boxes

×

Лучше бы это закончилось до того, как началось. Шарль не хотел признавать, что часто об этом думал — куда чаще, чем следовало бы.  В этом, в конце концов, не пряталось никакой уж слишком большой трагедии: далеко не каждый человек находил своего человека. Что куда важнее: далеко не каждый пробивался в большие гонки. Не просто в формулу даже, а в Феррари.  Это звучало как несбыточная мечта. Это и была она. Всего каких-то пять лет назад.  Всего каких-то пять лет назад, а помнилось как вчера. И болело тоже. Всего каких-то пять лет назад. Моргнуть только.  Всего каких-то пять лет назад, когда умирал отец, он только мог надеяться. Но — долгая и упорная работа все-таки окупалась; Шарль носил на себе россо корса; мир привносил крупицу справедливости в общее царство хаоса. Взамен требовал заплатить.  Поначалу все казалось достаточно понятным, пускай и не простым: лезть из кожи вон на турнирах по картингу, быть вежливым, улыбаться шире, лгать. Формула три, юниорская академия. Проглатывать свою гордость перед теми, кто влиятельнее, но не позволять продавить окончательно; продавать себя дороже и с наценкой, не бросать слов на ветер — обольщать, но не обещать. Формула два. Чемпион. Собирать вокруг себя внимание, спонсоров, публику. Строить репутацию, создавать имидж. Принимать награду, молча глотать слезы после: папа, ты меня видишь? Ты ведь мной гордишься? Новая надежда Форца Феррари. Тот, кого они так долго ждали. Избранный.  Шарль в равной мере это любил и ненавидел.  Поначалу все казалось достаточно понятным, пускай и не простым — но года шли, а подковёрные интриги становились предсказуемыми, движения отработанными и отточенными. Он знал эту игру, играл в нее на автомате: уровень за уровнем, встреча за встречей, прием за приемом. Иногда думал, что терял себя; иногда не думал, что знал себя когда-либо вообще.  Но все это — сплетни, контракты, карусель сдержанных полукивков и кокетливо сощуренные глаза — необходимые жертвы, чтобы осуществить свою мечту.  Шарль осознавал, на что шел: та самая сделка с совестью — пролитая кровь, без которой не обходились крупные победы.  Иногда он ею захлебывался. Иногда хотелось орать, потому что хватит, слишком. Все было нормально, терпимо.  Время летело незаметно. Его четвертый сезон подбирался к концу, середина октября отгремела двадцатичетырехлетием, шумной вечеринкой и теплыми объятиями матери. На его счету хранились тринадцать подиумов и две победы. Неплохой результат.  Но не для Шарля.  Ему было двадцать четыре. Он никогда не видел своего соулмейта. И никогда не видел его следов.  Он существовал где-то там, Шарль был уверен. Не потому, что наивный (ага, еще чего), а потому, что мир пестрел палитрой красок. Черно-белое — это если еще не или уже все. Лоренцо, его старший брат, первые три года своей жизни видел только серый. Так рассказывала мать.  На следующий день, как умер отец, она проснулась в таком же монохроме сама.  Нет. Шарль видел цвета, сколько себя помнил. И сколько себя не помнил, скорее всего, тоже.  Они должны были встретиться хоть раз. Об этом орала любая научно выверенная статистика. Как минимум тогда, когда проявился индивидуальный окрас следов. Согласно его медицинской карте, Шарль стал оставлять отпечатки где-то в тринадцать. Он никогда их не видел, потому что предназначались они другому. Но его не искали. А если и искали, то не нашли.  Они не встретились. Ни в тринадцать, ни в четырнадцать, ни в пятнадцать; ни два, ни четыре, ни восемь лет спустя. Они не встретились.  Костер надежды — кусачий, необузданный, нестерпимо палящий — скомкался до спичечного языка пламени. Затем и вовсе потух. Шарль не надеялся больше и не ждал. Его карьера — шумная, амбициозная — не позволяла надолго оставаться наедине с собой. Помогала забыть и забыться.  На время.  В коротких перерывах между нескончаемыми тренировками, интервью, пиар-кампаниями, медиа, фан-встречами и гонками он все равно думал. Жизнь имела тенденцию забирать у него самых близких: сначала крестный, потом отец. Он старался не питаться иллюзиями — Феррари приняли его так отчаянно и желанно, потому что это место принадлежало Жюлю. Но Жюль разбился на трассе в Сузуке, а Шарль стал новой надеждой. Их бесконечно сравнивали. Перебирали все «а что если» и «а если что».  Эти мысли он старательно паковал в коробку, заматывал крышку скотчем и кидал в небытие. Но она всегда находилась снова, снова разодранная и вскрытая.  Жизнь имела тенденцию забирать у него самых близких и не давать возможности узнать свою судьбу.  Иногда спать не получалось совсем. Особенно, в дождь или грозу. И тогда Шарль думал, что ему суждено остаться одному. Отец, крестный, предназначенный — самая безжалостная цена, которую он заплатил за перспективу стать чемпионом.  Лучше бы это закончилось до того, как началось. Шарль не хотел признавать, что думал об этом вообще. 

