Разбуди меня от этого сна

«Зачем мы это сделали?» — спрашивал себя Жан. Его взгляд рассеянно скользил по отчету: строгие ровные линии слов докладывали об успешном завершении дела, оставляя кошмары безмолвно вплетенными между строк. И правда, зачем? Разве не было другого выхода, разве бессмысленная жертва Честера оставалась последним вариантом из множества других? Ответ лежал у Жана перед глазами. Отчет о закрытом деле — сияющая сторона медали, которая никогда не покажет, как тяжело было на самом деле. Сколько недель их отдел пытался вывести банду «гробовщиков» на чистую воду, пока окончательно не сформировался план ловли на живца? Сколько нервов оказалось истрепано на планерках перед капитаном Прайсом, сколько бессонных ночей им пришлось провести на улицах города, по уши зарывшись в остывшую могильную грязь? В отчете этому если и было уделено внимание, то лишь на самую малость — так, чтобы плавно перевести тему от одного к другому. А Жан, к сожалению, мастерски умел переводить тему. Поэтому в отчете о кошмарах Честера не было ни слова. * Честер проснулся в поту посреди глубокой темной ночи. Не было ни крика, ни шумного вздоха, ни суматошной попытки сорвать с себя насквозь мокрое одеяло — мертвецам, в общем-то, не положено одеял, — а только невидящий взгляд в потолок и попытка вспомнить, где он находится. Честеру почему-то казалось, что он в полном одиночестве лежит в гробу посреди церкви, вокруг царит могильный холод и любой посторонний шорох выдаст его перед неуловимой бандой, и лишь несколько томительно долгих минут спустя он сумел прийти в себя. Здесь, в этом доме с тонкими стенами и шумными соседями, люди научились не обращать внимания на чужие крики. Если бы он остался ночевать в отчем доме, мать наверняка пришла бы из соседней комнаты проведать его, положила бы теплую сухую руку на взмокший лоб и пообещала бы, как в детстве, отогнать все его кошмары. Честер откинул одеяло в сторону и вздрогнул, чувствуя, как мокрая майка неприятно липнет к телу. Тонкая ткань быстро высохнет, воспоминания о кошмаре развеются, дрожь в конечностях утихнет, но, увы, затаенный страх никуда не денется, вернувшись к Честеру на следующую ночь, или через день, или через неделю, и снова крик застрянет в глотке, пока мучительное чувство удушья не пройдет. Поджимая пальцы на босых ногах, Честер вытащил из шкафа слегка запыленный халат и завернулся в него как в кокон. Тепло пришло не сразу, пропахшая сигаретным дымом и кухонной гарью ткань нагревалась медленно и неторопливо, заставляя Честера дрожащими руками сжимать ее до треска. На кухне зашумел закипающий чайник, громыхнуло открытое для проветривания окно, зазвенела вытащенная из шкафа чашка, и только потом Честер догадался взглянуть на часы. Пять пятнадцать, время для самого сладкого утреннего сна — если бы у Честера, конечно, еще оставалось желание пойти спать после недавнего кошмара. Запахло свежезаваренным зеленым чаем. Демоны отчаянно скреблись где-то на улице, напоминая соседских собак. Честер хмыкнул, чувствуя, как перепутались причина и следствие, и сделал первый глоток. Жар чая отогнал опостылевший холод, ревашольский воздух наполнил легкие, вытесняя едкий запах церковного ладана, и улыбающийся лик Долорес перестал стоять перед глазами. Светлые волосы, светящиеся легкие, неописуемая красота, самым краем затронутая талантливым художником, — вытеснив из памяти Ее сияющий святейший образ, Честер забыл и собственную ошибку: на иконах светоч Долорес Деи никогда не улыбалась. Первые рассветные лучи скользнули по подоконнику, возвещая о рождении нового дня, и Честер захлопнул окно. * — Возьми выходной, если плохо себя чувствуешь, — сказал Жан таким тоном, будто просил передать соль или салфетки за обедом. Будто для него это была обыденная, ничего не значащая вежливость, произнесенная лишь для того, чтобы заполнить паузу в разговоре. Честер знал, что Жан так на самом деле проявляет искреннюю заботу. — Видок у меня не очень, да? — он глупо рассмеялся и забрал у Жана папку их нового с Торсоном дела. — Что меня выдало?  