжени вздрогнули оба — и Кора, и её дядя. Эжени почему-то вернулась пешком, незаметно пробралась сквозь кустарник и теперь вынырнула из ветвей, глядя на разыгравшуюся перед ней сцену с недоумением, страхом и гневом. — Дядя Оливье хотел меня выпороть, — выпалила Кора, боясь, что он опередит её и наговорит матери такого, что та потом не поверит дочери, — за то, что я ему нагрубила, а я решила выпороть себя сама. — Ваша дочь, Эжени, лишена всякого воспитания, — скривил губы Оливье, явно не испытывавший ни страха, ни чувства вины. — Она наговорила совершенно невозможных вещей про мои отношения с сыном, а потом попыталась сбежать от наказания, потом же устроила этот глупый фарс с поркой... Эжени ничего не сказала — только бросила взгляд на бледное перекошенное лицо дочери с блестящими от слёз глазами, на удручённо покачивающего головой дядю и бросилась в дом. Огорчённая такой реакцией, Кора повернула голову и с огромным облегчением услышала стук копыт. В садик вихрем влетел отец, ведя в поводу Ланселота, коня матери, спрыгнул с седла и бросился к Коре. — Что тут, чёрт возьми, творится? — он упал на колени возле дочери и пронзил холодным огнём глаз Оливье. — Как вы посмели наказывать мою дочь? — Я лишь взял на себя то, что из сострадания к девочке не могли сделать вы, — с потрясающим спокойствием ответил тот. — Вы совсем не воспитываете свою дочь... — Не ваше дело, как я её воспитываю! — Леон осторожно, стараясь не задевать спину, притянул трясущуюся дочь к себе. — Если вы посмеете хоть пальцем коснуться Коры, я не посмотрю, что вы мой гость и родственник Эжени! Я вызову вас на дуэль, убью и закопаю прямо здесь! В этом доме, чёрт побери, не место розгам, ремням, порке и прочей мерзости! С меня было довольно этого в детстве, на мою дочь никто не поднимет руку! Оливье, похоже, был обескуражен подобным заявлением, но прежде чем он успел что-то возразить, дверь замка распахнулась, и на пороге вновь появилась Эжени. В руке её сверкнуло что-то блестящее, она легко взлетела в воздух, коленями ударила куда-то в живот дяди, и он повалился навзничь, Эжени же, стоя на коленях, нависла над ним, подобно Немезиде, греческой богине мести. Глаза её сверкали, волосы растрепались, лицо пылало, с губ, покрасневших и распухших, словно она кусала их, слетали проклятья. Сверкающая в руке вещь оказалась огромным ножом-тесаком, который мать занесла над правой рукой Оливье, но тот сумел оттолкнуть её. — Вы с ума сошли! — прохрипел он, барахтаясь в грязи и пытаясь скинуть с себя Эжени, которая совершенно озверела и снова замахнулась тесаком. — Никто не смеет поднимать руку на мою дочь! — неестественно низким голосом прорычала она, не оставляя попыток отсечь Оливье руку, но тут сзади подлетел Леон и, схватив жену за запястья, потащил прочь. — Эжени, стой! Нельзя! — Пусти! — она билась в его руках с такой силой, что Кора поразилась, откуда в её хрупкой с виду матери взялась эта мощь. Выронив прут, она заворожённо переводила взгляд с родителей на Оливье, который сумел-таки подняться и, шатаясь, поспешно отступил. Костюм его был выпачкан влажной землей, как и выбившиеся из хвоста седые волосы, лицо побледнело, глаза потерянно бегали, губы дрожали, и Кору охватило внезапное мстительное удовлетворение от осознания, что он испуган, потому что произошло то, чего он не ожидал: кто-то равный дал ему отпор. — Что вы пытались сделать с моей дочерью? — крикнула мать, не оставляя попыток вырваться из рук мужа. — Вы хотели задрать ей юбку, так? Вы со многими маленькими девочками так делали? — Вы с ума сошли! — возмутился Оливье, на всякий случай отступая ещё дальше. — Я бы никогда... никогда в жизни... ничего подобного! Кто я, по-вашему, извращенец? — Если