×

Шарлю двадцать пять. На его счету двадцать четыре подиума и пять побед. По сравнению с прошлым сезоном — прогресс нереальный.  Как бы да, но нет. До летнего перерыва у него были все шансы на чемпионство. Он и боролся: они с Максом меняли первые и вторые места каждые выходные. Идеально отлаженная машина летала только так. Стратегически верные решения, быстрые пит-стопы, талант Шарля, упорная работа команды — ну вот, казалось бы, оно, тот самый момент. Звезды сошлись.  Шарль купался в адреналине и эйфории от побед, во внимании и обожании, в аплодисментах и похвале.  Новая надежда Форца Феррари. Тот, кого они так давно ждали. Избранный. Наконец-то все эти приписанные регалии стали оправданными.  Наконец-то — стал оправдывать себя. Спустя почти десять лет он снова сошелся колесо к колесу с Максом — гонялся не за ним, а с ним. Стал действительно угрозой, достойным противником.  Август обещал отдых и новые силы. Шарль должен был стать быстрее, продуктивнее, лучше, если хотел урвать кубок у Макса.  О, как же он этого хотел. И не только он.  В летний перерыв Феррари принесли улучшения в архитектуру его неуловимого F1-75.  Эти улучшения оказались чередой неудач, которые обернулись битвой не за чемпионство, а за второе место в рейтинге.  Окончание его пятого сезона в формуле осело горечью на языке. Почти, он почти смог, но недостаточно.  Шарлю двадцать пять. На его счету двадцать четыре подиума и пять побед. Он все еще не встретил своего человека.  После того, как возможность получить кубок выскользнула из его рук, об этом вспоминалось чаще, чем хотелось бы.  Как будто бы это хоть что-то объяснило. Как будто бы это было молчаливым подтверждением его неудач. Дурацкие коробки. Сколько бы раз в них эти навязчивые мысли ни утрамбовывал, сколько бы слоев скотча ни клеил, как бы далеко ни заталкивал, а они все равно возвращались мятыми и вскрытыми.  Просто Шарль знал, что это неправда.  Потому что Макс только что выиграл свой второй титул. Ему тоже было двадцать пять. И он тоже, как и Шарль, никогда не встречал своего соулмейта. 