Наверное, во всем были виноваты огромные круги под глазами, как у запойного алкаша, с одним лишь отличием от перечня бравых алкоголиков, что Честер никогда не напивался в слюни — кроме того дня, когда на негнущихся ногах вышел из церкви после поимки «гробовщиков». Или, может, здесь опять сработала фирменная викмаровская чуйка, особенно хорошо натренированная на помощь другим людям (но не самому себе). — Твои руки. — Жан опустил взгляд вниз, и Честер наконец заметил, что утренний тремор вернулся. — Ну надо же. Он крепче сжал папку, пытаясь избавиться от дрожи. Здесь не помешало бы крепкое ругательство, для того чтобы выразить эмоции, а неловкая шутка помогла бы перевести тему, однако Честер продолжал молча пялиться на лицо Жана. Темные волосы, нахмуренные брови, стальной блеск серых глаз, уродливые оспины, особенно хорошо заметные на свету, — ни одна часть не напоминала изящества Ее Невинного Святейшества. Вот только образ раздраженного полицейского намного лучше, по мнению Честера, подошел бы для иконы. — Честер. — …Что? — даже одно-единственное слово мгновенно приблизило его к панической атаке. До церкви Честер не знал, что способен на такое многогранное проявление эмоций, но, видимо, ночь в гробу перед ликом Долорес наконец пробудила в нем общечеловеческий страх смерти. Не самый полезный навык, если быть честным. — Пойдем. Жан увел Честера из освещенного солнцем коридора, провел мимо ряда кабинетов и спустился к кладовке, в которой патрульные по вечерам гоняли чаи. Крепкий черный чай с каплей коньяка легко мог поправить пошатнувшиеся нервы, а сон на сваленных в кучу тюках с запасной формой помогал не хуже разговора по душам, хоть и спину после него ломило неимоверно. — Это лишнее, Вик, — Честер изобразил почти не вымученную улыбку, но всё же покорно сел на стул. Подумал немного и положил на стол папку. — Какой коньяк в восемь утра? Мы же не какие-нибудь прославленные Маллены, чтобы нам всё сходило с рук. Жан обернулся вместе с чайником и взглянул на Честера сверху вниз. Ему хотелось что-то сказать — наверняка что-то одновременно едкое и заботливое, как умел в их отделе только Жан, — слова практически срывались с его губ, но в итоге получился только огорченный вздох. — Завали хлебальник, пожалуйста, — Жан разлил кипяток по кружкам, затем вытащил из потайного ящика бутылку алкоголя, разбавляя напитки, — и пей свой чай. Глядя на то, с какой целеустремленностью Жан «лечился» вместе с ним, Честер понял, что кошмары из гробов и витражей снились не только ему. На самом деле это было до глупого логичным: кто сказал, что за последние несколько месяцев только Честеру пришлось изрядно пострадать? Мысль об этом заставила Честера почувствовать себя немного легче, а затем его настигло запоздалое сожаление. Коньячный чай едва не ушел не в то горло, и Честер постучал себя по груди, откашливая воду. — Слишком крепко, — придумал он быстрое оправдание и, сделав еще один глоток, отставил кружку. — Мы с Торсом всегда полегче его делали, так что пощади заварку, Вик. Жан подпер голову рукой и посмотрел на суетливого Честера. Отличий от прежнего рыжего забияки не было практически никаких, но явно не чай и не коньяк послужили причиной положительных изменений.  — М? Ты что-то сказал? — Честер остановил болтовню и неловко улыбнулся. Ему показалось, что он пропустил какую-то обращенную к себе реплику.  — Нет, ничего, — Жан мотнул головой и выпрямился. — Давай я налью еще воды.