вам нравится бить маленьких детей, то да, — прохрипел Леон, пронзая его грозным взглядом и не разжимая железной хватки, которой он держал жену. — Он ничего со мной не делал! — осмелилась пискнуть Кора, чувствуя, что должна немедленно прояснить этот вопрос. — Ничего такого, о чём ты рассказывала, мама! Никаких ужасных вещей, которые мужчины иногда делают с девочками. Он мне ничего не сделал! — Или не успел, — выдохнула Эжени, бессильно обвиснув в руках мужа. Тесак выскользнул из её кисти и упал на землю, но Леон продолжал удерживать её, по-прежнему сурово косясь на Оливье. — Вы не имели никакого права воспитывать мою дочь и уж тем более наказывать её, — проговорил он. Грудь его ходила ходуном, дыхание было тяжёлым и хриплым, тонкий белый шрам на левой щеке, полученный давным-давно в схватке с нечистью, стал ярче. — Благодарите Бога, что вы не успели поднять руку на Корантину! — Я требую от вас немедленно покинуть мой дом, — добавила Эжени, прожигая дядю взглядом не менее яростным, чем её муж. — Не извольте беспокоиться! — Оливье ответил ей не менее злобным взглядом, нервно отряхнул костюм и неровной походкой зашагал к замку. — После случившегося я и сам у вас не останусь! Здесь творится чёрт знает что! Избаловали дочь, набросились на меня, словно в вас сам дьявол вселился... Ноги моей больше здесь не будет! — Ноги, может, и не будет, а вот рука точно останется, если вы продолжите в том же духе! — неожиданно резко хохотнул Леон. Кора тоже фыркнула, но тут же зажала рот ладошкой, устыдившись своего смеха. Оливье с диким видом обернулся на них, покачал головой и поторопился скрыться за дверью. Лишь тогда Леон разжал руки, позволив Эжени тяжело осесть на землю рядом с дочерью. — Он точно ничего с тобой не сделал? — первым делом спросила она, взволнованно заглядывая в лицо Коре. — Нет, — прошептала та, виновато опуская глаза. — Это я, всё я сама. Мне было так страшно, что он меня ударит! А ещё страшно, что моя магия вырвется, и дядя увидит это, и вам... — она осеклась и закончила совсем тихо, — придётся его убить. — Я и сейчас готова его убить! — сверкнула глазами мать. — Что ты с собой сделала, бедная! — она осторожно коснулась спины дочери, и та сдавленно охнула. — Тише, тише, — успокаивающе проговорила Эжени, — всё не так страшно. Крови вроде бы нет, да и платье должно было смягчить удары. — Прости нас, — Леон опустился на землю рядом с ними и обессиленно уткнулся лбом в плечо жены. — Мы не должны были оставлять тебя одну. Бросить свою дочь в замке наедине с чужим мужчиной — да мы оба просто обезумели! — Ну, он не совсем чужой, правда? — Кора робко погладила его по руке. — Он дядя моей матушки. И я была не одна, в замке ещё был Бомани, но он спал и, должно быть, не слышал ничего. — Зато теперь-то уж наверняка услышал! — с досадой воскликнула мать. — Мои крики были слышны во всём замке! Завтра на базаре будут судачить о том, как я выгнала из дома собственного дядюшку! — Посудачат — и перестанут, — отрезал Леон. — К тому же Бомани не из болтливых, ты ведь знаешь. А Сюзанны, я так понимаю, не было дома? — Она пошла навестить свою семью, — кивнула Кора. Она уже немного пришла в себя, сердце стучало ровнее, слёзы окончательно высохли, а голос окреп. Бросив взгляд на валявшийся рядом прут, она тихо произнесла: — Я просто хотела узнать, каково это... когда тебя порют. Дядя рассказывал, что порол своего сына Люсьена раз в два месяца. Я пыталась представить, что чувствовал бедный Люсьен. Это очень больно... а я ведь била через одежду и совсем несильно! Как же тогда больно другим детям, которых бьют постоянно? — Не думай об этом, — Леон с величайшей аккуратностью притянул дочь к себе, и Кора