×

В середине декабря Болонью поливали дожди и кутали туманы. Из признаков зимы и приближающихся праздников — разноцветные огни, красно-белый декор витрин и рекламные надписи о Рождестве.  Шарль обычно любил Италию, потому что Феррари. Сейчас, находясь на ежегодной церемонии награждения, именно поэтому ему хотелось сбежать. Италия не казалась теперь такой уж дружелюбной, ласковой и гостеприимной. Она не светила солнцем, не шептала легенды о предначертанности будущих побед.  Шарлю не нужна была терапия. Ему нужно было выйти раз на раз с этой вашей клятой предначертанностью. — Макс, какие планы на Рождество? Как обычно?  Шарль слышит короткий полувздох слева от себя.  Никто не любил вопросы о личной жизни. Тем более, вопросы с подвохом, которые особенно смелые репортеры пытались пропихнуть под шлейфом невинной заинтересованности. Фальшивки-обманки.  Его и Макса, как единственных одиночек, оставшихся в паддоке, стабильно спрашивали несколько раз за сезон — не появился ли кто? Их пиар-команды так же стабильно устраивали брифинг, где посекундно расписывали что и как стоило отвечать. Вежливо, корректно, с сохранением репутации. Как будто бы за столько лет не выучили.  Ну то есть, Шарль-то да, а Макс — это Макс. У него с прессой были особенные отношения и репутацию он носил весьма и весьма… Своебразную. Слишком прямолинейный. Слишком честный.  Грубый. Неадаптированный.  — Пляж, семья, — Макс как всегда звучит непреклонно. — Я думаю, вы бы первыми узнали, если бы у меня что-то поменялось, да?  Раздается сухое покашливание.  — Хорошо, насчет завершающей гонки сезона, в Абу-Даби… Завершающий гвоздь в крышку гроба. Даже вспоминать не хочется. Второе место — ну неужели, спустя столько-то сходов и техпроблем — напоминание о том, что могло бы быть реальностью.  Но ею не стало.  Боже, еще ничего не началось, а уже болит голова. Перед награждением и ужином их обязывали проходить раунд коротких интервью. Основной фокус, безусловно, на чемпионе, но из Макса шок-контент не вытянешь — весь материал для заголовков он отдает, когда катает гран-при.  Поэтому центр внимания на Шарле, конечно же. Тем более, это Италия. Местные журналисты его обожают.  — Шарль, какие планы на Рождество? Как обычно?  Он проглатывает непрошенную ухмылку. Наверное, стоило бы чувствовать себя задетым таким вопиющим непрофессионализмом — они даже не удосужились переформулировать вопрос.  — Монако, семья, — Шарль неопределенно ведет рукой. — Потом, наверное, Альпы. Так что да, как всегда. Рождество — мой любимый семейный праздник.  Как будто бы он виноват, что новомодные течения превратили его во второй День Святого Валентина, только для соулмейтов, исключительно.  Его Рождество — это домашняя еда, поцелуи в лоб от матери, теплый ужин и истории братьев. Память об отце. Запах костра и ели. И никак не торжество соединенных судьбой.  — А как отмечаете сегодняшний вечер?  На периферии он замечает, как Макс дергает плечом. Отчасти Шарль ему завидует — благодаря своему не самому доброжелательному имиджу, тот получает всего один личный вопрос. И то, Макс редко отвечает что-то вразумительное, только когда в хорошем настроении. Сегодня ему вручают кубок. Поэтому обошлось.  К сожалению, пуля, от которой уклонился Макс, летит в Шарля. У них это так всегда, но с прессой везет особенно. Феррари отлично его натренировали, он себя тоже — корректный, приемлемый, приятный. Любимец публики.  Он собирается ответить, что празднует с командой — рассыпаться в искренних благодарностях за слаженную работу и поддержку в этом сезоне. Сквозь это рвется: вас не должно волновать, с кем я отмечаю и сплю. Он собирается ответить, позволяет себе продлить паузу еще немного, пока она не успела стать неловкой — чтоб собраться с мыслями, сфокусироваться.  — Я не совсем понимаю, как эти вопросы связаны непосредственно с нашими достижениями.  Шарль прикусывает язык. Макс опережает его на долю секунды.  Как и всегда.  Когда подходит очередь Чеко, тот шутит, что Рождество тоже планирует отметить с семьей. У него есть жена. Они нашли друг друга по следам, когда им было пятнадцать. 

×

Перед тем, как выйти на сцену, Шарль ловит Макса за рукав пиджака. Хмурится.  — Знаю, ты мог бы и сам, — тот осторожно высвобождается из хватки. — Меня он просто выбесил.  Шарль кивает. Он знает, что Макс знает.  Давно уже не случалось, чтоб Макс недооценивал Шарля — этим исписаны первые страницы ранних и давно забытых глав их истории, тянущейся со времен картинга. С тех пор они повзрослели, поумнели (сомнительно, но окей) и перебесились. Научились учиться друг о друге и друг у друга. По крайней мере, Шарль точно. Он надеялся, что и Макс тоже.  В мире Макса все просто: ему почему-то легко говорить, что думаешь и чувствуешь. Или так просто кажется.  Но одно остается неизменным: он всегда был уверен в Шарле. Пожалуй, даже больше, чем сам Шарль.  Чеко возвращается закулисы. В его руках блестит трофей за третье место. Третье — это не так плохо, это похвально; это добрался, выкарабкался, смог.  Шарль слышит свое имя. Второе место. Уже не третий, но еще и не первый.  Недостаточно.  — Прости, — говорит Макс, но в его голосе нет жалости. Он никогда его не жалел. Он понимал. Это не об инциденте с прессой, Шарль знает. Когда он делает шаг вперед, с его локтя неуловимо слетают кончики чужих пальцев.  Он даже не заметил, как они там оказались. Когда Макс успел.  Шарль никогда не замечал, а потому всегда проигрывал. 

