Снова

      — Ты… вышел из тюрьмы.       — И тебе не хворать, дорогой.       В воздухе будто взорвался газовый баллон. Баджи было потянулся к пачке сигарет, но побоялся, что здесь произойдёт взрыв, и оставил эту затею. Ханемия сидит перед ним, согнув ноги и пятками упираясь в перекладину между ножек стула, как в старые-добрые, когда они сидели здесь, пили чай и играли в игровые автоматы. Это всё превращается в осколок, покрывающий грудь множеством царапин, каждая из которых — воспоминание, и ещё немного, и Ханемия Казутора пробьёт этим осколком сеть его рёбер и доберётся до сердца.       И ведь оно беззащитно, болезненно уязвимо сейчас.       — Как насчёт затусить вместе у меня?       — Тора, я…       — Я знаю, что тебе похуй на наши отношения. И на меня.       Баджи хмурится. Вокруг него собираются тучи, а на скулах появляются желваки. Он резко дёргает головой, заставляя волосы хлестануть по щеке, и всё же достаёт из кармана пачку сигарет со старой зажигалкой.       — Поехали.       И он поджигает сигарету, затягиваясь терпким дымом. Похуй, пусть всё горит синим пламенем.       Дорога до дома Ханемии проходит в полной тишине с редкими переглядками. Светофоры, будто задерживая их, загораются красным каждый раз, когда их автобус подъезжает к пешеходному переходу. Им точно не стоило этого делать. Баджи обязан был развернуться, когда увидел знакомую макушку, но его внутренности уже набили битым стеклом, будто плюшевую игрушку. Самые большие осколки застряли в сердце и голове.       «Торе тоже больно»       Убеждает себя, скашивая взгляд.       «Он… не так спокоен, как кажется»       Ханемия не выглядит как тот, кому больно. Согнув одну ногу в колене, он поставил её прямо на сидушку кресла и уставился в окно, наблюдая за бушующим за окном ливнем. И нет, на нём не типичное спокойное выражение, он… улыбается. Баджи не хочет судить поверхностно — он вообще никак судить не хочет, — но эта улыбка кажется ему безумной и изломанной, будто мелкое зеркальное крошево, отражающее его расколотую на кусочки личность и душу.       Знает ли Баджи, на что подписывается? Прекрасно знает.       Но он не понимает, зачем соглашается на это уже в который раз. Так происходило всегда. Когда-то Баджи отдал все свои накопленные деньги, чтобы Казутору выпустили под подписку о невыезде, потом тот вышел из тюрьмы и совершил непоправимую ошибку. Тогда их отношения превратились в Ад. Он больше не видел в том, что находилось рядом с ним, Ханемию Казутору. Он не видит и сейчас, говоря откровенно, но… Баджи хочет помочь в последний раз.       — Так и будем молчать?       — Да.       Это не тот разговор, который хочется выносить в люди. Они обязательно поссорятся. Это напугает всех вокруг, потому что ссорятся они не словами и даже не криками — они дерутся, ломая носы и пачкая всё и всех кровью. Казутора расцарапает ему лицо, словно дикий, непокорный кот, а Баджи разобьёт ему губы, которые раньше лелеял, как высшую драгоценность, но ни капли об этом не пожалеет.       Ханемия, как всегда, понял его без слов, смиренно кивнув.       — Как хочешь. Было бы интересно.       «Конченный адреналиновый наркоман»       Баджи уже не видел смысла оправдывать Казутору всем подряд: психическим расстройством, травмами, обстоятельствами и так далее по списку. Найти тысячу и одно оправдание мог и сам Казутора, но сделает ли это легче? Нет. Баджи нихуя не будет легче.       Ему будет легче, только если Казутора выплюнет лёгкие у него на глазах...       …чуть-чуть легче.       Им приходится пробежаться под ливнем. Они оба вспоминают то, как целовались под таким же, когда всё было хорошо, и нельзя точно сказать, кому из-за этого больнее. Их ботинки отбивают старый порог. В квартире Казуторы пахнет пылью и всё выглядит нетронутым, заброшенным — так, будто здесь кто-то когда-то жил, но резко пропал, оставив все вещи на месте.       Что с его родителями?..       Баджи не задаёт вопроса вслух, пусть тот и начал его волновать с первых же мгновений.       Они мирно раздеваются, мирно идут мыть руки, мирно проходят на кухню…       И он буквально видит, как у Казуторы срывает крышу. Ханемия толкает его к стене, хватает за ворот и смотрит с такой болью, что у Баджи все внутренности переворачиваются вверх дном.       — Тора… Тора, прекра-!       Он не успевает договорить, потому что в его губы вжимаются настойчивым поцелуем. Баджи противно – противно и больно, и он не думает головой, когда отталкивает Казутору подальше от себя.       — Немедленно прекрати это. Я не чувствую к тебе ничего.       — Ты не пришёл бы сюда… если бы не чувствовал!       — Мне, сука, жаль тебя. Ты вызываешь у меня жалость, Тора.       Трудно сказать, правда ли это. Баджи знает, что больше не хочет отношений с ним, но их отношения всё ещё имели ценность для него, пусть в них уже и не было любви. Баджи твёрдо уверен в том, что с него хватит, и уверен он в этом ещё после битвы Вальхаллой, где выжил лишь чудом. И то потому что… под нож заместо него кинулся другой человек.       Лицо Ханемии меняется стремительно, будто щелчок фотоаппарата. Оно искажается детской, но сильной обидой.       — Ты… предал меня, да?... — спрашивает потерянно, и в прошлом Баджи бы не выдержал, прижал его к себе, чтобы спрятать и успокоить. — Ты…       — Подумай, кто из нас кого предал. Иди лечись, Тора.       — Не зови меня так!       На пол летит кружка, которая разбивается рядом с его ногами, цепляя голень и разрывая штанину. У Баджи будто красная тряпка перед глазами появилась, и каждое неловкое движение может разозлить его.       И Казутора делает это движение.       «К хуям»       Когда Ханемия летит на него, впечатывая в лицо кулак, Баджи делает удар снизу, в живот, заставляя того закашляться. Отхаркнув порцию солёной крови, он кинулся ошалелым зверем, подбавляя отточенных ударов. Казутора ни капли не отстаёт — у них обоих разбиты губы, у Ханемии рассечена бровь и весь пол заляпан кровью. Их ноги изодраны из-за осколков ёбаной кружки, которая была разбита ещё в самом начале.       — Ненавижу…       Баджи криво усмехается, показывая кровавые зубы.       — Надеюсь, тебе стало легче, Ханемия.       Казутора не хочет его видеть. Он прижимается спиной к стене, не заметив, что обои тоже были заляпаны брызгами. Его лицо залило потом и кровью, которая текла из рассечённой брови.       — Иди отмойся и вали нахуй из моего дома, Баджи Кейске.