склонилась головой к его плечу. — Пока я жив, больше никто не посмеет ударить тебя, обещаю. — Тебя в детстве тоже били? — тихонько спросила она. — Да, хоть и значительно реже, чем раз в два месяца. Но по мнению господина де Брансона, этого оказалось недостаточно, чтобы выбить из меня наглость, — он криво усмехнулся. — Иногда я думаю: если бы я жил с отцом, бил бы он меня? — Леон поёжился, точно от порыва холодного ветра. — Вряд ли, — ответил он сам себе. — Анжелику он никогда не трогал. Да и вообще отец был не из тех, кто поднимает руку на слабых, тем более на детей, тем более на собственных. Доброту и хорошее отношение он ценил больше, чем какое-то там «воспитание»... Но если бы он поднял на меня руку, я наверняка бы сбежал из отцовского замка, каким бы большим и богатым он не был! Отцы нужны, чтобы заботиться о детях и защищать их, а не пороть за малейшую провинность! — Какая мерзость! — маму всю трясло. — Меня никогда не били, я была уверена, что этого никогда не случится с моей дочерью, и вот... Воистину, с нами случается то, чего мы больше всего боимся! И где? В самом сердце моего дома! Нет, ну какая гадость! — она передёрнула плечами. — Оливье — мерзкий, злобный, отвратительный человек... и самое ужасное в том, что он искренне считает себя правым! — Но всё плохое ведь уже позади, правда? — робко спросила Кора. — Ничего страшного больше не случится? Меня никто не выпорол, спина заживёт, дядя Оливье уедет и никогда больше не вернётся — ты его здорово напугала! — Да уж, твой нрав иногда бывает суров, — усмехнулся отец, к которому уже вернулось прежнее самообладание. — Кажется, последний раз я видел тебя такой злой... да, пожалуй, никогда. Ты так не злилась даже во время схватки с Корнелией! Даже когда разносила в пух и прах мою сестру и её друзей! — Ну да, я хотя бы не грозилась отрубить им руки, — Эжени криво улыбнулась. — Интересно, почему дядя Оливье стал таким жестоким? — задумчиво произнесла Кора. — Может, его самого тоже били, когда он был маленьким? — Я почти уверена в этом, — мать поджала губы. — Но это его не оправдывает. Я видела множество людей, которые пережили насилие и не стали чудовищами, — взять хотя бы твоего отца. — Боюсь, мои бывшие подчинённые с тобой бы не согласились, — хмыкнул он. Потом огляделся, взял с земли тесак, покосившись на жену, крепче сжал его в руке и легко поднялся на ноги. Эжени тоже встала, увлекая за собой дочь, которую она осторожно придерживала за руку. — Надо всё-таки проследить за тем, как этот... — отец едва сдержал бранное слово, — покинет наш дом. Вам лучше удалиться куда-нибудь подальше от тесаков и прочих острых предметов, — кивнул он жене. — Ты позаботишься о Коре? — Разумеется, я сейчас же займусь приготовлением целебной мази. Но на проклятого дядюшку я её тратить не собираюсь, так что лучше ему держаться подальше от меня и моих ногтей! — мрачно фыркнула она. — Я и без оружия способна причинить ему немалый вред! Кора послушно шагала вслед за матерью и отцом, чувствуя, как постепенно отступает сковывавший её страх. Спину всё ещё жгло, а колени слегка дрожали, но она чувствовала незримое тепло, обволакивающее её, тепло родных людей, которые никогда не причинят ей боли и не позволят, чтобы их дочери причинили боль чужие. Мама всегда твердила, что человек порой бывает хуже любой нечисти, и сегодня Коре пришлось убедиться в этом самой. Но в очередной схватке победу одержали её родители, и Кора уверенно шла за ними в замок, который скоро очистится от поселившегося в нём зла — оно сбежит, поджав хвост, оставив после себя лишь мрачные воспоминания и историю, которую они с отцом какое-то время спустя смогут со смехом рассказывать тёте Анжелике и её друзьям.