×

В нем почти неприличное количество просекко. Почти что, потому что это все-таки торжественная гала, официальный прием. Здесь не нальют столько, чтоб накидаться, даже за красивые глаза и даже если очень хочется. Шарль проверял.  Но, в общем-то, никто не запрещает уйти пораньше. Для этого, правда, надо хотя бы прождать часа полтора с окончания награждения, надо же сохранять рамки приличия.  Когда Шарль проверял минуту назад, прошло всего тридцать. Минут, не часов, хотя ощущалось как часов. Вот Макс бы сразу ушёл, если бы хотел. Но у него не было на это причин. Не сегодня.  Радовало только одно: Шарль нашел заныканный между пожарной лестницей и дальними туалетами выход на небольшой балкончик. Крытый, уютный, незаметный.  Ночь путалась в сизом тумане. Тухли вялые огни фонарей. Под ногами жирными тараканами пробегали автомобили. Моросило.  Высокая влажность заставляла вдыхать через раз, и перед глазами у Шарля иногда рябило и кружилось черно-белыми пятнами. Почти неприличное количество просекко услужливо напоминало, что черно-белое — это если еще не или уже все.  Отличный балкон, прекрасный. Жаль, что не у кого попросить сигарету — Шарль обычно не курит, но по таким поводам за милое дело.  Это хорошо, что не у кого попросить. Здесь его искать не будут. Место укромное, незаметное. Никто не решится сюда зайти, дверь слишком- Она хлопает. Шарлю в шею ударяет гремящая духота.  — Какие планы на Рождество? Как обычно? — спрашивает Макс.  Шарль проглатывает ругательство и прикрывает глаза. Ну кто ж еще. Если б кто-то додумался толкнуть самую неприметную дверь во всем двухэтажном околодворце, то только он.  Иногда ему казалось, что они сталкивались друг с другом против своего же желания. В другие дни… Не казалось.  Сегодня был один из таких дней.  Шарль кидает невнятный взгляд в сторону Макса; молча радуется, что ему на глаза до сих пор не попался кубок — должно быть, его передали уже команде. Это замечательно, иначе бы он не...  — Я останусь.  Макс не спрашивает, а жаль.  Он встает рядом, их плечи касаются. Это очень узкий балкон. — Только если есть прикурить, — Шарль все равно оставит последнее слово за собой. В его влажную раскрытую ладонь приземляется серебряный портсигар. Сверху ложится тяжелая зажигалка.  Наверное, если бы он попросил чего покрепче, то у Макса нашлась бы фляга. Или, еще лучше — пакетик снега. В Италии как раз его не хватало.  Весь мир в руках чемпиона.  Шарля подташнивает, когда он делает первую затяжку. Беспокойная рука вновь возвращается к вышитой эмблеме на костюме, ноготь поддевает крепко вогнанные в ткань позолоченные нити — Феррари не упускали возможности продать свой бренд. Тем более, когда у бренда было такое лицо.  Первые они курят молча. Вторую — напополам, но Шарль всё равно старается избегать чужого взгляда.  Он не хочет выглядеть еще более жалко, чем есть на самом деле. Не хочет спрашивать, не хочет говорить. Не хочет сочувствия; тем более, от Макса. Но тем не менее:  — Как ты думаешь, будет ли еще… — Да, — Макс не дает ему закончить, как будто бы только и ждал. И на этот раз Шарль ему благодарен. — Конечно.  — Ты не можешь быть таким уверенным, — он давит слабую улыбку. Нельзя так просто заряжаться надеждой.  — Могу, потому что это правда.  — Почему?  Все же приходится посмотреть Максу в лицо. Его взгляд — океанские ледники, огонь энтузиазма, непоколебимая целеустремленность — всегда режет без ножа.  Шарль его ненавидит.  Но в эту игру всегда играют двое, поэтому он бьет с удвоенной силой в ответ. Надеется, что Макс сдастся первым. Он всегда надеется.  — Потому что ты теперь знаешь, что это такое, — Макс выкуривает последнюю и сминает между пальцами, омытыми моросящим дождем. Сбрасывает вниз. Мерзко.  Глаза он не прячет.  — Что? — голос почему-то проседает.  Шарль знает, о чем речь, но все равно хочет, чтоб Макс произнес вслух. Чтоб это стало подтверждением его мыслей, а не очередной помятой коробкой. Чтоб обрело смысл.  Тяжесть. — Теперь знаешь, что это такое, стоять на вершине, — услужливо продолжает Макс. — И теперь всегда будешь искать любую возможность, чтобы туда вернуться.  Живот предательски поджимается. Это правда. Шарль всегда был голодным до побед, но теперь…  — Я сделаю все, чтобы это случилось как можно скорее, — он обещает это им обоим, хотя Максу никакие обещания не нужны.  Я сделаю всё, чтоб признал свой проигрыш, свою слабость. Чтоб ты мной восхищался. И неважно, что Макс выглядит так, словно он уже.  Внезапный порыв ветра царапает разгоряченные щеки — Шарль внезапно понимает, что давно перестал ковырять эмблему на своем пиджаке, а рука Макса снова у него на локте. Снова неуловимо, снова незаметно.  Он отводит взгляд.  Проигрыш.  Они вместе, наедине. В нем почти неприличное количество просекко, Макс тоже явно не трезв. Это опасное сочетание.  Они стараются избегать таких ситуаций. Пересекаются если не по работе, то всегда в компаниях общих друзей и знакомых. Потому что ничем хорошим это никогда не заканчивается.  Гребанные коробки. Эту, по скромному мнению Шарля, стоит не просто забыть, а уничтожить. Сжечь.  О том, что они все-таки не одни, напоминают лишь приглушенные звуки праздника за спиной и скрип шин по скользкой брусчатке.  Шарль позволяет себе вздох, когда Макс убирает руку. В сумраке его выжженные ладони ничем не отличаются от обычных. Ночь поглощает цвет, текстуру и шрамы. Жаль, что не убирает боль.  — Ты никогда не рассказывал, как это произошло, — он не знает, зачем это спрашивает. Закусывает щеку и жмурится, готовясь к невидимому удару.  Заткнись, молчи, заткнись. Это непохоже на них, они о таком не говорят.  Молчание — вот его долгожданная пощечина.  Еще одна — и самая главная — причина, по которой пресса не слишком уж драконила Макса с вопросами про соулмейтов: у него не просто его не было. Он не мог его иметь. Физически.  Официальная легенда гласила, что Макс стал жертвой несчастного случая, едва ему исполнилось тринадцать. Макс и жертва. Смешно.  Его гоночный карт замкнуло — спонтанное самовозгорание. Кожа на ладонях и пальцах полопалась моментально; была содрана и стерта в злом огне. Руки и Макса спасти успели. Но цвет — нет.  Макс лишился отпечатков. Он не оставлял больше следов. И не видел чужих. Он утерял сакральную связь, по которой мог бы найти своего предреченного; стал аномалом — таких в мире насчитывалось от силы пару тысяч. Все их считали глубоко несчастными, поголовно жалели.  Обреченные на одиночество. Недолюбленные судьбой.  Макс сделал всё, чтобы все, кто его из-за этого жалел, пожалели снова. Что жалели в принципе.  Их ситуации были разные, но все равно — Макс его понимал, понимал всегда лучше всех. Понимал, каково это — когда мир разноцветный, но рядом никого нет.  — Мне тогда только исполнилось тринадцать, я где-то в тех датах должен был проявиться и, наверное, проявился.  Плечо у Макса теплое. Шарля от внезапно нарушенной тишины пробирает дрожь.  — Впрочем, я никогда об этом уже не узнаю, — приглушенный смешок растворяется в ночи; звучит противоестественно легко. — Я тогда пришел третьим второй раз подряд. К тому же, они были в процессе развода. Он и так, мягко говоря, не был доволен, а тут я. Я и разочаровывающий результат.  Макс старательно подбирает слова, что для него странно. Вокруг него и о нем сейчас все странно, и дело не в просекко. Это сложно описать: как будто они провалились в параллельную реальность, где ты до конца не осознаешь, что тебе это не снится. И ты вроде бы и тут, и там, и везде. Шарлю против воли хочется как-нибудь поддержать, но еще больше — убежать. Он не должен здесь быть. Он не должен был это спрашивать.  Его ладонь дрожит, когда ложится Максу промеж лопаток. — Он считал, что меня это будет отвлекать от прогресса, оно уже якобы отвлекало, — снова душераздирающая давящая пауза. — Карт действительно замкнуло, проблема с аккумулятором, капот раскалился прям докрасна.  — Нет, — в ужасе шепчет Шарль. — Он не… Макс снова смеется, почти сумасшедше, неправильно. Качает головой.  — Он держал мои ладони, чтоб я не вывернулся. Я должен был досчитать до тридцати, не сбиваясь. Три раза я сбивался. Потом он сжалился. Воняло там, конечно, капец.  Почти неприличное количество просекко стоит у горла. Вместе со слезами, Шарль чувствует. Он вдавливает ладонь Максу в спину. И это, пожалуй, единственное, на что он сейчас способен.  — Но его можно понять, знаешь.  Не знаю, хочется заорать Шарлю.  Нельзя, хочется вопить до хрипа.  Нельзя это понять.  Тебе было всего тринадцать. Никакой нормальный родитель бы не сделал то, что делал с тобой он. Чтоб этот ублюдок сдох. Макс всегда его пытался оправдать. Не ради сохранения несуществующей отцовской чести, а чтоб самому не слететь с катушек.  Самое ужасное, что в глубине души Шарль знал. Это было очередной погребенной коробкой. Он помнил, как Макс пропустил остаток сезона, помнил, каким вечно злым был Йос. Помнил, как он не боялся поднимать и голос, и руку.  А еще — помнил, как в ночь несчастного случая, слышал не просто вопли, доносящиеся из гаража неподалеку, а мольбы о пощаде.  Он думал, что ему показалось. Надеялся.  Но с Максом, как показывала практика, любые надежды умирали очень быстро.  — Я иногда думаю, что он был прав.  — У тебя два чемпионства не поэтому, а вопреки, — тут молчать уже не получается, потому что это бред.  Макс был упертым и талантливым. Он посвящал формуле всего себя, убивал машину, выжимал в ноль, раз за разом оказываясь на вершине. И это не заслуга Йоса.  — Может, если бы у меня был кто-то, то я бы не был таким одержимым.  — Да кому ты врешь, — Шарль закатывает глаза. — К тому же, у Льюиса семь титулов и есть соулмейт.  — С которым он не общается. Они друг другу чуть глотки не порезали, когда были вместе.  — И тем не менее, — Шарль зачем-то настаивает. Защищает не только Макса, но и себя.  Хотя, если так подумать, когда последний раз в этом спорте победителями становились счастливые?  Дальше они молчат. Потому что молчать — это безопасно. Так Шарль хотя бы уверен, что не сболтнет лишнего.  Они расходятся только тогда, когда решают проверить время. С момента, как было тридцать минут, прошло полтора часа.  Вместе с Максом. Наедине. Без происшествий.  Не так уж и много, но для них это почти рекорд.  Когда они расходятся, Макс просит написать, когда Шарль доедет до отеля.  Он соглашается, но, конечно же, не пишет. Потому что это непохоже на них. Они так не делают.  Шарль долго не может заснуть. Ворочается, думает. Во всем обвиняет просекко. В номере холодно. Холоднее, чем было на том балконе. Отчетливо слышно, как в окно барабанит дождь.  Это откровение Макса, как и прошлые, отправляется в очередную коробку. Такие коробки Шарль сначала долго хранит, пока их не пожрет плесень, и только потом выбрасывает.  Потому что Макс — это Макс. По-другому с ним никак.  Лучше бы оно закончилось до того, как началось.